Текст книги "Не продавайся (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Малолетка. Не продавайся

Глава 1

В прошлый раз в этот день Игоря убили через час. Сейчас у меня был час, чтобы всё это переиграть.

Лето девяносто третьего в нашем детдоме пахло пылью, жаром и котлетой из столовки.

На моём гипсе, с внутренней стороны запястья, синело шариковой ручкой: «Не продавайся». В прошлый раз я это уже просрал.

В детдоме все жили одним: вот-вот начнётся настоящая жизнь. Я уже знал другое: иногда всё решает одна вовремя прожитая минута.

Игорь верил красиво – широко, по-дурацки, с горящими глазами. В прошлый раз именно это в нём и убили первым. Тогда он ещё ничего не знал и сказал:

– Ничего, пацаны, заживём по-людски!

Лёха влез сразу – быстро, жадно, уже примеряя на себя чужую красивую жизнь как свою. Если в воздухе пахло шансом, он всегда лез первым.

– Тачка будет у меня «девятка» вишнёвая. И шмот – фирма. Кроссы – не «Абибас» с рынка, а нормальные. И жвачку буду блоками брать…

Я ждал нужной минуты.

Левая рука чесалась под гипсом, но сейчас это была не помеха, а часть хода.

– Улыбайтесь, ребята, это же память, – позвала Аня своим медовым голосом.

Аня держала на плаву весь этот дурдом – и мелких, и нас. Она подняла «Полароид» – чёрную, дорогую штуку, которая в нашем дворе выглядела как вещь из другой жизни.

Мы стояли во дворе втроём – я, Игорь и Лёха. Последний снимок до того, как этот день сломается. И в этот момент из окна главного корпуса загрохотал Наговицын:

– Золоткой упала с неба звезда…

Песню врубили на весь двор, и вся эта орда – орущая, пыльная, вечно голодная – вдруг притихла. Младшие прилипли к окнам, как к кино. Шансон звучал как обещание взрослой жизни – дешёвое, громкое и потому особенно опасное.

Аня щёлкнула, аппарат зажужжал, и карточка выползла наружу – белая, ещё слепая. Через час всё на ней уже ничего не будет стоить.

Ну а пока… Лёха выхватил фото первым – конечно, первым. Он поднёс карточку к глазам, жадно следя, как проявляется изображение:

– О, я тут вообще нормально вышел.

Игорь сразу сунулся ему через плечо.

– Дай глянуть-то.

На снимке я смотрелся серьёзнее остальных.

– Валер, ты чего такой? – Игорь ткнул меня локтем по-дружески. – Как будто уже всё знаешь.

– Уже бандит, – подхватил Лёха и сразу полез дальше, не давая моменту остыть. У крыльца стояла Вика, и он мгновенно расправил плечи, будто его уже позвали туда, где начинается другая жизнь. – Анют, давай теперь меня отдельно. Ну или с тобой. На память.

– Опять чушпанов щёлкаете? – мимоходом бросила Вика, даже не останавливаясь.

Потом скользнула по нам взглядом и лениво добавила:

– Пока вы тут на память щёлкаетесь, нормальные пацаны уже делом заняты.

Лёха только шире заулыбался:

– Меня отдельно щас щёлкнут. Я с ними кадр только порчу.

Потом ткнул меня локтем и вполголоса, уже без улыбки, добавил:

– Ты только не зависай. Рашпиль за такой взгляд и вломить может.

Аня посмотрела на него сухо, и у неё дёрнулось веко. Она уже видела в нём то, чего сам Лёха в себе ещё не замечал.

В прошлый раз я бы и этот плевок принял за входной билет. Тогда мне и одного взгляда Вики хватало, чтобы сбиться с хода. Именно на таком нас и покупали.

– Лёша, не начинай…

Игорь тут же сунул мне фотографию под нос.

– На, глянь. Чё дупля не отбиваешь, что к чему…

Я не взял. В прошлый раз взял. Хватило одного раза.

Игорь на снимке улыбался так, будто у него впереди целая жизнь.

– Ну вот, – Игорь кивнул на снимок. – Видишь? Ты как будто заранее всё решил, набыченный такой.

Заранее я решил одно: сегодня я сверну всё в другую сторону.

– Сегодня без улыбок, – сказал я.

Через час должен был приехать Бдительный и открыть нам «взрослую жизнь». В прошлый раз мы приняли это за билет наверх. Теперь я знал: такие двери открываются в один конец.

