Текст книги "Не продавайся (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Отказ от объяснений зафиксируйте… – заговорил майор, на ходу подбирая новую линию. – По несовершеннолетним… сейчас я их отпущу…

Мент всё ещё подбирал слова, чтобы как-то объяснить смену курса. Прежний вариант у него на глазах развалился. Вслух такие этого не признают.

Потом он потянулся к телефону, сдёрнул трубку и коротко рявкнул:

– Сюда подойди.

Через секунду дверь снова приоткрылась, в щель сунулась знакомая небритая морда сержанта.

– Звали, тарищ майор?

Майор даже не повернул головы.

– Ахметова сюда. Живо!

Заведующая занервничала, подалась вперёд, и тут у неё впервые по-настоящему вытянулось лицо. До неё дошло, что привычно замять не выйдет.

– Товарищ майор… может, не надо это раздувать?

Мент оборвал её сразу:

– Поздно. Надо было раньше думать, кого во двор пускать.

Заведующая тут же осеклась.

Потом майор повернулся ко мне, глянул холодно и сказал:

– Не радуйся, пацан. Твой вопрос ещё не закрыт.

Я и не радовался. Он просто сохранял лицо и оставлял себе рычаг. Мне этого хватало. Сдвиг уже случился.

Честным мент не стал. Просто прикрывать Бдительного ему стало невыгодно.

Сержант уже повёл меня к выходу, когда за закрытой дверью кабинета глухо бахнуло – так, будто майор врезал кулаком по столу или швырнул в стену что-то тяжёлое. Я даже не обернулся. Сержант вздрогнул, но вид сделал, будто ничего не слышал. Я тоже не стал оборачиваться.

Когда меня повели мимо дежурки, у стены уже маячил Бдительный. Раньше он держался так, будто здесь давно всё куплено. Теперь лицо у него было уже не таким уверенным. Я спокойно посмотрел ему в глаза и едва заметно качнул головой – не срослось. На скулах у него заходили желваки.

– Слышь, где связь? – обратился он к дежурному.

Но никто ему не ответил, один из ментов шагнул ему наперерез:

– К майору. Живо.

– Ты попутал? – огрызнулся Ахметов и рванул плечом, но его тут же осадили.

Он зло посмотрел на меня, а я в ответ только улыбнулся.

Через минуту сержант уже открывал клетку. Ключ провернулся в замке, решётка дёрнулась, он отступил и буркнул сквозь зубы:

– На выход.

Голос у него был кислый, как вчерашний рассол. В глаза он мне больше не смотрел – то ли не хотел, то ли уже не мог с той же наглой мордой.

Игорь отлепился от лавки, подошёл ко мне и коротко хлопнул по плечу. Всё это время он ждал худшего, и только сейчас его чуть отпустило.

Лёха подскочил следом – как всегда, на своей подаче, с понтом, за которым ещё дрожал не до конца спрятанный испуг.

– Ну чё, командир, отмазал нас, да?

Я срезал это сразу, пока он сам не поверил в красивую сказку.

– Не отмазал. Вытащил. Разницу до тебя ещё донесут.

Лёха дёрнул углом рта и заткнулся. Сбоку тут же подал голос Клёпа – по-шакальи, с кислой злобой:

– Рано лыбитесь. Это ещё только разминка. Вас в детдоме и доедят.

Я даже в его сторону не глянул.

Мы двинулись к выходу, и уже у самых дверей нас перехватила Вероника. Встала так, что обойти её было невозможно.

– У милиции к вам на сейчас вопросов нет, – сказала она. – У меня есть. Разговор не закончен. Завтра я приеду в детдом. Поговорю с каждым отдельно. И с директором тоже.

Лёха тут же попробовал спрятать напряжение за привычным дурашливым уколом:

– Чего, прям строем? И беседу нам проводить будете?

Я повернулся к нему сразу, чтобы даже намёка на балаган не осталось.

– Лёха, не на рынке. Сказали поговорить – поговорим.

