Текст книги "Дядя Жора. Электрик (СИ)"

Автор книги: Валерий Сопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15. Изумруд богини Иссиды

В которой главный герой обменивается с атлантом по правилам Атлантиды – изоленту, плоскогубцы и берцы сорок шестого размера на шкуры и громадный изумруд из головы атлантической богини, по случаю вспоминая, что за двадцать пять лет не подарил Тамаре ни одной ювелирной вещи.

Дядя Жора потом, когда лежал на шкурах и пытался заснуть, никак не мог уложить услышанное в голове.

Огонь в костре прогорел до углей. Ахмед, по своему ритуалу, скрылся куда-то в дыру и сказал, что пойдёт «прошастать по округе» – он, объяснил Жека, ночью спать вообще не любит, ходит, караулит, иногда добывает. Жека, помешав в углях, разлёгся на шкуре по ту сторону костра и почти сразу засопел.

А Дядя Жора лежал. И не спал.

На каменном выступе у дальней стены белел череп саблезубого тигра, и в темноте, в свете последних углей, его клыки казались живыми. Над пещерой, где-то снаружи, в чёрном лесу, изредка раздавались тяжёлые шаги – кто-то проходил, кто-то фыркал, кто-то вдалеке протрубил низко, нечеловечески. Лизка, подумал Дядя Жора. Лизка такого хозяина бы не одобрил. Лизка с ним такого хозяина бы не разделил.

Он думал о Тамаре. Думал о том, что у его Тамары в Глухове сейчас, может быть, ровно то же самое октябрьское утро, что обычно. Что сейчас она встаёт, ставит чайник, идёт во двор кормить кур. Что у её матери, может, простуда, и Тамара возьмёт у соседки малиновое варенье. Что у Лизки, по уму, должна давно кончиться вся каша в миске, потому что Дяди Жоры не было – он знал – уже один день; может, и больше, время тут шло как-то иначе. Что у Городецкого на Банковой Жора отчётливо предчувствовал, висит сейчас в углу коридора прозрачный жильчик в сюртуке с цепочкой и шепчет что-то непечатное в спину профессору, который читает за столом. Что профессор не слышит. Что Жора больше не слышит. Что – никто.

И ещё он думал о Жекиных словах. Что Земля у каждого – своя. Что у его Земли, по показаниям атланта, ничего не утонет. Что Тамара у него останется. Что Лизка не сгорит. Что Жорка Коваленко родится у себя и встретит Тому Сидоренко у себя на школьном вечере. И пойдёт за неё, в две тысячи двадцатом, серебряный, скажем, юбилей, и они, может, ещё съездят на море.

«Хорошо, – медленно подумал Дядя Жора. – Хорошо. У меня-то, выходит, всё своим чередом. Только меня там сейчас нет. Только меня – здесь».

И с этой почти умиротворённой мыслью он наконец уснул.

* * *

Под утро ему приснилась Тамара.

Тамара во сне стояла у плиты в Глухове, что-то помешивала в кастрюле, повернулась, увидела его. И сказала – таким же простым, ровным, чуть усталым голосом, каким всегда говорила: «Жора. Ну где ж ты ходишь, Жора. Я ужин сварила». А он хотел сказать ей, что не ходит он, что его сюда занесло, что он в первобытной пещере, что ужин уже ел оленьим плечом, – но во сне рта у него не было. Он стоял и смотрел. И Тамара, поняв что-то по его лицу, опустила половник и тихо, очень по-домашнему добавила: «Ладно, Жора. Ладно. Будет – приходи. Я никуда не денусь».

И от этой её фразы, и от слова «приходи», и от того, что она не делась никуда, – у Дяди Жоры, спящего на шкурах в первобытной пещере под Чумацким Путём, потеплело в груди.

И эта теплота держалась с ним до самого утра.

Утро в первобытной пещере наступает не так, как утро в борщаговской хрущёвке. В хрущёвке оно наступает с холодильника, который вдруг ровно загудел в коридоре, и с того, как в доме напротив открыли форточку. А тут утро наступило с того, что Ахмед, со своими двумя с половиной метрами, шумно ввалился в пещеру через нижнюю дыру, тяжело сел у входа на корточки и положил на пол что-то длинное, влажное и серебристое, в полтора Жориных роста.