Детдом давно стал проходным двором для криминала, который выбирал себе пацанов, как товар. Сейчас я стоял ровно в той точке, где эту дверь ещё можно было захлопнуть Бдительному по пальцам.

Лёха вернулся к нам шаркающей походкой, смерил нас взглядом и борзо сплюнул под ноги.

– Чё, братва, знаете три заповеди нормальных пацанов? Не бросай своих. Не предавай и…

– Не продавайся! – тут же подхватил Игорёк, хватая правильные слова, как мяч на лету.

Лёха уже раскрыл рот, чтобы приклеить к красивому кадру красивую брехню. Но я его перебил.

– Бдительный уже подъезжает. Не сейчас.

Аня замерла с «Полароидом» в руках. Она почувствовала беду раньше остальных.

– Да он говорил к пяти, – Игорёк показал мне свои командирские часы. – Ща только пятнадцать минут!

Я не стал спорить. У двери мелькнул Шкет. Пока все смотрели на ворота, я подманил его пальцем.

– Шкет, иди сюда, побазарим.

Он боялся всего на свете, зато бегал быстро и запоминал точно. Боковым зрением я заметил, как Лёха растерянно опустил фотку и переглянулся с Игорем. Чем меньше они знали, тем меньше могли мне всё развалить.

– Чего?

– Дела на миллион баксов, – сказал я. – Если не затупишь, ещё и легендой станешь.

Мы отошли к стене. Вокруг орали, бегали, толкались. До нас никому не было дела.

– Короче, слушай сюда, – начал я. – Сейчас идёшь к телефону и звонишь ментам.

– Зачем? – Шкет заморгал.

– Скажешь так, чтобы они не думали, а ехали. В детдом ввалилась банда. Машина – В858ОР. Запомнил?

Шкет побледнел, но кивнул.

– Ну… да…

– Когда поинтересуются, кто звонит, назовёшь мою фамилию, – сказал я.

Малой замялся и выдохнул:

– Но… но… это ж Бдительного тачка…

Я положил ему руку на плечо и слегка сжал.

– Буду должен. Я по долгам плачу сразу. Не тупи. Или тебе прям нравится выглядеть шнырём?

Пацан громко сглотнул.

– П-понял… А меня Бдительный потом не пришибёт?

– Скажешь, что это я напряг, – ответил я. – Если до этого дойдёт.

Шкет прищурился.

– А чё должен будешь? – спросил он.

Вопрос был правильным. Вот за это я его и выбрал.

– Снимок на «Полароид» будет твой. Такой долг пойдёт?

В детдоме снимок на «Полароид» был не просто фоткой. Это была валюта.

– Идёт, – выдохнул Шкет и просиял.

– Тогда ноги в руки, – сказал я жёстче. – И без фокусов. Сделал – и исчез. Не смотри, чем кончится.

Шкет кивнул быстро, будто боялся, что я передумаю, развернулся и шмыгнул к двери, но я на секунду придержал его за рукав.

– Спички есть?

Шкет вытащил мятый коробок. Всё. С этого места расклад уже поехал как надо.

– Есть…

Я забрал коробок, сунул в карман шорт и только после этого отпустил мелкого.

– Язык за зубами держи.

– Угусь…

Шкет шмыгнул внутрь, а я сразу вернул взгляд к воротам. Расклад уже поехал. Главное теперь было не дёрнуться раньше времени.

Я сел на ступеньку и лениво потянул бинт с гипса, будто мне и правда было скучно. Во дворе уже заводились без меня, а мне как раз и нужно было, чтобы до времени никто не смотрел в мою сторону.

– О, Бдительный в натуре едет! – крикнул Игорь, и голос у него сорвался на мальчишеский восторг.

– Эй! Пацаны! – завертелся Лёха. – Старший едет! Давай сюда!

Во двор въехала чёрная бэха В858ОР. Из окон орал шансон, и для половины двора начался праздник: будто сама взрослая жизнь приехала за ними на чёрной машине, с музыкой, понтами и обещанием, что сегодня ты уже не детдомовский, а почти свой среди взрослых.

Младшие снова липли к окнам, старшие выкатились из тенька поближе. Бэха просигналила, встала, и двери щёлкнули.

Из машины вышли трое.

Двое – бритые, широкие, с «банками». Сразу встали позади и начали смотреть поверх голов, как на товар.

Третьим вышел Бдительный. Чуть за двадцать. Крепкий, набыченный, уже привыкший, что перед ним сами расступаются. Я знал главное: за ним стояли старшие. Остальное он уже сам натащил – манеры, словечки, чужой гонор.