Лёха отвёл взгляд и заткнулся. Вероника чуть кивнула.

Пока мы стояли у выхода, заведующая отошла к дежурному телефону. Даже издалека было видно, как быстро и сбивчиво она говорит, вжимая трубку в ухо. Вернулась она уже другой. Платок всё ещё был в руках, но прежнее «Валерочка» исчезло вместе с жалобным шёпотом. Теперь в ней кипела одна злость: проблему вернули обратно в систему, да ещё и в худшем виде.

Она подошла прямо ко мне:

– Директор в ярости, Дёмин. Немедленно к нему в кабинет!

Заведующая больше не причитала. Шла быстро, не оглядываясь. Теперь она видела во мне занозу.

До детдома от отделения было рукой подать – минут пять ходу. Удобное соседство, ничего не скажешь. Только менты на вызов всё равно отзывались так долго, будто ехали через полгорода.

Лёха и Игорь держались рядом до самых ворот. Лёха ещё пытался храбриться, но уже без прежнего напора, а Игорь молчал и только раз хлопнул меня по плечу.

– Удачи, брат, – тихо сказал он.

– Ты там это… не прогнись, – буркнул Лёха, будто по-другому поддерживать не умел.

– Быстро в корпус. Чтобы я вас сегодня больше не видела, – отрезала заведующая.

Клёпа рванул вперёд первым, едва мы пересекли двор. Он прямо-таки припустил к крыльцу, будто всю дорогу только этого и ждал: добежать раньше нас и залить в уши свою версию. На таких, как он, даже злиться лень.

У дверей директорского кабинета заведующая всё-таки замедлилась, будто и сама не горела желанием заходить первой. Потом молча толкнула створку и посторонилась.

Я шагнул внутрь. Здесь уже пахло не табаком, как у майора, а пылью, валерьянкой и старой мебелью.

Директор уже ждал. Стоял у стола, не садясь, и смотрел на меня так, будто за эти полчаса я притащил в детдом чуму.

Он ничего не сказал сразу. Только медленно снял очки, положил их на стол и кивнул на дверь за моей спиной:

– Закрой.

Глава 3

На стенах кабинета Евгения Ильича ещё висели старые грамоты в потемневших рамках. Раньше ими, наверное, гордились. Теперь они просто прикрывали жёлтые пятна на обоях.

От директора тянуло перегаром. Чеснок только сильнее это выдавал. Пил Ильич давно. Не от веселья – скорее от бессилия. Слишком долго смотрел, как у него из рук по кускам уходит всё, чем он когда-то управлял.

Он долго смотрел на меня, будто уже прикидывал, куда меня теперь девать.

– Ты хоть понимаешь, что натворил, а, Дёмин? – спросил он глухо.

Директор потянулся к ящику, достал блистер, ногтем выдавил таблетку и бросил в рот. Запивать не стал – просто разжевал. К горечи он, видно, привык давно.

Я молчал. Он ждал, что я сорвусь. Ему нужен был мой подростковый бунт – удобный повод быстро поставить меня на место.

– Дело ведь не в драке, Валера, – сказал Ильич. – Драка – это у нас уже следствие…

Он вдруг лупанул по столу кулаком так, что аж бумаги пожелтели.

– Ты за один день сорвал весь привычный порядок! Сопляк! Милиция, инспектор, бандиты у ворот. И это только начало…

Директор уже видел следующий ход: сегодня шум, завтра расправа, послезавтра комиссия. А крайним в таких цепочках всегда назначают того, кто стоял выше всех.

Потому Ильич и кипел.

Он секунду молчал, тяжело дыша и поправляя узел галстука.

– После такого оставлять тебя здесь нельзя, – выпустив пар, Ильич продолжил спокойнее. – Я подам бумагу на перевод и уберу тебя отсюда, пока ты не потянул за собой остальных. Думаешь, я тебя наказываю? Нет. Я просто убираю тебя раньше, чем твоя дурь прилипнет к остальным. Всё, с глаз долой, видеть тебя сил моих нет… Может, как подрастёшь, так спасибо скажешь, что я тебя, дурака, уберёг.

