Текст книги "Не продавайся (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Игорь резко повернулся ко мне так, будто я предложил притащить к нам домой труп с базара и уложить его в сушилке.

– Ты охренел, Валер? Какой детдом?

– В больницу нельзя, – отрезал я. – Здесь бросить – тоже нельзя. Так что в машину его. Быстро.

На секунду Игорь замер, зло глядя мне в лицо. Видно было, как у него в голове сразу лязгнули все мысли разом: детдом, взрослый бандит, кровь, ночь. Если спалят – нам конец. Но спорить дальше времени уже не было. Сзади Шмель глухо хмыкнул, будто хотел что-то съязвить, но вместо этого только сильнее сжался и едва не сложился пополам.

– Давай, – рявкнул я. – Подхватил.

Игорь выругался себе под нос и сунулся с другой стороны. Вдвоём мы затолкали Шмеля на заднее сиденье. Он сначала зацепился ботинком за порог, потом всё-таки ввалился внутрь, сел боком, упёрся головой в стекло и начал дышать коротко, держась на чистом упрямстве. Куртка на боку темнела всё сильнее.

Игорь хлопнул дверью и повернулся ко мне, злым сдавленным голосом прошипел:

– Если сдохнет у нас, ты понимаешь вообще че потом будет?..

– Понимаю, – сказал я.

Он ждал, что я ещё что-то добавлю, объясню, начну успокаивать, но мне сейчас не до того было.

– Ладно… – процедил он. – Я сам поведу…

Сначала Игорь сам сел за руль. Видно было, что хочет показать: справится, без лишних разговоров и моих команд. Он дёрнул ключ, мотор схватил с натугой, машина тронулась рывком и тут же заглохла. Игорь сквозь зубы выматерился, снова крутанул зажигание, но по тому, как он вцепился в баранку, как дёрнулась у него нога, я понял: так мы далеко не уедем.

– Сдвигайся. Я сам.

Игорь уставился на меня.

– Ты ж не водил ни разу.

– Сдвигайся давай, – сказал я. – Некогда.

Он ещё секунду смотрел, не понимая, что происходит, но сзади тяжело, с присвистом, дышал Шмель, и спорить тут было уже не о чем. Игорь нехотя дёрнулся в сторону, освобождая сиденье.

Я сел за руль. Машина была не новая, коробка люфтила, сцепление брало туго и высоко, а руль ходил тяжелее, чем я привык, но это всё равно был руль. Под ладонями всё сразу стало простым и понятным.

Я снова повернул ключ. Двигатель отозвался хрипло, но уверенно. Мягко выжал сцепление, поймал момент, и машина тяжело тронулась, прокатилась по щебню и вырулила от ворот.

Только после этого я коротко глянул на Игоря. По его лицу уже было видно: он услышал достаточно. И слово «стволы» мимо него не прошло. А теперь ещё и раненый Шмель лежал у нас на заднем сиденье, и назад дороги уже не было.

Игорь тут же развернулся назад, проверяя через мутное стекло двор, ворота и тёмный просвет, из которого мы только что вылезли.

– Давай тихо, – бросил он. – Только без рывков.

– Без тебя знаю, – сказал я и вывел машину со складского пятака.

Первые метры дались паршиво. Педаль сцепления шла туго, с неприятным усилием, и в одном месте я всё-таки отпустил ногу резче, чем надо. Машина дёрнулась. Сзади Шмель ударился плечом о дверь и коротко, зло зашипел, будто ему ножом добавили.

– Аккуратнее, мать твою, – процедил Игорь.

– Смотри по сторонам, а не учи, – бросил я.

Машина снова пошла ровно. Щебень под колёсами быстро закончился, под днищем глухо отозвался разбитый асфальт, и мы выкатились к выезду из складов.

Вот тут Игорь сразу напрягся. Я это даже боком увидел: пацан остолбенел, ладонь легла на торпедо.

Впереди мигали синие отблески. У ларьков стоял УАЗик, рядом маячили двое ментов и тормозили машины выборочно.

– Только не в лоб едь, – зашипел Игорь. – Там мусора.

Я и сам уже видел. Если сунуться прямо, нас могли и не остановить. А могли махнуть жезлом – и вся наша ночь кончалась в три секунды. Кровь на сиденье. Взрослый раненый волчара сзади. Мы вдвоём рядом. Дальше можно было уже не придумывать…

Слева шёл узкий проезд между гаражами и бетонным забором. Я крутанул руль – машина качнулась, подвеска недовольно заскрипела, правое колесо бухнуло в яму так, что нас всех тряхнуло, и сзади Шмель снова глухо матюкнулся.