Я не двигался и собирал картину целиком. Лёха уже лез в центр двора. Аня только поджала губы.

Бдительный вышел из тачки, лениво размял шею, поднял очки на лоб и хмыкнул:

– Вечер в хату.

По двору тут же покатилось ответное бормотание. Рядом с «вечер в хату» обычное «здрасте» звучало уже по-детски. Пацаны прямо на глазах начинали важничать: секунду назад ржали, а теперь уже тянули подбородки вверх. Толпа быстрее копирует манеру, чем силу.

Бдительный принимал приветствия так, будто ему здесь уже всё принадлежало. Он даже не поворачивал голову на каждого – просто стоял, чуть расставив ноги.

Потом Саша коротко махнул рукой на багажник «бэхи».

– Достаём, – сказал он.

Один из его парней открыл багажник. Оттуда показался ящик дешёвого пойла с кривыми этикетками. Стекло звякнуло – и двор сразу загудел:

– О-о…

Бдительный усмехнулся:

– От души подгон босоте.

Бутылки снова звякнули.

– На всех не хватит. Кто первый взял – тот пацан. Кто остался без бутылки – тот чушпан.

Слово было не наше, привозное, и потому работало ещё лучше: чужой жаргон всегда звучит страшнее, пока к нему не привыкли.

– Саня, да мы нормальные пацаны! – выкрикнул Лёха, слишком стараясь понравиться.

– Да! – подхватили ещё несколько человек. – По жизни определились!

Я молчал. Бдительный проверял толпу, а я смотрел, где проверка даст трещину. Это был поводок. Просто сначала он всегда блестит как цепь. Сейчас надо было не хватать бутылку, а ломать того, кто её привёз.

Пацаны рванули к ящику сразу. Первые секунды ещё делали вид, что всё чинно.

– Дай одну, братан, мне хватит! Э, не толкайся, нормально же стоим! Да погоди, всем будет!

«Всем будет» кончилось секунд через десять. Как только стало ясно, что на всех не хватит, вежливость сдохла первой. Сначала звучало «дай», потом «отдай», потом уже орали «моё». И тут началась свалка – локти, кулаки, подсечки.

– Отдай! – взвизгнул кто-то, и следом прозвучал глухой удар.

– Да я первый был!

– Первый тут я, понял⁈

Бутылка звякнула о бетон – за ней сразу нырнули. Последним оставаться никто не хотел.

Я один не дёрнулся к ящику. И уже этим портил им весь красивый аттракцион. Вот тогда на меня и загалдели с козырька мелкие.

– Чё не идёшь?

– Гипс короной давит?

– Или ты у нас правильный?

Я только глянул – и там сразу стихли. Мне нужен был не приз, а точка входа.

Братки стояли чуть в стороне и наблюдали. Бдительный просто смотрел, чем всё кончится. В такие минуты люди сами расставляли себя по местам – и он это отлично знал.

Или ты ведёшь игру, или ведут тебя.

А двор тем временем уже катился не туда. Бдительный скользнул по мне взглядом и задержался на долю секунды дольше, чем на остальных. Он понял, что я не покупаюсь, и это его раздражало.

Через минуту у большинства уже были бутылки. Я пробежал взглядом по кругу. Без бутылки оказался Игорь.

У него её вырвал Лёша.

– Лёха, ты чё⁈ – Игорь даже не сразу разозлился, сначала просто не поверил.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Лёха. – Кто успел, тот и взял. Тормознул – значит, не твоё.

Я ждал именно этого. Лёха вырвет бутылку, Игорь зависнет, круг от него отойдёт, и Бдительный выберет его первым. В этот раз я стоял уже наготове.

Бдительный не торопил. Он смотрел на проигравших с ленивым интересом. И сразу перевёл взгляд на Игоря. Таких и ломали в первую очередь: на них лучше всего видно, как тухнет лицо.

– Ну чё, чушпаны, кто первый проглотит – тот, может, ещё и человеком останется.

Пятеро молчали и смотрели под ноги. Бдительный повернулся к тем, кто успел урвать:

– Бутылку дай. Сюда, говорю.

Лёха тянул бутылку с такой жадной заминкой, будто ещё секунду выбирал: помочь Игорю или всё-таки снова продаться тому, кто сейчас сверху.

– Я не чушпан, – на всякий случай добавил он.

Бдительный взял бутылку за горло и коротко на неё глянул.