Для себя директор уже всё решил. Спорить по-детски с ним было бессмысленно. Ни «никуда не пойду», ни «я прав» здесь бы не сработало.

Но уходить я не собирался – перевод действительно мог меня спасти. Вот только с тонущего корабля первыми бегут крысы.

– Только это не перевод, Евгений Ильич, – я медленно покачал головой. – Это бумага, после которой крайним сделают вас. И быстро.

Директор нахмурился – дожёвывал таблетку и смотрел на меня в упор. Явно не ожидал, что я начну хоть как-то возражать.

– Переведёте меня сейчас – все поймут одно: вы испугались.

Ильич даже кашлянул.

– Мне плевать, что там поймут, не поймут…

– А зря. Один раз дадите слабину – и все это запомнят.

Директор аж скривился – то ли от моих слов, то ли от таблетки, которую наконец дожевал.

– Уберёте меня – и из-за забора придут за следующими. Только те уже не вывернутся. И вы это знаете.

Ильич тяжело выдохнул через нос, прикрыл глаза и начал массировать виски. Я понимал, что он собирается на новый взрыв, но продолжал.

– Сейчас у нас есть окно, – сказал я. – Бдительный ещё горячий, дело свежее. Сразу сюда его дружки не полезут – слишком палевно получится. Переждут, посмотрят, кто дрогнет, и вернутся, когда все решат, что пронесло.

Ильич чуть прищурился.

– И что ты мне предлагаешь, юнец? Сделать вид, что ничего не было? – он скривил губы и всё-таки выдавил: – Спрашивать-то будут с меня!

Директор стиснул кулак, посмотрел на него, но лупить по столу всё же не стал. На скулах у него заходили желваки. Границу он ещё держал, но уже двумя пальцами.

– Я предлагаю вам не делать глупость первым, – заключил я.

Ильич резко подался через стол, зеленея от злости и шипя:

– Ты меня учить пришёл, сопляк? Ты во дворе устроил цирк, милицию сюда притащил, а теперь ещё будешь объяснять, как мне детдом держать?

Он смотрел всё так же зло, но уже с облегчением, будто наконец нашёл, куда бить.

– Или ты решил, что если одного блатного бутылкой приложил, то уже начальником стал? Наблатыкался?

Ильич откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и посмотрел на меня поверх очков, съехавших на переносицу.

– Говори, – буркнул он.

Этого я и добивался.

– Не переводите меня сейчас. Дайте короткий срок – я вычищу внутренний бардак.

– И что это даст? – спросил он. – Зачем тебе порядок? Ты же сам рвался в криминал.

Ильич резко ткнул в меня пальцем.

– Хватит мне тут петь. Ты не детдом спасти хочешь. Ты место наверху себе выбиваешь.

Он снова подался вперёд.

– Не ври мне, Валера. Я таких «спасателей» видел. Сегодня – за порядок, а завтра уже сам решаешь, кого в круг пускать. Ты себе власть выбиваешь!

Об особенностях Ильича и его шаткой психики я знал ещё по прошлой жизни, но теперь понимал, как этим пользоваться.

– Если бы мне нужна была только власть, я бы у вас разрешения не спрашивал.

Я посмотрел ему в глаза.

– Я бы уже собирал двор под себя. А насчёт «красивой жизни» – я слишком хорошо знаю, чем она вблизи воняет.

Я дал паузе повисеть.

– Вы не меня спасаете, Ильич, а себе отход ищете. Но повторю: отход всегда читают как слабость.

Я скользнул взглядом по стене – по грамотам, пыльным книгам и всему этому кабинету, который когда-то выглядел иначе.

– Этот детдом ведь не всегда был таким. Говорят, вы его однажды уже вытащили. Так теперь – сами сольёте?

Ильич перестал жевать губу и просто смотрел на меня.