– Нас заметили? – спросил Игорь, не оборачиваясь.

– Пока нет.

Он обернулся и прищурился, стараясь выжать из мутного окна хоть что-то полезное. Несколько секунд молчал, и эти секунды тянулись неприятно долго. Машина шла по тёмному проезду, цепляя фарами гаражные двери и стену забора. Где-то в стороне истошно лаяла собака.

Потом Игорь коротко бросил:

– Сзади фары. Одна машина свернула после нас.

– Уверен? – спросил я, глянув в зеркало.

– Нет, – огрызнулся Игорь. – Но нравится мне это ещё меньше, чем Шмель на заднем сиденье.

Я не ответил. Проезд вывел нас к дворам с мокрым асфальтом, с детскими качелями и с редкими окнами, где ещё горел свет.

Игорь резко повернулся ко мне, даже забыл на миг про стекло и про фары сзади.

– Ты хочешь с ним кататься, пока из этого братка сзади вся кровь вытечет?

– Я хочу не привести к нам никого. Разница есть.

Игорь зло выдохнул, но спорить дальше не стал. Потому что разница и правда была. Если бы мы сейчас на нервах рванули прямо к детдому, а за нами шёл хвост, то привезли бы под нашу крышу не только Шмеля, но и всех, кому он был нужен. А сзади на сиденье лежал не мешок картошки. С ним в комплекте уже ехали стволы, Волки, татары и всё остальное дерьмо.

Шмель на заднем сиденье сдавленно зашипел, потом снова затих, только дышал тяжело, с коротким присвистом.

Я нырнул в ещё один поворот, потом в другой. Дворы менялись один за другим: песочницы, ржавые ракеты, бельевые верёвки, лужи, чёрные стволы тополей. На одном балконе висел ковёр, на другом тускло горела лампочка, у подъезда стояла лавка, мокрая после вечерней сырости. Всё было обычное, дворовое, сонное – и от этого только злее чувствовалось, что мы тащим через эту нормальную ночь совсем не нормальную тему.

На одном коротком участке я даже погасил фары и пустил машину накатом под тенью тополей. Колёса тихо прошуршали по мокрому асфальту.

Игорь вглядывался назад, почти прилипнув к стеклу.

– Не вижу… Походу, отстал. Или это вообще не он был…

Я снова включил фары и вывел машину на боковую улицу. Там было пусто. Только у круглосуточного ларька маячили двое мужиков в олимпийках, один смолил, второй держал в руке стеклянную бутылку с пенным, и оба даже не повернули головы в нашу сторону. Малолетки за рулем в девяностый – событие не из разряда вон.

Вдалеке мигнул трамвайный свет, потом исчез за домами. Ментов больше не было видно.

– Теперь к детдому? – с облегчением спросил Игорь.

– Теперь – да, – сказал я. – Мы точно оторвались.

Я сильнее сжал руль. До детдома ещё надо было доехать. А потом ещё спрятать у себя взрослого раненого братка так, чтобы не поднять на ноги весь корпус и не подарить Зинаиде инфаркт до утра.

К детдому мы подкатили с выключенными фарами. Я заранее сбросил скорость, дал машине докатиться на холостом ходу и затормозил только у самого поворота к хоздвору.

Мотор хоть и тарахтел, но я слышал шорох веток и видел тёмные окна корпуса, в которые я несколько секунд просто смотрел, не двигаясь. Если нас сейчас кто-то увидит, это будет уже не детдомовская драка, а взрослый раненый бандит на территории детдома.

Я вышел из машины и подошёл к воротам детдома.

– Чи-чи.

Ждать пришлось недолго. Из темноты у угла корпуса через минуту появилась маленькая фигура. Шкет итак крутился на стрёме – после ночей с Рашпилем никто из своих уже не спал по-настоящему спокойно. Спали, как в армии после тревоги: вроде лёг, а ухо всё равно из-под одеяла торчит.

Шкет подбежал быстро, с перекошенной со сна мордой, но уже собранный. Только увидел у нас машину, а в ней взрослого мужика, да ещё в крови, и глаза у него сразу стали круглые, как у совы.

– Тихо, – опередил я. – Не кудахтай. Дежурную уводи. Скажешь, что у тумбы ключи пропали, младшие видели их в другом крыле. Пусть ищет. Потом буди Очкарика и гони его на склад. А сам бегом в медпункт, там открыто окно. Бинты, спирт, вату, ножницы. Что найдёшь – всё тащи.