– До дна! Залпом – у кого хватит духу… и будем считать, что вы пацаны, – он улыбнулся и, подняв взгляд на неудачников, сделал важное уточнение: – Те, кто останется на ногах.

У него в глазах мелькнул азарт.

Лёха сразу подался вперёд, будто его самого только что записали в старшие.

– Ну давай, Игорян, чего моросишь? Выпил – и всё. Не маленький.

Игорь повернул к нему голову и даже не сразу поверил, что это сказал именно он.

– Лёх, ты серьёзно?..

– А чё такого? – Лёха сказал уже громче, на публику. – Или ты у нас теперь правильный?

По кругу кто-то хмыкнул, и толпа сразу зашевелилась: давить на чужого всегда легче, чем ждать, что прижмут тебя.

Я перевёл взгляд правее и увидел, как один из братков Бдительного, стоявший сбоку, чуть отдёрнул полу олимпийки. Под тканью коротко блеснуло железо. Вот он – старый сценарий, в который я уже один раз опоздал. Пальцы уже нашли коробок.

Всё. Времени не осталось. Ещё минута – и здесь будет нож. Ещё минута – и Игорь снова осядет на этот бетон с дыркой в животе.

Пора было ломать этот сценарий.

Я встал.

– Чушпан – я. Дальше на меня.

С гипсом это звучало ещё наглее.

Все повернулись ко мне. Аня замерла. Игорь даже моргнуть забыл. Бдительный вскинул бровь.

Я отряхнул шорты здоровой рукой.

– Я не участвовал. Пить буду я, – сказал я, подходя к Бдительному.

Я встал перед Игорем.

– Уверен? – Саша вскинул бровь выше.

Я протянул здоровую руку ладонью вверх.

– Бутылку сюда.

Бдительный усмехнулся – такой ход он явно не ждал – и всё-таки протянул бутылку.

– Ну дерзни, – браток расплылся в уверенной улыбке.

Я дерзнул.

– Сегодня без улыбок, – сказал я.

И сразу врезал бутылкой.

Бдительного качнуло. По виску у него пошла кровь и тонкой тёмной дорожкой скользнула к щеке. Двор онемел. Бутылка осталась целой.

Бдительный мотнул головой, пытаясь прийти в себя. В его глазах застыло тупое, злое непонимание.

– Ты чё, с-сука… – выдохнул Саша, захлебнувшись яростью.

Один из его быков сорвался сразу, на голом рефлексе, даже не посмотрев, куда лезет. Такие не думают – летят, когда задели «хозяина». Он рванул ко мне с перекошенным лицом, уже готовый вбить меня в землю. Я не стал отходить. Но и в лоб его не встретил.

Резко шагнул к самому Бдительному, схватил его за куртку, поймал на ещё мутном, сбитом равновесии и дёрнул туда, куда мне было нужно. Прямо на летящего быка.

Они сшиблись с глухим хлопком. Бдительного унесло вбок, бык запнулся и потерял стойку.

Я не терял времени.

Рванул пробку из бутылки, всадил в горлышко тряпьё бинта одним резким движением, чиркнул спичкой. Через секунду у меня в руке уже был не пузырь палёнки, а повод для паники.

– Дёрнетесь – вспыхнете вместе с тачкой! – рявкнул я.

Двор встал колом. У второго быка бутылка так и осталась на полпути ко рту. Бдительный оборвал мат на полуслове. Первый бык уже держал рукоять ножа, но выдернуть не успел. Все только таращились. Такого расклада они не ждали.

Я рявкнул раньше, чем они успели переглянуться:

– Игорь! Стоять. Назад.

Игорь уже сорвался следом. Ещё шаг – и он бы влетел в Бдительного. Он иначе не умел: если шёл за своего, то до конца. Но в этот раз встал как вкопанный. Услышал команду.

– В корпус! Быстро! – Аня сгребла мелких и погнала в корпус.

Бдительный схватился за голову, увидел кровь на пальцах – и его перекосило.

– Сука!.. – процедил он, мотнув головой. – Ты чё творишь, шушера…

– Руки прочь от детдома. В своё ведро прыгнули – и исчезли. Пока не полыхнули.

Им хватило вида бутылки. Остальное они дорисовали сами. Двое быков уже попятились к бэхе.

– Слышь, Бдительный, ну его на хер, – бросил один бык.

– Он, по ходу, с жёлтым билетом, – добавил второй.