– Валера, ты просто не понимаешь. Переводом я тебе шкуру спасаю.

– Я это понимаю, – ответил я. – Но если сейчас каждый опять кинется спасать только свою шкуру, мы и это место проспим. Как уже проспали всё остальное.

Ильич снял очки, положил их на стол и устало потёр глаза. Спрашивать «как быть» он не стал, но ждал продолжения. Никакого собственного решения у директора не было, но Ильич прекрасно понимал, что детдом летит в пропасть.

– Решение есть, Ильич, но для него нам сейчас не перевод нужен. Нам нужно время, – продолжил я. – И чтобы сюда сверху посмотрели, но позже. Не сейчас.

Ильич резко поднял на меня глаза, готовясь к новой эмоциональной эскалации.

– Т-ты совсем охренел? Сам хочешь проверку себе на голову?

– Сейчас – нет, – сказал я. – Сейчас они увидят бардак и просто сожрут нас вместе с ним. И вас – первым, Ильич.

Директор молчал, но слушал, и вспыхнувший было порыв заглох. Я же объяснил подробнее:

– Сначала заткнём дыру. Потом покажем, где она была. И если к тому времени здесь будет порядок, спрашивать начнут уже не с нас.

Ильич нахмурился ещё сильнее.

– То есть ты хочешь сначала заткнуть дыру, а потом показать, где она была?

– Нет, – возразил я. – Надо показать, из-за чего дыра возникает.

Ильич медленно выдохнул и снова надел очки. Я заметил в его глазах лёгкий интерес, который директор всячески прятал.

– Но для этого сначала надо как-то порядок навести… – проговорил он.

– Я наведу, – сказал я. – Чуда не обещаю. Но другого шанса у нас нет. Вы сами сказали: спрашивать будут, как только всё уляжется. Значит, время у нас пока есть.

Ильич вскинул бровь. Вот это он уже понимал. Смотрел то на меня, то на стол, принявшись разглаживать ладонями бумаги на столе. Не верил, нет, и не симпатизировал – он просто считал, какое из двух зол сожрёт его медленнее.

– Если я тебя оставлю, Дёмин, ты можешь развалить мне весь детдом. Если уберу, то завтра все решат, что я уже ничего не держу. Ты меня в плохой выбор загнал…

– Как есть, – ответил я.

– Ладно, Дёмин, ладно… но, – директор поднял указательный палец, – если что-то пойдёт не так, вылетишь отсюда раньше, чем успеешь рот открыть. Я не собираюсь тонуть вместе с твоими идеями, революционер. Время ты себе выбил. Что ещё?

– Не вмешиваться, – сказал я.

Вышел я уже не как пацан, которого только что отчитали, а как тот, кто выбил себе кусок территории.

Из приоткрытого окна хрипел убитый кассетник, у турника висела чья-то рваная олимпийка, на крыльце щёлкали семечки, а у сарая трое умников уже трясли малого на его нычку.

Один держал его за ворот, второй уже выворачивал карманы, а третий скалился и тряс у него перед носом двумя вкладышами от «Турбо». На бетоне валялась надкусанная ириска. В детдоме из такой мелочи и собиралась власть.

Вот поэтому мимо такого и нельзя было пройти. Не из жалости. Из расчёта. Кто защитил мелкого на глазах у двора, тот уже не просто вмешался – тот заявил порядок.

Всех в этой сцене я помнил отлично, хотя видел их снова впервые за долгие годы.

– Да не быкуй, Серый, – с ленивой ухмылкой тянул Лёва, заводила этой троицы. – На общак скинулся и свободен. Чего зажал-то, на ларёк копил? А пацанов взгреть?

– Это моё… последнее…

Малой, которого звали Серёга Фантик за вечную охоту на вкладыши, не договорил – получил тычок под рёбра и скрючился.

Я подошёл и встал так, чтобы видеть всех троих, не вынимая рук из карманов шорт.

– Последнее у мелкого жрёте? Совсем вниз съехали?