Жека уже сидел у обновлённого костра и разделывал на каменной плите вчерашние остатки оленины. Дядя Жора, проснувшись, не сразу понял, где он. Стенки каменные, костёр, череп саблезубого тигра напротив – вспомнил. Сел.

–С добрым утречком, – сказал Жека, не оборачиваясь. – Ахмед нам сегодня тут осетра приволок. С пяти утра ходил. Полтора метра, не меньше.

–Метр шестьдесят, – гордо уточнил Ахмед. – Я измерил. Старый осётр был. Хитрый. Я его за хвост поймал.

–За хвост? – недоверчиво переспросил Дядя Жора, разглядывая лежащую у входа гигантскую рыбу. – Это как – за хвост?

–А так, – Ахмед показал ладонью, как голой рукой ухватывает рыбу за хвост. – Я в воде стоял. По пояс. Долго. Тихо. Он подплыл, мокнуть. Я его – хвать. И на берег.

–На обед уха, – заключил Жека. – Сейчас Ахмед очухается, и пойдём вчетвером – то есть втроём, ты Жора с нами тоже пойдёшь – на отмель. Там у нас остроги стоят. Возьмём ещё пару, помельче, на жарёху. А пока – завтрак.

* * *

После завтрака – а ели они вчерашнюю оленину, оставшуюся в углях, с горячими сухими корнями, которые Жека достал из-под камня (он их там томил всю ночь), и запивали всё это слабенькой холодной брагой, кисловатой и приятной, – Дядя Жора решился.

–Жека, – сказал он. – Ахмед. У меня к вам разговор. По-деловому.

–Слушаем, – кивнул Жека.

–Я тут у вас, по вашим словам, не на постоянку, – медленно начал Дядя Жора. – Может, через час меня заберут, может, через сутки. Не знаю. У меня с этим проклятием новые правила, я ещё не освоился. Но если, не дай Бог, я тут ещё неделю провисну – мне без вас тут не выжить, я понимаю. Вы меня приютили, накормили, и Жека рассказал такое, что в голове ещё долго будет крутиться. Я вас должен отблагодарить. По мужицким правилам. Не за чай и оленину – за то, что меня вообще услышали, а не съели. Не каждый бы.

–Да ты не дури, Жора, – нахмурился Жека. – У нас тут с этим строго. Гость – это гость. Это даже Ахмед знает.

–Это я знаю, – кивнул Ахмед.

–Не отказывайтесь, – спокойно сказал Дядя Жора. – Я знаю, чего у меня с собой. Вот эта сумка. – Он подтянул свою потёртую сумку с инструментом, поставил на шкуру перед собой. – Сейчас покажу.

И – медленно, одно за другим, – он стал вынимать из сумки своё нехитрое богатство.

* * *

Сначала он вынул отвёртки. Все. И большую, шестигранную, с резинкой на ручке, ту самую, которая ночью была у него вместо оружия; и тонкую отвёртку-индикатор, с маленькой неоновой лампочкой в прозрачной рукоятке, по которой он умел определять, где фаза, а где земля; и набор шести отвёрток поменьше – крестовые, плоские, разной длины, разной ширины. Жека, увидев индикатор, сначала равнодушно смотрел, потом – присмотрелся, поднял брови, протянул руку. Дядя Жора отдал.

–Чёрт меня дери, – пробормотал Жека, повертев индикатор в пальцах. – Жора. У тебя ещё лампочка-неонка работает.

–Так а почему ей не работать.

–Двадцать три года я тут не видел ни одной работающей лампочки, – с уважением сказал Жека. – Двадцать три года. Этой штучке надо беречь нести место в музее.

–Возьми, – сказал Дядя Жора. – Бери. На память.

–Не возьму, – твёрдо сказал Жека и вернул ему индикатор. – Жора, друг, я тебе говорю. Это твоё. Этим ты дома работаешь. И вообще – лампочка тут не загорится без сети, а сети тут нет. Это, считай, такая же реликвия, как у тебя в моём музее, в Доме с химерами на Банковой, – Жека вдруг улыбнулся. – Это место я хорошо помню, Жора. Я там в детстве жил, через дорогу. Так что – береги. У тебя там она светится. У меня здесь – нет.