Бдительный дёрнулся, сплюнул и рявкнул своим:

– Да он блефует!

– Может, и блефую, – сказал я. – Подойди и узнаешь.

Бдительный тяжело дышал, раздувая ноздри.

– Да ты, мразь, вообще понял, на кого полез⁈ Ты пожалеешь, я тебя, суку…

Я видел: блеф кончается. Чиркнул новой спичкой – бинт вспыхнул.

– Пять секунд – и бутылка летит в твою бэху. Бак у тебя полный. Полыхнёшь вместе с ней.

Бдительному хватило одного взгляда на горящий бинт. Он попятился.

– Валим, Саня! Вернёмся позже! – уже из-за руля заорал один из быков.

У корпуса Аня уже сгребала мелких внутрь, но двое так и застыли на ступенях, между дверью и двором, как зрители в первом ряду. Один вцепился в косяк, второй схватил с земли щербатый кирпич и с детской злой дурью швырнул его в сторону бэхи. Не попал. Но двор после этого уже качнулся не туда. Из-за двери тут же заорал ещё один:

– Пошли вон!

Лёха определился только сейчас. Но соображал он быстро – это всегда было его сильной стороной.

– А-а, суки! – заорал Лёха слишком поздно. – Чё, назад пошли⁈ Чё, сука, сдулись⁈ Где тут чушпанов увидели⁈

– Рот закрой, – грубо перебил я.

– Ты труп, – процедил Бдительный, ткнув пальцем сперва в меня, потом в Лёху. – Обоих запомнил, сука…

И он рванул к тачке.

Вернее, только дёрнулся к ней.

Визг тормозов резанул двор так, будто кто-то ножом вскрыл воздух.

– Стоять! Милиция!

Калитка хлопнула, и во двор уже влетели трое с поднятыми стволами. Им хватило одного взгляда: детдом, пацаны, кровь на виске у Бдительного, бутылка у меня в руке. Картина для них была уже готова.

– Руки! Не дёргаться! – рявкнул старший.

Я тут же сбил пламя. Бинт зашипел. Бутылка выскользнула, глухо ударилась о землю и покатилась. Один мент уже шёл на меня, второй – на Бдительного, третий держал взглядом двор и бэху, чтобы никто не рванул с ходу.

Дёргаться смысла не было. Я поднял руки.

Один мент тут же щёлкнул браслетами на моих запястьях. Металл впился в кожу, и мысль встала холодно и ясно: девяносто третий. Тот самый день, о котором я жалел всю жизнь. Я попал сюда из две тысячи двадцать шестого – прямо в ту точку, решения которой потом догоняли меня годами.

Именно в этот день тогда убили Игоря. С этого дня всё и пошло наперекосяк. Нас понесло по такой кривой, что к концу девяностых в живых из всех сирот остались только двое – я и Лёха.

Но Игорь стоял на ногах. Живой. Значит, всё это уже было не зря. Пусть вяжут.

Рядом стоял Лёха. Сейчас я ещё вытаскивал его вместе со всеми. Через тридцать один год он выстрелит мне в спину. Но пока был девяносто третий, и я ещё тащил его за собой.

С Бдительным и его дружками не церемонились. Быков выдернули из машины и уложили мордой в асфальт. Самого Бдительного впечатали грудью в капот.

– В отдел! – рявкнул старший.

Глава 2

В обезьяннике воняло мокрой тряпкой, ржавчиной и старым потом. Под потолком тускло горела жёлтая лампа в пыльном плафоне, на дне стекла лежали засохшие мошки. По стенам до половины облезла зелёная краска, выше серел растрескавшийся налёт.

Вдоль стены тянулась узкая деревянная лавка, отполированная до жирного блеска. На ней сидели мы. Лёха дышал часто и зло. Игорь молчал, качаясь вперёд-назад. Клёпа уже сыпался. Повязали его, скорее всего, за рожу: рваный шрам через скулу делал вид, будто пацан резаный и опасный. Младшим он врал, что заработал его в поножовщине, но я-то помнил правду: сорвался с дерева и распахал щёку о ветку. Клёпа был из тех, кто сначала потеет от страха, а потом ищет, кого сдать, лишь бы самому вылезти сухим.

За решёткой хлопали двери, брякали ключи, сипел дежурный телефон, а из соседнего закутка хрипло орал пьяный:

– Начальник, я свой!

В этом и было всё отделение: каждый второй тут числился чьим-нибудь «своим». А «своим» можно чуть больше.