Костик, что держал малого за ворот, лениво повернул ко мне голову и ухмыльнулся:

– А тебе чего, Валер?

– Серый вам что, дорогу перешёл? Или вы теперь на мелких геройствуете?

– Косяк у него один, – хмыкнул Паша. – Мелкий, а уже жмётся. Не в курсе, что на общак здесь скидываются.

Я кивнул, принимая ответ. Потом перевёл взгляд на малого. Фантик стоял дёрганый, злой, с упрямо сжатыми губами и даже не пытался выглядеть жертвой. Просто терпел, потому что тут так было принято.

– Вы, по ходу, не в курсе расклада, молодёжь, – сказал я.

– Чего? – Лёва покосился на меня.

– С этого момента Фантик подо мной.

Я по очереди посмотрел на всех троих.

– Любой спрос с него – через меня. Кто не понял, могу сразу объяснить доступнее.

Пацаны ошарашенно переглянулись.

– Ты чего это решил? – спросил Паша, всё ещё держась за ворот малого. – С каких пор?

– С этих, – ответил я, сбросил его руку с малого и добавил: – Убрался, Павлик. Не доводи до греха.

Паша не убрался. Второй рукой он всё так же сжимал чужую нычку и криво усмехался.

– А если нет? Ты чё, Валера, попутал?

Я рубанул по его кисти ладонью и сразу впечатал Пашу плечом в стену сарая так, что мелочь и вкладыши посыпались ему под ноги.

– Тогда больно будет тебе, – сказал я. – А чужое всё равно вернёшь.

После этого смешки Лёвы и Кости срезало сразу.

– С мелких кормятся только крысы, – я кивнул на рассыпанное по асфальту барахло. – Собрал. Вернул.

Паша присел, поднял с бетона вкладыши, мелочь и ириску, швырнул всё Фантику в грудь и процедил:

– На. Подавись.

Я отпустил Пашу только после того, как увидел, что у малого снова всё при нём. Фантик отступил, потёр запястье и посмотрел на меня с такой злостью, будто это я его только что унизил.

– Ещё что-то? – спросил я, глядя на троицу.

– Ты борзый стал, Валер, – процедил Лёва.

– Не стал. Просто вы уже дошли до того, до чего даже менты не всегда опускаются.

Пацаны замялись. Привычный ритуал пошёл не по их сценарию. Они постояли ещё секунду, прикидывая, стоит ли лезть дальше. Раньше они знали меня другим, и именно это бесило их сильнее всего.

Лёва сплюнул в сторону, Паша сжал и разжал кулак, Костя хмыкнул что-то себе под нос.

Пока они мялись, я взял малого за локоть и отвёл в сторону.

– Цел, бандит?

Он дёрнул ворот, прижал к груди своё добро и зло буркнул:

– Сам бы вывез.

– Ага, – сказал я. – Особенно против троих.

Фантик глянул исподлобья и ещё крепче сжал нычку, будто ждал, что сейчас и я полезу в его карман.

– Исчез, – скомандовал я.

Фантик не поблагодарил. Только фыркнул, резко развернулся и пошёл прочь своей неровной, упрямой походкой.

Вот тогда троицу и прорвало. Лёва вырос передо мной с перекошенной физиономией, будто проглотил что-то кислое.

– Ты, по ходу, всё-таки попутал, – процедил он. – Сейчас Рашпиль подойдёт, и ты за этот цирк ответишь.

– Зови, – сказал я.

Лёва моргнул, будто не расслышал.

– Чё?

– Зови. Или сам сдуйся и не тряси воздух.

Лёва шагнул ближе и, скорее от злости, чем от ума, ткнул пальцем мне в грудь.

– Слышь, ты чё⁈ – зашипел он.

Я сразу сбил его руку в сторону и чуть подался вперёд. У Лёвы дёрнулся кадык. Его задело по-настоящему. Он уже собирался снова завести шарманку про «понятия» и кто здесь за кем стоит. Но малость опешил, что имя Рашпиля не произвело на меня должное впечатление.