Дядя Жора положил индикатор обратно.

Потом он вынул плоскогубцы. Чёрные, тяжёлые, с обрезиненными ручками. Ахмед при виде плоскогубцев заинтересованно потянул шею.

–Это что?

–Это, Ахмед, – серьёзно сказал Дядя Жора, – называется плоскогубцы. Этим, во-первых, можно крепко взять что-нибудь твёрдое и не дать ему вырваться. Во-вторых, ими можно резать. Тут вот – кусачки, видишь? – и Дядя Жора показал. – Ими можно перекусить проволоку, кость, мелкую палку.

Ахмед взял плоскогубцы в свою лапищу, и они в его руке стали выглядеть как игрушечные ножницы. Попробовал – щёлк, щёлк, щёлк. Глаза у Ахмеда стали – Дядя Жора честно сказал бы – детские.

–Это сильно, – оценил Ахмед. – Очень сильно. Это вещь.

–Бери. На пользу. У тебя они работать будут.

–А у тебя? – спросил Ахмед.

–А у меня их в гараже на Борщаговке ещё трое таких лежит. Бери, друг. Бери.

И только Ахмед, не спуская глаз с плоскогубцев, бережно положил их рядом с собой, как Дядя Жора вынул следующее.

Моток.

Чёрный, твёрдый, скрученный туго, как маленький бублик, кольцом. С внешней стороны – гладкий, блестящий. Дядя Жора положил моток на шкуру и посмотрел на Ахмеда.

–Это, Ахмед, – сказал он, – называется изолента.

–Что?

–И-зо-лен-та. – Дядя Жора, не торопясь, нашёл кончик. Отлепил. Размотал немного. Прозрачно-синяя матовая лента, гладкая, ровная, чуть липкая с одной стороны. – Видишь – лента. С одной стороны – клеится. С другой – не клеится. Можно ею что угодно к чему угодно прилепить. Можно намотать. Можно склеить. Если у тебя сломалась палка – обмотал место сруба этой штукой, и палка снова целая. Если у тебя порвалась шкура – обмотал, и снова не рвётся. Если...

Дядя Жора замолчал. Потому что увидел лицо Ахмеда.

Лицо у Ахмеда было – Дядя Жора потом признался самому себе – как у мальчишки, которому показывают первый в его жизни мобильный телефон. Глаза распахнуты. Брови приподняты. Челюсть приоткрыта. Громадные ручищи замерли в воздухе, словно боясь притронуться.

–Это, – медленно и почти беззвучно сказал Ахмед, – это, мужик. Это – то самое.

–Чего то самое? – растерянно спросил Дядя Жора.

–Это то самое, что мне в Атлантиде во сне снилось. Иногда. Очень редко. Чёрная лента, которой можно всё. Я её во снах видел. Я думал, это богиня Иссида мне показывает. А она, выходит, у тебя в сумке.

Дядя Жора, понимая, что попал не по адресу, а угодил прямо в религию, осторожно ответил:

–Бери, Ахмед. Это, считай, божественное. Тебе.

Но Ахмед, как ни странно, не схватил моток сразу. Он сел поудобнее, скрестил под собой ноги (этакий пещерный медитатор-каратэка ростом с трамвай) и серьёзно сказал:

–Жора. Я тебе так не возьму. Это вещь большая. Это – обмен. У меня для тебя есть, чем заплатить. И заплачу. Слышь, Жора. Ты на чём вообще одежду носишь? У тебя на куртке какие-то узоры, какие-то блестящие штуковины, какие-то нитки железные. Это – реликвия. Это, мужик, по нашим временам – драгоценность. Я тебе предлагаю обмен. Изоленту – мне. А я тебе – шкуры. Полный комплект первобытной одежды. Тёплые, проверенные, ни одной дырки. Я тебе свою летнюю отдам, ту, что почти не носил. У меня вторая ещё есть.

–Ахмед, – мягко вмешался Жека. – Ты, прежде чем менять, посмотри. У человека куртка-то – городская, не для тундры. Может, ему в его городе она нужнее.

–Жека, – серьёзно ответил Ахмед. – Эту куртку Жора в городе купит ещё сто таких. А мне такой моток ленты не появится у меня в гостях ещё двенадцать тысяч лет.