– Тебе хана, понял? – зашипел Клёпа, косясь на дверь. – Рашпиль тебя с потрохами сожрёт. А ментам я сразу скажу, кто всё тут замутил.

Я даже головы к нему не повернул. На таких лишнее движение тратить – всё равно что спорить с грязью на ботинке.

– Тявкать будешь, когда спросят, – сказал я. – Пока заткнись.

Клёпа ещё шипел себе под нос, когда в коридоре звякнули ключи. К решётке подошёл сержант – плотный, небритый, в мятой форме. От него тянуло потом, куревом и дешёвым одеколоном. Он с ходу врезал дубинкой по прутьям. Железо звякнуло так зло, что Клёпа дёрнулся всем телом.

– Рты закрыли, мусор детдомовский! – рявкнул сержант.

Лёха сразу дёрнулся вперёд, Игорь напрягся. Сержант только этого и ждал: дай ему повод – и он с радостью покажет, кто здесь власть. Я повода не дал.

– По железу не бей. Я не глухой. Кого ведёшь?

Сержант уставился на меня с перекошенной рожей. Раздражение у него стало личным, а злой человек чаще торопится. Может, работать начнёт быстрее.

– Тебя, оборванец, – процедил он. – Майор заждался. Пошли. Расскажешь, как уважаемых людей жёг.

Из соседнего помещения опять донеслось:

– Начальник! Да я ж сказал: сукой буду, не я это!..

Сержант даже не дёрнулся. Отпер клетку, и я сразу увидел, как Лёха уже раскрывает рот – то ли огрызнуться, то ли ляпнуть такую херню, после которой станет совсем весело. Клёпа тоже вскинулся, почуяв шанс опять вякнуть.

– Без меня ни слова, – отрезал я. – Лёха, рот. Игорь, Клёпу придержи.

Игорь кивнул сразу. Лёха зло сглотнул, но заткнулся. Клёпа тоже осёкся и только шмыгнул носом.

Сержант защёлкнул браслеты на моих запястьях и нарочно дожал металл сильнее, чем надо. Показывал, что хозяин здесь он. Я дал ему наиграться.

За спиной сухо щёлкнул замок. Из глубины дежурки донёсся звон эмалированной кружки и чей-то кашель. Летняя жара стояла такая, что в отделении держали настежь всё, что вообще открывалось.

Пока меня вели по коридору, я успел заметить две вещи: здесь никто не торопился, и здесь никто не сомневался, что подростка можно оформить в любую форму, если взрослым так удобнее.

А вот кабинет, куда меня привели, был закрыт. Сержант постучал и открыл дверь только после разрешения изнутри.

В кабинете было не прохладнее, чем в обезьяннике. Только здесь жара мешалась с дымом дешёвых сигарет. На подоконнике мутнел графин, рядом чернел телефон с засаленной трубкой. У стены криво стоял шкаф, набитый папками. На столе, рядом с переполненной пепельницей, темнели круги от стаканов и прожжённый лак. У стола уже сидела заведующая. Она комкала платок, вытирала свои крокодильи слёзы и косилась на майора.

На углу стола лежал мятый пакет из гастронома; из-под папки торчали банка растворимого кофе и горлышко бутылки. Едва меня завели, майор сразу прикрыл это добро папкой и подтянул к себе.

– Вот он, красавец, – бросил сержант и толкнул меня вперёд, будто мешок с картошкой.

– Валерочка, ну что же вы натворили… – тут же запричитала заведующая. – Товарищ майор, снимите хоть наручники, он же…

– Пускай постоит, – отрезал майор, даже не поднимая глаз.

Я ждать разрешения не стал. Носком подтянул к себе стул и сел сам. Наручники звякнули о дерево. В таких местах нельзя дарить им удобную позу.

Только после этого майор поднял голову, кашлянул в кулак и посмотрел на меня. Лицо у него было усталое, усы – жёлтые, прокуренные.

– Всё будет хорошо, Валерочка, – зажужжала над ухом заведующая.

Майор покосился на настенные часы и кивком отпустил сержанта.

– Мы ещё кого-то ждём? – спросил я.

Он снова покосился на часы – уже раздражённо, будто сам вопрос его задел.

– Из инспекции по делам несовершеннолетних, – нехотя процедил он.

Понятно. Я ждал сейчас какую-нибудь жёсткую тётку. Спорить тут было не с чем: несовершеннолетний был как раз я.