Шкет ещё секунду пялился на Шмеля, будто надеялся, что это не взрослый бандит, а просто пьяный слесарь, которого мы зачем-то притащили во двор.

– А это к-кто? – выдохнул он.

– Твоя новая причина молчать, – бросил я. – Пошёл.

Второй раз повторять ему уже не требовалось. Шкет сорвался к корпусу, только пятки мелькнули в темноте, и двор опять стал тихим.

Мы с Игорем остались у машины вдвоём. Шмель уже сползал на бок, и мне пришлось придержать его за плечо, чтобы не съехал на дверь. Минуты тянулись долго. В глубине корпуса разок стукнула дверь, и двор снова затих.

Потом в темноте мелькнул Очкарик. В очках набекрень, лохматый, злой спросонья, но собранный. Подбежал, увидел кровь, вздрогнул, но лишних вопросов не задал.

– На склад, – тихо сказал я. – В старый штаб. Быстро расчисти угол, матрас кинь, дверь придержи.

Ещё недавно там держал свой угол Рашпиль, а теперь старый штаб работал уже на нас.

Очкарик только кивнул. Даже очки поправлять не стал, сразу рванул к перекошенной двери, скользнул в темноту и исчез внутри.

Если Шкет всё сделает правильно, дежурная сейчас будет шариться по другому крылу, шипеть на мелких из-за пропавших ключей и искать виноватого там, где его нет. Значит, окно у нас ещё было.

Я открыл ворота и докатил машину в тень за сгоревший склад. После пожара там так всё и осталось вперемешку: обугленные доски, ржавая бочка да чёрные балки. Я поставил машину вдоль задней стены так, чтобы, если что, не возиться потом с разворотом.

С хоздвора её отсюда почти не было видно: чёрный кузов терялся на фоне сгоревших балок.

Я вышел из машины.

– Давай, – сказал я Игорю. – Подхватили.

Шмеля мы вытаскивали вдвоём. Красиво не вышло. Он уже плыл, только делал вид, что идёт сам. Я закинул его руку себе на плечо, Игорь подхватил с другой стороны, и так, полуволоком, мы потащили его к складу. Вес у него был взрослый, настоящий, и плечо у меня просело сразу, будто на него повесили мешок с мокрым песком. Ботинки у Шмеля скребли по земле, он зацепился носком за доску и едва не упал, но я успел удержать.

Шмель несколько раз упорно пытался переставлять ноги сам, но сил у него хватало только на видимость.

– Давай, давай, – только шипел Игорь сквозь зубы, когда Шмель в очередной раз повис на нас мёртвым грузом.

Мы дотащили его до двери. Очкарик уже ждал там, придерживая перекошенную створку плечом. Внутри он успел расчистить угол, кинув на пол старый матрас, который днём ещё прятали за сломанным шкафом. В темноте всё это выглядело как берлога после пожара, но выбирать нам не приходилось.

– Сюда, – коротко сказал Очкарик.

Мы втащили Шмеля внутрь и уронили на матрас. Я сразу велел Игорю:

– Накидай сверху веток на тачку.

Он глянул на меня зло, но спорить не стал.

Шмель обмяк, зубы он всё ещё стискивал, но лицо было бледным и мокрым. Кровь всё равно проступала через куртку – не лилась ручьём, но упрямо ползла сквозь ткань, как через тряпку под краном. Тащить его в больницу было нельзя, на хвост тут же упали бы менты.

– Если кто узнает… – начал Шмель.

– Лежи молча, тебе силы для другого нужны, – сказал я.

Спорить он уже не смог.

Скоро вернулся Шкет. По лицу было видно, что с дежурной сработало. Он тащил в руках всё, что успел урвать: бинты, пузырёк спирта, йод, вату, ножницы и старую клеёнку. Очкарик следом, даже не переводя дух, приволок таз с тёплой водой и простыню, уже на бегу разорванную на полосы.

Когда я разрезал на Шмеле куртку, ткань у бока уже прилипла к телу. Кровь успела схватить её намертво, и отдирать пришлось медленно, по кускам, чтобы не содрать вместе с тряпкой лишнего. Он молчал ровно до того момента, пока я не отлепил последний прилипший край. Потом всё-таки выдал короткий мат и так вцепился пальцами в матрас, что костяшки побелели.