* * *

И тут Дядя Жора понял, что Ахмед прав.

Он понял это по-мужицки, очень спокойно. Действительно – Жора куртку себе на Борщаговке купит. Действительно – на Борщаговке у него таких изолент будет ещё столько, сколько надо. А Ахмед сидеть тут двенадцать тысяч лет – и эта лента у него будет один моток. И всё.

–Ахмед, – сказал он, – я лучше тебе изоленту просто так подарю. От души. Потому что я тебя слышу и думаю – да, тебе она тут нужнее, чем мне там. А шкуры... шкуры, я подумаю.

–Так не пойдёт, – твёрдо сказал Ахмед. – У нас в Атлантиде так не пойдёт. Подарок – это уважение. Без обмена – это унижение. Ты мне даришь – я тебе дарю. Тогда мы оба сильнее. Так у нас правило было.

–Слушай атланта, – заметил Жека. – Он у нас, между прочим, прорицатель четвёртого посвящения. Чувствует. Бери шкуры. И, я думаю, ты прав, что и куртку тут лучше оставить. Тебя сейчас отсюда дёрнет, ты в город свалишься в шкурах – посмеются, но согреешься. А куртка у меня тут поработает.

Дядя Жора подумал. Подумал ещё. И – кивнул.

–Лады, мужики. Обмен.

* * *

Из угла пещеры Ахмед вытащил два туго свёрнутых тюка. Развязал. И начал доставать.

Сначала появилась длинная шкура серого зверя – Дядя Жора потом понял, что волка, – с мехом мягким, плотным, не пахнущим ничем, кроме чистой шкуры и каких-то местных трав, в которых её, видимо, выдерживали. Шкура была сшита крупными жильными нитками так, что получалось нечто между плащом и накидкой, с прорезью для головы и широкими рукавами без локтей.

–Это – главное, – пояснил Ахмед. – Поверх всего. Как у тебя куртка.

Потом он вытащил рубаху – из шкуры помельче, мягкой, серенькой. Тоже сшитую жилами, грубо, но честно.

–Это – внутри. Под главное.

Потом штаны. Тоже шкурные. Тёплые. Длинные. На одной завязке у пояса.

–Это, понятно, нижнее.

И, наконец, обувь.

Обувь была не пара чувяк. Обувь была две мешковатые штуки, похожие на чуни – большие куски шкуры мехом внутрь, с длинными ремешками, которыми их полагалось приматывать к ноге, как мама приматывала ребёнку валенки в детском саду. Дядя Жора, посмотрев на эти чуни, мысленно усмехнулся. Это были не его берцы сорок шестого размера. Это были чуни.

–Ну, – сказал он, – давайте мерить.

И в этот момент Ахмед, посмотрев на его берцы (а они у Жоры стояли возле шкуры – он их с вечера снял, когда устраивался спать), впал в особое состояние. Лицо у него стало серьёзным. Глаза погрустнели. Он смотрел на Жорины берцы – крепкие, чёрные, со шнурками, на толстой рифлёной подошве, сорок шестого размера, с круглыми носами, на каждый – Дядя Жора, помнится, отдал в каком-то магазине у метро шестьдесят пять гривен в позапрошлый год, – смотрел Ахмед на эти берцы так, как смотрит мальчишка на чужой велосипед, которого у него никогда не будет.

Жека поймал этот взгляд. Хмыкнул.

–Ахмед, ты что, – мягко спросил он, – ты на ботинки Жоры смотришь?

–Угу, – горько подтвердил Ахмед. – Сильно смотрю. Это, мужик, – повернулся он к Дяде Жоре, – у тебя за обувь – это царь. Это в Атлантиде только жрецы первого посвящения такое носили. У нас сапоги были – кожа варёная, специальный мастер делал, год работы. А у тебя – лучше. Я вижу.

–Они у меня сорок шестого, – сказал Дядя Жора, и в этот момент в голове у него начала шевелиться одна простая, очень ясная мысль.

Ахмед, ростом за два с половиной метра, ногу имел – Жора скосился – где-то под пятидесятый. Берцы Жорины ему точно не на нос. Но... Дядя Жора прикинул. Сорок шестой – это, в общем-то, мужицкий хороший размер. У Ахмеда, видать, ноги к телу несоразмерные – у атлантов, может, такое бывало. Сорок шестой ему сядет не как чуни, но и не на босу ногу. Стопу, в общем, накроет. И ходить можно. И вода в них не зайдёт.