Заведующая снова задышала в платок, майор уткнулся в бумаги, и тут в дверь постучали. Он сквозь зубы выматерился, убрал пепельницу в ящик, подтянул китель и бросил:

– Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошла слишком молодая для этой прокуренной дыры женщина. Аккуратная, собранная, с папкой в руках, в чистой блузке, которая здесь выглядела почти вызывающе. Сбила она не красотой, а тем, что здесь ей было не место. Я ждал привычную мясорубку в юбке, а вошла почти девчонка.

Майор скривился так, будто ему подменили нужный инструмент.

– А где Виолетта Аркадьевна?

– В отпуске. Я за неё, – спокойно ответила инспектор.

И тут же перевела взгляд с меня на наручники, потом на майора:

– Почему несовершеннолетний в наручниках?

Майор шевельнул своими усами-щёткой, буркнул что-то невнятное, но наручники снимать не стал. Потом прищурился, смерил Веронику раздражённой усмешкой, будто прикидывал, сколько в ней реального веса, и спросил:

– Вы понимаете, куда лезете, Вероника… – он сделал короткую паузу. – Викторовна?

Инспектор не стала играть в оскорблённую честь.

– Понимаю.

Майор криво усмехнулся и постучал ручкой по столу.

– Ну тогда начнём. – Он раскрыл папку и неторопливо пролистнул несколько листов. – У Дёмина приводы. Драки. Мелкая кража. Снова драка. Картина знакомая. Парень горячий, с дисциплиной не дружит, на замечания отвечает кулаками.

Он захлопнул папку, поднял на меня глаза и с нажимом добавил:

– А теперь ещё и благотворителя огорчил. Уважаемого человека.

На этом слове всё встало на место. Майор уже решил, кого здесь прикроют, а кого оформят. Я даже не шелохнулся. Просто запомнил.

Вероника тоже.

Инспектор чуть подняла глаза, коротко глянула на майора и что-то отметила у себя в папке.

– Хочешь – пойдёшь как за нападение. Хочешь – как за поджог. Хочешь – вообще как отморозок, который чуть всех не спалил. Бумаги я подберу.

Майор раскладывал варианты, как карты на стол. Не важно, что там потом рассыплется. На малолетку и этого хватало – закрыть вопрос быстро и удобно.

Заведующая рядом тяжело вздохнула, ещё сильнее скомкала платок.

– Борис Иванович… ну что-то же можно сделать?

Это был старый спектакль. Один давил, другая просила «по-человечески», а нужный человек в конце сам подписывал себе удобную вину, чтобы все спокойно выдохнули и разошлись.

Майор, не меняя лица, подвинул ко мне заранее подготовленный лист. Бумага скользнула по столу и легла на самый край. Рядом он положил ручку, подался вперёд и заговорил почти доверительно, будто между нами вдруг нарисовалось мужское понимание:

– Но мы же люди понимающие. Подпишешь чистосердечное – и не будем лепить из тебя законченного отморозка. Пойдёшь как дурак, который сгоряча натворил, а не как зачинщик.

Сказал он это мягче, чем всё до этого, и оттого фраза звучала ещё грязнее. Бумага лежала передо мной как готовая ловушка. Самое мерзкое в таких листах было даже не то, что в них врут, а то, что потом именно эта ложь и станет правдой для всех остальных.

Я медленно качнул головой и даже не посмотрел на бумагу.

– Я ничего подписывать не стану.

И тут же добавил, всё так же ровно:

– Какой ещё коктейль, товарищ милиционер? Бутылка, тряпка и понт. Я ж пугал, не жёг.

Я не оправдывался. Сбивал ему удобную формулировку. Заведующая рядом дёрнулась, вцепилась в платок и почти умоляюще зашептала:

– Валера, не дури… Подпиши и разойдёмся. Иначе тебя на малолетку отправят, и никому лучше не станет.

Зинаиде нужно было одно: чтобы всё рассосалось, пусть даже за мой счёт. Вероника до этого молчала, смотрела и запоминала, но тут вмешалась сразу:

– Отказ фиксируем. Давить на несовершеннолетнего не надо.

Сказала она это спокойно, и оттого майора перекосило сильнее. При свидетелях продавить чистосердечное уже не выходило.

Усатый гад бодаться не стал, но раздражение у него стало почти видимым. Майор быстро просчитал расклад и решил расчистить себе окно.

– Вы правы, Вероника Викторовна. А знаете что… – он постучал пальцами по столу. – Возьмите у дежурного журнал. Надо сверить время, когда его доставили.