Рана выглядела паршиво сразу. Бок у Шмеля разворотило: вход был грязный, рваный, кровь шла не фонтаном, но упрямо. Пуля, похоже, не прошила плоть навылет. Или села неглубоко, или вошла косо и осталась где-то в мясе.

Шмель уже успел потерять слишком много крови, а значит, мог ещё держаться на злости – и так же быстро потом выключиться прямо у нас на руках.

Я быстро оглядел край раны, пальцами нащупал, откуда сильнее сочится, и коротко сказал:

– Будет жечь.

Шмель лежал бледный, мокрый, с губами, сжатыми в тонкую полоску.

– Да неужели, – выдохнул он.

Шкет, который до этого держался, всё-таки не выдержал, и фонарик в его руке затрясся. Малого уже вело от вида крови и того, что на матрасе лежит не свой пацан, а взрослый браток, которого мы выхаживаем в бывшем штабе Рашпиля.

– Ты откуда вообще знаешь, как это делать? – пискнул он.

– Кино много смотрел, – бросил я. – Фонарик держи ровно.

Шкет нервно сглотнул и послушно поднял руку выше. Луч света дрогнул, мазнул по стене, по чёрной балке, по тазу с водой, потом лёг куда надо. Очкарик хмыкнул себе под нос, явно не поверил в то, что я сказал. И правильно. По тому, как я сразу полез смотреть край раны, как пальцами нащупал, где сильнее льёт, и как велел подать сперва не йод, а спирт и бинт, даже дурак бы понял, что это не из кино. Просто времени объяснять им сейчас не было, да и правду всё равно не скажешь.

– Спирт, – сказал я.

Очкарик тут же подал пузырёк. Он уже сам понял, что нужно раньше, чем я успел договорить. Держался пацан лучше всех. Не суетился, не ахал и не строил из себя героя. Просто стоял рядом и делал, что нужно.

– Свет ближе, – бросил я Шкету. – Не мне в лоб, сюда.

Он двинул луч ниже. Я лил спирт не жалея – нормально, с запасом, чтобы смыть всё, что успело налипнуть. Шмель выгнулся всем телом, так, будто там не жгло, а прожигало насквозь, но даже сейчас не заорал. Только втянул воздух и сильнее вжал голову в матрас.

Шкет отвернулся к стене, делая вид, будто ему просто интересно смотреть на обгоревшие балки. Очкарик, наоборот, забрал у малого фонарик, встал рядом и светил так чётко, будто всю жизнь работал у подпольного хирурга.

– Держи край, – сказал я ему, протягивая бинт.

Он молча подхватил ткань там, где я показал. Шмель снова коротко выматерился, но уже тише – силы у него уходили быстрее, чем злость.

Я ещё раз прижал рану бинтом. Пока мы его только держали на грани, не больше.

Шмель дышал всё так же коротко, рвано. Воздух входил в него с хрипом, выходил через зубы, а лицо у него было уже не просто серое – какое-то восковое, будто вся кровь, что ещё оставалась, ушла в рану. Я затянул бинт под ребром сильнее, чтобы прижать как надо. Он на миг вцепился мне в предплечье, но тут же отпустил.

– Потерпишь, – сказал я.

– А то что? – выдавил он.

– А то сдохнешь, – ответил я. – И всем будет неудобно.

На это Шмель даже усмехнулся, но криво, через силу. Бодрился. Я видел такие рожи раньше: пока человек в сознании, он сам себе врёт, что всё нормально. А потом просто складывается, и вся его бодрость остаётся на полу рядом с кровью.

– Нормально всё, – прохрипел Шмель, будто подтверждая мои мысли. – Не суетитесь… до утра дотяну.

– Ты сейчас не в том состоянии, чтобы ставить себе диагнозы, – отрезал я.

Я закрепил бинт, проверил, где держит, а где может поползти, и только потом отпустил. Под пальцами всё ещё чувствовалось, как под повязкой живёт рана – пульсирует тяжело, упрямо, нехорошо. Простыня под ним уже пропиталась пятнами, и в свете фонаря они казались почти чёрными.

Когда перевязка была готова, я подложил ему под спину свёрнутое одеяло, чтобы не заваливался на раненый бок. Он едва заметно дёрнулся, но возражать уже не стал.

– До утра жить будет? – шепнул Очкарик.

Я выпрямился, вытер ладонь о кусок порванной простыни и посмотрел на Шмеля. Глаза у него были полуоткрыты.

