Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Я не стал сочувствовать Алексею. Не мы такие – жизнь такая, в выбранной профессии. Знаем, слышали.

– Значит, начинать надо снизу, – заверил я. – И идти надо не в лоб. Оттуда, где они не ждут удара.

Ревизор задумался над моими словами.

– Снизу? И что же вы предлагаете, Сергей Иванович? – спросил он.

– Вы остаетесь здесь, – сказал я. – Отдыхаете, приходите в себя и не показываетесь лишний раз. А я пройду город без чиновничьего ценза, куда глядеть, а куда не надо, и управских проводников. Иным словом, не по заранее приготовленным маршрутам, а почти так же, как мы вот теперь с вами шагали. Посмотрю, как на самом деле живет уезд. Только так можно понять, где искать нитку, за которую стоит тянуть.

Алексей аж приподнялся на подушке и посмотрел на меня с явной тревогой.

– А если вас узнают? Если догадаются, кто вы и зачем здесь?

Я не стал его успокаивать пустыми словами, потому что опасность действительно была реальной, и он имел право знать это.

– Меня ведь можно вытолкать, если что, – невозмутимо ответил я. – Я менее удобная цель, чем вы. На меня проще надавить и проще выставить за дверь, а вас – нет. Но без этой информации мы с вами будем действовать вслепую. Ну а ревизор – это лучший подарок для тех, кого мы собираемся проверять.

Алексей снова задумался.

– Хорошо, – сказал он. – Только… прошу вас, Сергей Иванович, будьте осторожны. Не берите у них ничего, даже если будут предлагать, и не заходите никуда… что бы ни случилось.

– Понял, – ответил я.

– Хорошо, – повторил ревизор. – Я… я пока попробую вздремнуть. Всё это, признаться, отнимает слишком много сил.

Я поправил на нем одеяло, убедился, что вода и платок под рукой. Закончив, направился к двери и вышел из комнаты.

Спустился по лестнице, ступени которой были истёрты до гладкости тысячами ног. Толкнул тяжёлую дверь и вышел во двор. Здесь под навесом сушились охапки соломы, у стены стояли телеги, а у корыта лениво жевала сено гнедая лошадь, привязанная к кольцу в бревне.

Солнце уже клонилось к закату, и город выглядел обманчиво мирным. Разносились в отдалении крики детей, на улице скрипели колёса. И если бы не то, что я уже видел и слышал за этот день, можно было бы поверить, будто здесь всё и впрямь идёт своим чередом.

– Господин Хорошев… – послышался голос сзади сзади, когда я уже сделал несколько шагов к воротам.

Глава 8

Я обернулся и увидел хозяина гостиницы, того самого дородного мужика с обветренным лицом, что встречал нас у входа. Теперь он держал в руках замызганную тетрадь и теребил уголок фартука, будто не знал, как начать разговор. Подойдя ближе, он невольно оглянулся через плечо, словно опасаясь, что за его спиной могут торчать чьи-то лишние уши.

– Пришло распоряжение, – негромко начал он, смущаясь. – Содержание ваше более не оплачивается. Ни харчи, ни комната. Всё, выходит, теперь за свой счёт.

Мне сразу стало ясно, что речь идёт о самом обыкновенном рычаге давления. Все просто – когда бьют по быту и лишают человека возможности спокойно есть и спать, то это действует сильнее любых прямых угроз.

– Сколько нужно заплатить? – спросил я.

Хозяин осторожно назвал сумму, боясь показаться наглым.

– Простите, сударь, все дорожает… – начал оправдываться он.

Я же достал деньги, отсчитал ровно столько, сколько он сказал, и положил хозяину на ладонь. Он тотчас пересчитал, подметив, что я добавил ещё несколько монет сверху.

– Оплачиваю вперед за неделю, – пояснил я.

Хозяин снова тревожно оглянулся по сторонам и убрал деньги в карман.

– И сколько вы… – он запнулся, подбирая слова, – сколько вы планируете пробыть у нас, Сергей Иванович?

Я пожал плечами, говоря так, как и было на самом деле.

– Пока не знаю, – я хотел было сказать привычное «как пойдёт», но подумал и сфорулировал иначе: – Дела, стало быть, покажут..