Потом майор повернулся к заведующей:

– А вы напишите объяснение, как ваш воспитанник в это влез. Бумагу возьмёте тоже у дежурного.

Формально всё выглядело чисто. По факту он просто выпихивал их из кабинета, чтобы остаться со мной без лишних ушей. Вероника поднялась первой. Заведующая тоже встала, просверлила меня взглядом, и обе вышли. Дверь закрылась. В кабинете стало тише, но не легче. Вот теперь начиналось настоящее. Пока в комнате были свидетели, он давил по правилам. Теперь мог перейти на ту часть работы, которая в бумагах не живёт.

Майор выждал секунду, сбросил служебный тон и заговорил тихо:

– Ты, щенок, не понял, где сидишь. Я тебе сейчас жизнь одним листом сверну.

Он подался вперёд, навис над столом и с глухим ударом врезал кулаком по столешнице рядом с моей рукой. Ручка подпрыгнула.

– Либо ты сейчас это подписываешь, либо отсюда поедешь как зачинщик. На малолетке тебя быстро научат уму.

Наручники на моих руках только подчёркивали расклад: кабинет его, бумага его, слово пока тоже его. Металл уже впился в запястья так, что кожа ныла. Ошибись я сейчас на полслова – дальше меня бы уже не слушали.

– Подписывай, сучёныш, – проскрежетал он.

Я посмотрел на майора и чуть вскинул бровь.

– Не кричите, Борис Иванович. У вас и без этого на столе лишнего полно.

На секунду я и сам перегнул. Если бы он сейчас решил не считать, а просто врезать и оформить сверху всё, что хотел, разговор бы на этом и кончился.

Мент замер на полсекунды, не сразу поняв, о чём я. Потом будто невзначай подвинул папку, накрывая пакет с магарычом. Вот тут он и дрогнул впервые. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: бить меня ему пока проще, чем объяснять чужой подарок у себя на столе.

Я продолжил, не давая ему снова поймать темп:

– Пакет от заведующей вы спрятали так себе. И Ахметова благотворителем назвали зря. Не похоже это на благотворительность. – Я кивнул на палёнку у графина. – А бутылку, по которой вы сейчас пытаетесь меня закрыть, если захотят, поднимут как вещдок. И тогда вопросы будут уже не только ко мне.

Лицо у него сразу стало менее уверенным. До него дошло быстро. После короткой паузы я перевёл разговор туда, где у него было слабое место: не в совесть, а в выгоду.

– Я не жду, что вы вдруг станете честным. Я говорю о том, что вам сейчас выгоднее. Иванов привёз в детдом палёнку. К несовершеннолетним. При свидетелях. Вон ту.

Я снова кивнул на бутылку у подоконника.

– И это только то, что у вас уже под носом, – продолжил я. – А если копнуть, вылезет не благотворитель, а вербовщик.

Майор молчал. Тишина была рабочая.

Такие кабинеты за тридцать лет не меняются: сначала давят бумажкой, потом остаются без свидетелей и предлагают «по-хорошему». Я ждал именно этого.

– И Ахметов – плохой выбор для прикрытия. Слишком шумный. Краем уха слышал: у Ахметова уже трётся что-то мутное с Игнатовым. Для этого он и подбирает себе бойцов. А я думаю, вам не захочется переходить дорогу Игнатову.

Этого было достаточно. Разжёвывать я не собирался. Умному хватит, а дурак мне здесь не нужен.

Потом я подвёл черту:

– У вас сейчас два варианта, Борис Иванович. Либо вы оформляете Ахметова как положено. Либо дальше у вас начнётся очень весёлая жизнь.

Это ещё не была победа. Кабинет всё ещё оставался его. Но быстро продавить меня уже не выходило. Ахметов на глазах превращался из удобного прикрытия в проблему.

После паузы майор взял со стола сигарету, но не закурил, а просто перекатывал её в пальцах. Я тоже молчал. Оставалось понять, куда его понесёт дальше.

В дверь постучали. Майор мгновенно вернул на лицо служебное выражение, будто только что не обещал мне сломать жизнь:

– Войдите.

Сначала вошла Вероника, следом – заведующая. Вероника положила на стол журнал, но руку с него убрала не сразу. На секунду задержала на мне взгляд – короткий, внимательный, уже совсем не такой, как в начале. Похоже, до неё дошло, что происходит. Она ещё ничего не сказала, но перестала смотреть на меня как на обычного малолетнего драчуна. Подписи на документе инспектор не увидела.