–Ахмед, – медленно сказал Дядя Жора, и поднял с пола свои берцы. – Слышь. Бери.

–Чего?

–Берцы бери. К изоленте. Я в твоих чунях похожу. Они мне в самый раз будут – я в них, как огурец в бочке.

Ахмед замер. Потом – Дядя Жора потом долго рассказывал – у атланта, у двухсполовинойметрового, двух– или трёхсотлетнего, бессмертного, видавшего конец Атлантиды, переплывшего полпланеты, прошедшего полконтинента, обнулявшегося раз в полвека, прорицателя четвёртого посвящения, – у этого Ахмеда у самого в глазах что-то блеснуло. Может, просто отблеск костра, поскольку Ахмед моргнул быстро.

–Жора, – сказал он тихо. – Так нельзя.

–Можно.

–Так, Жора, это... это не обмен. Это – больше.

–Нет, – мягко сказал Дядя Жора. – Это обмен. Я тебе изоленту и берцы. Ты мне шкуры и... – он посмотрел вопросительно на Ахмеда, – и что-то от себя. По правилу Атлантиды. Тогда мы оба сильнее.

Ахмед сидел и смотрел в пол. Потом медленно поднялся, тяжело прошёл в угол пещеры, к каменной полке, где лежал кожаный мешок с камнями. Постоял там. Подумал. Развязал мешок. Достал – Дядя Жора видел только спину, – что-то одно. Завязал мешок обратно. Вернулся к костру.

В кулаке у Ахмеда лежал тот самый огромный изумруд. Из головы богини Иссиды.

* * *

–Слышь, Жора, – серьёзно сказал Ахмед, протягивая ладонь. – Возьми. От души.

Дядя Жора смотрел на ладонь. На зелёный, светящийся изнутри огнём костра камень. У него в висках стучало.

–Ахмед, – сказал он. – Слушай. Это ж...

–Это ж зелёная стекляшка, – невозмутимо ответил Ахмед. – Мне она ни к чему. У меня в мешке таких ещё штук пятнадцать. И если что – у меня там, в Индокитае, в храме, который я нашёл, – там ещё гора этих стекляшек. Жекин Юрка туда сходит, привезёт. У меня в Атлантиде в храмах боги полные камней были. У меня к этим камням, мужик, особого почтения нет. У нас была поговорка: камень – это богово, а сапоги – это человеческое. Сапоги, Жора, важнее. Сапоги – это то, на чём человек ходит. А камень, он лежит. Сапоги – это вещь, которой цены нет. А камень – это бирюлька.

–Я в твоих понимаю, Ахмед, – медленно сказал Дядя Жора. – Я тебя понимаю. Только у нас, в нашем веке, это не бирюлька. У нас за это даже не дом, а целая улица купить можно.

–Так ты возьми, мужик, – добродушно сказал Ахмед. – Я ж тебе сказал – у меня их много. Возьми и в свой век неси. Если уж тебя там обратно повезут – пусть с тобой и стекляшка эта поедет. Если, конечно, повезут.

Дядя Жора собирался уже сказать «нет». И уже было поднял руку, чтобы вернуть камень. И – остановил руку.

Потому что в эту секунду он подумал о Тамаре.

Он подумал о Тамаре, которой он за двадцать пять лет совместной жизни – двадцать пять лет, считая с того июньского выпускного на Владимирской горке, – не подарил ни одной ювелирной вещи. Никогда. Тамара носила обручальное кольцо, недорогое, тонкое, тоненькое (он по бедности тогда покупал самое простое в «Юбилейном», и оно ей кругло легло). Ещё у Тамары была золотая цепочка от родителей, та самая, выпускная, она её до сих пор иногда надевала. И – всё. На каждый их юбилей, на Восьмое марта, на день рождения Дядя Жора покупал ей что-нибудь полезное и тёплое – то платочек, то домашние тапочки, то ту же шубу, которая обещанная, не куплена. Ювелирки – ни разу. Тамара не просила. Тамара была не из тех, кто просит. Но один раз, лет десять назад, Тамара, увидев у соседки тёти Раи серьги с маленьким зелёным камешком, сказала очень между прочим: «Знаешь, Жора, у меня в жизни ни разу настоящего камня не было. Так, чтоб настоящий. Не пластмассовый». И больше об этом не упоминала. Никогда.