На мгновение между нами повисло молчание. Мужик, видно, оказался сообразительным и понимал – вопрос ведь был далеко не в сроке. Сам факт нашего пребывания здесь уже начал кому-то мешать.

Однако дела и вправду не ждали. Я повернулся к воротам, только уточнил у хозяина:

– Скажите, любезный, где тут у вас ближайшая лавка, чтобы припасов купить?

Мужик указал рукой в сторону улицы, где между домами тянулась неровная, вытоптанная дорога.

– Да всё просто, выйдете за ворота – и налево до перекрёстка. Там церковь видна будет, а от неё уж прямо, мимо кузницы. За кузницей лавка купца Пахомова. Не ошибётесь: вывеска у него с баранками нарисована.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Ну а что, с содержания нас сняли, и вопрос еды теперь встал остро. Всё вполне логично.

Дорога шла мимо низких домов с потемневшими от времени брёвнами, мимо дворов, где на жердях висело выстиранное бельё, а в углах копошились куры. Все вокруг выглядело до странности живым и настоящим, пусть и похожим на музейную картинку. Навстречу мне прошёл мальчишка с корзиной, полной яблок, и оглянулся так, будто пытался угадать, свой я или чужой.

Лавку я узнал сразу, это было низкое приземистое строение с широкими ставнями. Над дверью и вправду висела потемневшая от дождей и солнца доска с выцветшим изображением баранок. На ней кривыми и кое-где облупившимися буквами, которые, должно быть, когда-то выводили старательно, было написано: «Лавка».

Дверь была распахнута, и прямо на улице, у окна, был устроен прилавок. Торговля шла не только внутри, но и снаружи, чтобы каждый прохожий видел, какое добро есть в продаже.

Перед лавкой толпилось несколько человек: старуха с узелком, двое мужиков в потертых армяках и молодая женщина с ребёнком на руках.

Я встал в стороне, прислушиваясь и одновременно рассматривая прилавок. Здесь, как нигде, была видна повседневная жизнь уезда.

На деревянных полках стояли мешки с крупой – греча, пшено, овёс. Рядом в кадках лежала соль, в глиняных горшках – мёд. На крючьях под потолком висели связки сушёной рыбы и копчёные бараньи бока. На отдельной доске лежали круги чёрного хлеба. За прилавком, ближе к стене, я заметил стеклянные бутылки с тёмной жидкостью – должно быть, уксус или квас.

Торговля шла просто. Покупатель называл, что ему нужно, а хозяин лавки – плотный, бородатый мужчина в замызганном фартуке, брал гирьки. Ставил их на весы, отмерял и не спеша заворачивал покупку в серую бумагу.

– Вы мне опять недовесили, Осип Парменыч, – вдруг резко сказала женщина с ребенком на руках.

Я услышал в её голосе усталое раздражение, которое, видно, копилось давно.

– В прошлый раз недовесили, и нынче то же самое.

Хозяин лавки даже не поднял на неё глаз, только переставил гирьку и буркнул с показной уверенностью:

– Такса определена, весы поверены. Всё по закону, матушка.

– По какому же это закону, коли вы людей обманываете? – не унималась она, прижимая к себе ребёнка. – Мне это на детей, у меня трое…

Хозяин поднял на неё тяжёлый взгляд, в в глазах мелькнуло раздражение. Однако ответил он с прежней невозмутимостью:

– Я ж говорю, весы проверял лично гласный. Сам Иван Фёдорович приходил, гирьки перекладывал, печать ставил. Всё у меня чин по чину.

Женщина у прилавка отвернулась, едва сдерживая слёзы, понимая, что спорить дальше бесполезно.

Мужик в очереди хмыкнул.

– Знаем мы эту проверку…

Пока очередь медленно подвигалась к прилавку, я продолжал слушать, впитывая все как губка.

– Да тут у Пахомова завсегда так, – пробурчала старуха с узелком. – Хоть лоб расшиби, всё одно недовес.

– А чего ты хочешь, – ответил ей мужик в заштопанном армяке, – коли сам купец с Митрофаном из управы якшается, а у того ещё и писарь тамошний в кумах ходит.