Я знал Рашпиля не по слухам и знал, где у него понты, где реальный вес, а где больное место. При всех его нельзя было просто оскорблять – его надо было бить именно в образ. В вывеску «по понятиям» и в его право решать, кто здесь свой, а кто расходник.

К нему тянулись, как к живой рекламе красивой силы: борьба, феня, связи среди старших и обещание, что за воротами уже ждёт настоящая жизнь.

Пока старшие приезжали забирать готовых, Рашпиль сортировал их здесь. Он был шестёркой для старших и местной ступенью вниз.

Но сегодня всё важное случилось без него: Бдительный уже заехал, менты уже были, а его здешние шестёрки полезли щипать мелкого без его глаза. Для Рашпиля это было хуже пощёчины. Я влез ровно в момент, когда его порядок впервые дал трещину.

И вот теперь с крыльца кто-то негромко свистнул. После такого свиста двор обычно сам делал полшага в сторону. Не потому, что Рашпиля уважали. Привыкли.

– Рашпиль идёт…

– Ты попал, Валер…

Я повернул голову и увидел Рашпиля. Он шёл от спортзала в обрезанной майке, с перекинутой через плечо старой олимпийкой, а рядом плотной связкой двигались его борцухи – коротко стриженные, в трико и стоптанных кедах.

И, конечно, рядом уже мельтешил Клёпа. Он размахивал руками, захлёбывался словами и перевирал всё так, чтобы поджечь Рашпиля ещё до подхода.

– Да он вообще оборзел! – захлёбывался Клёпа. – Старшим рот затыкает! Сказал, теперь всё через него!

Рашпиль почти не обращал на него внимания. Шёл слишком спокойно, будто никому ничего доказывать не собирался. Сначала посмотрел на троицу своих, потом на меня. Глаза у него были холодные и трезвые. Ему и не надо было изображать силу – за него это давно делала чужая привычка бояться.

Раньше я сам шёл ровно туда же – к таким, как он. Поэтому и знал главное: сейчас я лез не просто против Рашпиля. Я лез против той дороги, по которой сам уже однажды пошёл. До этого дня во дворе Рашпилю не перечили в лоб. Его не любили, с ним не спорили – под него подстраивались.

Один из его борцух шагнул ко мне и плечом попробовал сдвинуть с места – просто проверить, отступлю или нет.

Я не отступил. Довернул корпус, дал ему пролететь мимо и врезаться локтем в сарай.

Второй уже дёрнулся следом, но Рашпиль коротко выбросил руку поперёк и остановил его одним движением.

Он не дал своим сорваться – сам ещё считал расклад. Я был уверен, что он бросится сразу, но он не стал. Подошёл вплотную и впился в меня взглядом сверху вниз. По физике расклад был не в мою пользу: я весил килограммов шестьдесят пять, а Рашпиль давно перевалил за восемьдесят и был выше меня на полголовы.

– Ну здорова, Валерон… – засипел он. – Мне тут пацаны кое-что уже рассказать успели. Про то, как ты себя неправильно ведёшь. Порядки, значит, меняешь?

Я выдержал его взгляд.

– Если ты про то, что мелких больше не доят, – да. Меняю. Опоздал ты со своими вопросами.

Рашпиль снял с плеча сумку, протянул её одному из своих и положил мне руку на плечо, уже освобождая себе руки.

– Валер, – спокойно начал он, – ты рога-то зачехли. А то быстро пообломаю.

Я посмотрел на его руку у себя на плече.

– Руку убрал.

У одного из его дружков у крыльца аж дёрнулся рот – тот уже смаковал, чем всё сейчас кончится. Полдвора стянулось ближе. Кто-то замер, кто-то, наоборот, полез смотреть из-за чужого плеча, но шум осел сразу. Даже мелкие затихли у перил. Это был уже не базар из-за Фантика, а момент, когда я впервые полез Рашпилю поперёк при всех. Клёпа аж подпрыгнул от счастья, вытянул шею и тут же полез в огонь, сразу смелея возле сильного.