А Дядя Жора это запомнил.

Сейчас, на шкуре у первобытного костра, перед атлантом, протягивавшим ему изумруд из головы богини Иссиды, Дядя Жора это вспомнил очень ясно.

–Беру, Ахмед, – сказал он тихо. – Беру, друг. От души. Спасибо тебе. Я этот камень одной женщине отвезу. Если, конечно, меня туда вернут.

–Хорошее дело, – одобрил Ахмед. – Стекляшка хорошая. Иссида была светлая богиня. Она этой женщине счастья принесёт.

Дядя Жора аккуратно завернул изумруд в чистую тряпочку, которую достал из своей сумки (он там держал чистую тряпочку для протирки контактов), потом завернул её во вторую, поменьше, и положил во внутренний нагрудный карман – туда же, где лежал латунный швейцарский ключик.

И ему почему-то показалось, что эти два предмета – латунный ключик и тряпочка с изумрудом – там, в кармане, прекрасно поладят. У них было что-то общее. Оба они – открытое сокровище, которое ещё, видимо, должно сыграть.

* * *

Берцы Ахмед надевал – Дядя Жора потом признался Жеке, что это было одно из самых трогательных зрелищ, какие он за свою жизнь видел.

Атлант сел на шкуру, подобрал под себя огромную ногу, развязал свою чуню (внутренняя обувь у него была из тонкой шкуры, что-то вроде мягкого мокасина), осторожно, как ребёнок, обувающий новую обувь в первый школьный день, всунул ногу в Жорин ботинок. Ботинок сел почти впору – пятка у Ахмеда, конечно, упёрлась в задник, но не до боли; нога у атланта оказалась широкая, но не настолько, чтоб распирать. Зашнуровал – Ахмед быстро схватил, как шнуруется, Дядя Жора показал один раз. Встал. Сделал несколько шагов по пещере. Лицо у него осветилось.

–Жека, – сказал Ахмед. – Жека! Ты посмотри, что это такое. Это ж – пол! Я ногу на камень ставлю, а ноге – мягко!

–Подошва, Ахмед, – мягко объяснил Жека. – Это называется подошва. Из резины. У них её, понимаешь, на двадцать первый век делают.

–Мне ходить теперь – праздник, – заявил Ахмед, делая ещё круг по пещере, шумно стуча подошвами. – Я в этих сапогах, мужики, ещё пятьсот лет хожу. Если они столько проживут.

–Проживут, проживут, – заверил Дядя Жора. – Они у меня вторые. Первые мне жена в восемьдесят восьмом купила, я в них пять лет на работу ходил. Так что эти, у которых ты сейчас, носить будешь долго.

Жорины бывшие чуни, наоборот, ему пришлись великоваты – пришлось затянуть верхние ремешки потуже, и всё равно стопа в них болталась, как огурец в большом банке. Но ходить можно. И, в общем, тепло. Шкура внутри была мягкая, как тёплый кот.

Жорина куртка осталась с Жекой. Жора снял её, аккуратно сложил, передал. Жека принял молча, с уважением. Куртка ему была впору – у Жеки и у Дяди Жоры оказался один размер. Жекина рубашка-самотканка перешла на Жору, поверх неё – серый ахмедов плащ-накидка. На голове у Жоры осталась его кепка.

В таком виде – в первобытных шкурах, в чунях, в кепке, с потёртой сумкой через плечо – Дядя Жора, надо сказать, представлял собой зрелище. Шкуры на нём сидели мешком, кепка торчала какой-то нелепицей, а в кармане у плаща где-то лежал, прижатый к сердцу, мобильный, индикатор и зелёный изумруд из головы атлантической богини.

–Ну ты теперь, Жора, – добродушно подытожил Ахмед, оценив его взглядом, – ты теперь, считай, наш. Местный. Не отличить.

–Ага, – кисло согласился Дядя Жора, оглядывая себя. – Местный. С кепкой и Nokia.