– Если просто лежать – может и не дотянуть, – сказал я. – Ему врач нужен. И быстро.

Шкет дёрнулся так, будто я сказал не «врач», а «милиция».

– Прям врач? Сюда?

– Я его сейчас только перевязал. Это не лечение.

Шмель открыл один глаз и мутно посмотрел на меня.

– Слышь, малой…

– Чего?

– Я такие темы не забываю…

– Потом, – сказал я. – Сейчас молчи.

Он криво усмехнулся, хотел ещё что-то вякнуть, но не успел. Голова у него вдруг тяжело качнулась назад, глаза поплыли и закатились.

– Шмель, – резко сказал я.

Он не ответил. Только воздух вышел сквозь зубы.

Шкет съежился у стены. Очкарик машинально поднял фонарик выше, посветил Шмелю в лицо и сглотнул.

– Он чего?..

– Вырубился, – сказал я. – И это хреново.

Я сразу приложил пальцы к шее, потом к запястью. Пульс был. Слабый, рваный, но был. Лучше от этого не стало: до утра на одной перевязке он мог и не дожить.

Пока мы возились со Шмелём, Игорь вернулся, но молчал, застыв в дверях. Просто стоял у двери, сложив руки на груди, и по нему было видно, что внутри у него уже всё кипит.

Когда Шкет с Очкариком вышли вылить таз и принести чистую тряпку, в складе остались только мы вдвоём и Шмель в отключке.

– Что за стволы? – спросил Игорь. – И при чём тут Лёха?

Я не стал юлить.

– Его видели рядом с пацаном, которого сняли из-за захода по стволам Волков, – ответил я. – Пыж там тоже был.

Игорь будто налетел на невидимую стену. Только что стоял ровно – и вдруг весь застыл.

– Ты сейчас серьёзно?

– Серьёзно.

– Лёха? Наш Лёха?

– Похоже, его подтянули в чужую взрослую тему. Или он сам в неё полез. Разницы мало.

Игорь уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам скажу: да шучу я, проверяю тебя, смотрю на реакцию. Но я молчал. И он понял, что это не развод.

– Да пошло оно всё, – выдохнул он и сразу двинулся к двери. – Надо брать Пыжа, искать Лёху и вытаскивать его сейчас.

Я поймал его за плечо.

– Сядь.

Он тут же скинул мою руку.

– Не сяду.

– Один пойдёшь – сдохнешь или приведёшь хвост.

– А ты будешь тут сидеть, пока Лёха в дерьме?

– Если сейчас сорвёмся вслепую, потеряем и Лёху, и себя, и весь след, – отрезал я.

– След? – зло переспросил он. – Это Лёха, а не след! Брат наш!

– А для тех, кто вокруг него уже крутится, он именно след, – сказал я жёстко. – И если ты сейчас побежишь как брат за братом, тебя на этом и примут.

Игорь шагнул мимо меня, собираясь всё равно пройти. Я снова поймал его, на этот раз жёстче, развернул к себе.

– Я сказал: сядь.

– А я сказал: не сяду!

Он рванулся сильнее, и в тесном сгоревшем складе мы на секунду реально сцепились. Его локоть ударил меня в грудь, я вжал его в дверь. Дверь глухо бухнула в косяк. На матрасе шевельнулся Шмель, но глаз не открыл.

Игорь тяжело дышал мне в лицо. Злой, белый. Я понимал, что он уже готов сорваться, изнутри его жрала вина. И именно поэтому отпускать его вот так было нельзя.

– Слушай сюда, – процедил я. – У тебя сейчас в башке не Лёха. У тебя сейчас в башке вина. И на ней тебя проще всего развести.

– И что? – бросил Игорь. – Сидеть и ждать?

– Не ждать. Сначала врача найти.

Он уставился на меня так, будто я окончательно двинулся.

– Какого ещё врача? Ты совсем? Пока мы тут за врачом бегать будем, Лёха уйдёт к чертям.

– Шмель сдохнет – вместе с ним сдохнет и нитка на Волков, – отрезал я. – Без него мы дальше вслепую будем тыкаться.

Игорь зло усмехнулся.

– Пока этого урода откачивать будем, Лёху там по кускам не разберут, да?

– Врач, потом Лёха, – сказал я. – В таком порядке. Иначе мы сейчас и этого потеряем, и туда не дойдём.

Игорь как будто не слышал.

– Я пойду сейчас.

– Нет. Сейчас ты пойдёшь за врачом.