– Слышал⁈ Слышал, чё чепух несёт⁈ Я ж говорил – он уже…

– Завали хлебало, – рявкнул Рашпиль, и Клёпа сразу сдулся.

Тут с него и слетела вся прежняя «ледяная» маска. Передо мной стоял уже не маленький дон с чужими манерами, а молодой, злой, заведённый пацан, который изо всех сил держал лицо только потому, что на него сейчас смотрела половина детдома. Бесило его всё сразу: что Бдительного приложили без него, что я полез в его расклад, что двор зашумел не по его сценарию. И, главное, что сделал это я – тот самый Валера, который ещё недавно сам смотрел туда же, куда смотрели все, кто мечтал выскочить из детдомовской вони в «красивую жизнь».

– Ты, значит, теперь правильный? – спросил он, скривив рот. – После того как Бдительного бутылкой приложил, тебя, смотрю, совсем вверх понесло. Думаешь, если его зацепил взросляка, теперь и на меня лезть можно?

Я не отвёл взгляда и не дёрнулся, хотя он уже стоял так близко, что от него шли и жар, и злость.

– Нет, Рашпиль, – сказал я. – Просто я теперь на это дерьмо по-другому смотрю.

Он сощурился ещё сильнее. Скулы на желваках предупреждающе заходили.

– На что именно?

– На твои «понятия». По-ровному – это не про лезть мелким в карманы. Кто сам пришёл, с тем и базарь, а кто не лезет – того не трогай. Или ты уже и это забыл?

У одного из его борцух аж челюсть свело, будто он проглотил слишком горячее. Клёпа снова раскрыл рот, но уже не рискнул влезть без команды. А Рашпиль вообще не смотрел ни на кого, кроме меня.

– Ты мне сейчас за жизнь объясняешь? – процедил он.

– Я тебе сейчас напоминаю, о чём мы раньше со старшими сами базарили, – сказал я. – Или ты уже удобно забыл? Кто хочет с вами в это играть – его дело. Кто не хочет – живёт по-своему. Без твоих рук в кармане и «уроков».

Рашпиля перекосило по-настоящему. Потому что это была правда. Бдительный с нами был не так давно и сменил на этом, так сказать, «посту» Мишу Широкого. Вот тот был порядочный пацан, зла нам, детдомовцам, не желал, но погиб на стрелке. При жизни Широкий учил, что по-воровски – это по-людски. А в поведении Бдительного ничего человеческого уже не было.

– Не строй из себя умного, – прошипел Рашпиль. – Ты просто заднюю дал.

– Нет, – ответил я. – Я просто вижу разницу между силой и шакальём. С мелких кормятся только крысы.

Рашпиль аж вспыхнул, сблизился со мной вплотную, почти нос в нос. Показной трезвости в его глазах уже не осталось. Там кипела ярость.

– Смелый стал, – хрипло сказал он. – Думаешь, вывезешь?

Ответа он не ждал.

Я ждал чего угодно, только не мирного конца, и среагировал раньше, чем вокруг поняли, что драка уже началась. Его кулак только пошёл, а я уже ушёл с линии и врубил снизу в ответ.

Я попал жёстко. У Рашпиля дёрнулась голова, и он отступил на шаг раньше, чем сам понял, что уже потерял лицо при всём дворе. Губа лопнула сразу.

Рашпиль сплюнул кровь себе под ноги.

Вот после этого его и переклинило по-настоящему.

– Угандошу… – прошипел он, вытирая рот тыльной стороной кисти.

Его борцухи сорвались сразу. Левый пошёл обходить, второй полез прямо в меня, третий уже рвал с плеча сумку. Ещё полсекунды – и меня бы начали брать с трёх сторон.

Клёпа взвился рядом, подогревая двор своим шакальим визгом:

– Всё, всё, кабзда ему…