Он смотрел на меня долго, с упрямством, которое я в нём знал слишком хорошо. Но я не отвёл взгляд.

– И где, по-твоему, врача брать, чтобы он сюда пошёл? – процедил он.

– На Заречной, – сказал я. – Рабинович – хирург.

Игорь даже моргнул.

– Откуда ты это знаешь?

– Шмель сказал, пока ещё не вырубился, – соврал я сразу, не моргнув. – Сказал: если станет хреново – искать Рабиновича на Заречной. И пароль назвать.

– Какой ещё пароль?

– «Мурка, не нужно и врача. Это для Рабиновича», – сказал я. – Слово в слово.

Он смотрел ещё секунду, будто примерял, не гоню ли я. Но звучало это как раз достаточно мутно и по-бандитски, чтобы не спорить слишком долго.

Я же хорошо знал Рабиновича по прошлой жизни…

– Возьмёшь деньги у меня из тайника, – продолжил я. – Скажешь хирургу, что это срочно. Если начнёт ломаться – доплатишь.

Игорь молчал.

– Игорь, – сказал я. – Мне нужен врач, а не геройство. Не вздумай увести в сторону. Только врач.

– Ага, – сказал он слишком быстро.

Это «ага» мне не понравилось сразу. Слишком легко для того, кого ещё минуту назад корёжило от одного имени Лёхи. Вслух он согласился, но внутри уже оставил себе второй ход: сначала врач, а потом сорваться по следу. Его сейчас вела вина, а вина всегда рвётся вперёд раньше головы.

Выбора у меня всё равно не оставалось. Шкета за врачом не пошлёшь – мелкий, спалится на первом же углу. Очкарик тоже не вариант. Самому уходить нельзя – у меня на руках Шмель, склад и детдом. Значит, только Игорь.

Игорь отвёл взгляд первым.

– Ладно, – бросил он наконец. – Схожу.

Сказал так, будто не согласился, а просто проглотил приказ. Но даже после этого не ушёл сразу. Постоял у двери, глядя в темноту двора, а потом только ушёл, ничего больше не сказав.

Шкет с Очкариком вернулись не одни.

Первым в дверной проём влетел Шкет – бледный, перепуганный. Я сразу понял: пока мы тут латали Шмеля, снаружи уже успели полезть к нам. За ним Очкарик тащил под руку Фантика. Того самого мелкого, за которого я впрягся в самый первый день.

И мелкому, похоже, сильно досталось. Разбитая губа, один глаз уже наливался, на шее краснели пятна от пальцев, рубашка на груди была грязная и мокрая, будто его то ли умывали в раковине, то ли просто макнули мордой в воду, чтобы стал сговорчивее. Ноги у него подламывались, но скорее от обычного страха, который остаётся, когда тебя уже дожали, а ты ещё не понял, отпустили или нет.

– Где нашли? – спросил я сразу.

– У забора…

– Какого хрена он там делал?

Шкет напрягся.

– Ты же сам велел смотреть, не идёт ли кто и не шастает ли дежурная обратно. Вот он и стоял. Я поставил…

Фантик дрожал так, что у него зубы стучали. Очкарик усадил его на ящик. Руки у малого ходили мелко, по-щенячьи, а глаза метались по углам, словно он всё ещё искал, откуда сейчас прилетит следующий удар.

– Кто? – спросил я.

Он не ответил сразу. Смотрел мимо меня, в пол, в обгоревшие доски, куда угодно, только не в лицо. Это было хуже всего. Если бы малого просто ударили, он бы орал, жаловался, сыпал словами. А тут, похоже, его прижали конкретно.

– Н-не н-наши… – выдавил он.

– Что спрашивали?

Фантик сглотнул.

– Про тебя, – выдавил он. – Где Валера… кто с тобой ходит… где собираетесь…

У Шкета аж челюсть отвисла.

– Кто спрашивал?

Фантик был напуган настолько, что его глаза наполнились слезами. Шкет застыл так, будто его тоже за шиворот прихватили. Очкарик усердно жевал губу.

Пока я тянул нитку наружу, наружа уже полезла внутрь. Причём полезла не в лоб, а туда, где тоньше.

Взрослый бандит на матрасе. Стволы. Волки. Пыж. Избитый младший. И Лёха, который уже, похоже, ушёл куда дальше нашего забора…

Шмель ещё дышал. Фантик дрожал на ящике, разбитой губой пачкая рукав. Значит, времени у нас больше не было: нас уже щупали изнутри.