– Гласный-то небось Фролов? – переспросила старуха и со скепсисом добавила. – Да он же у нас и мосты принимает, и весы проверяет, и всё у него «по правде».

Я не стоял тут и пяти минут, а уже все стало кристально прозрачно.

– У Митрофашки-то, – вполголоса сказал один из мужиков другому, – Самого небось руки волосатые, потому и весы у купца «правильные».

Я запомнил эти имена, которые звучало уже не в первый раз за сегодняшний день. Выстраивалась вполне конкретная цепочка людей, каждый из которых вкладывал свою маленькую часть в общее дело – да не дело выходило, а дельце.

Вся эта система держалась на таких вот тихих разговорах у прилавка, на недовесе и на подмигивании. Как следствие – на печатях, поставленных по договорённости.

Старуха тихо усмехнулась, мужик в сердцах плюнул в сторону, и разговор потёк дальше.

Когда очередь дошла до меня, я оглядел прилавок.

– Отрежь-ка мне, любезный, фунт сала, буханку ржаного и крупы гречневой.

Хозяин лавки молча кивнул, взял нож, отрезал от куска сала ломоть и бросил его на весы. Следом поставил гирьку и мельком взглянул на чаши.

Я в этот момент внимательно посмотрел на саму гирю. Клейма на ней не было, лишь едва заметная царапина. Кроме того, под одной из ножек весов я заметил тонкую, почти незаметную деревянную щепку. Подложена она была так, что чаши уже изначально стояли с лёгким перекосом.

Я достал деньги за сало, начал считать.

– И гречихи ещё дайте, пожалуйста, – кивнул я на мешок, стоявший у стены. – Пару фунтов.

Хозяин лавки потянулся за холщовым мешочком. Я в этом момент коснулся щепки и попросту смахнул ее на пол. Хозяин лавки насыпал гречки в мешок. Снова начал взвешивать. Я заметил, как он нахмурился…

Видимо, дебет с кредитом его в голове не сходились. Обвеса-то больше не было.

– Напомните, сколько я вам за сало-то должен? – уточнил я.

– Так у нас тут на фунт сала… – начал хозяин.

– А давайте еще полфунта взвесим сальца, – попросил я, – больно уж сало у вас аппетитное. Так и смотрит.

Слова прозвучали доброжелательно, и потому никто из очереди не насторожился. Но сам хозяин лавки вздрогнул так заметно, что этого нельзя было не увидеть.

Он отрезал еще сала. Положил на весы и, переставив гирьку, взглянул на чаши. Сало показало ровно тот вес, что было до добавления нового куска.

Хозяин лавки ещё какое-то мгновение стоял, глядя на весы, будто надеялся, что они вдруг начнут показывать то, что ему выгодно. Потом торопливо поднял глаза на меня.

– Ой, простите, извините, сударь… – пробормотал он, торопливо заворачивая свёрток и пододвигая его ко мне. – Что-то, видно, с весами моими неладное сделалось… Бывает ведь, оно хоть и железо, а, знаете, тоже сбивается.

И при этом он не выдержал, бросил быстрый взгляд туда, где минуту назад лежала щепка.

– Вы ничего не должны доплачивать, – сказал он, явно надеясь сгладить произошедшее.

– Вижу, – ответил я, широко улыбаясь.

Люди в очереди все поняли сразу. Послышалось приглушённое гудение.

– И мне перевесь! – сказала женщина с ребёнком, подходя к прилавку.

– А я ещё думала, чего это у меня всё время муки меньше, чем беру, – зашептала старуха. – Как ни замешаю, так не то…

Очередь ожила, и теперь каждый считал нужным сказать своё, напомнить о прежних недовесах. Хозяин лавки сначала пытался что-то отвечать и оправдываться. Однако чем больше людей говорили, тем явственнее он понимал, что теряет не только деньги, но и контроль.

– Ладно, будет вам… Всё, на сегодня я больше не работаю! Весы, видите, сломались!

Он резко потянул к себе ставни, с грохотом захлопнул одну, потом вторую, отгораживаясь от людей. Напоследок, прежде чем скрыться за дверью, бросил на меня острый, цепкий взгляд.

Но предъявить мне хозяину было нечего. Хотя будь это в его воле, этот Осип сделал бы так, чтобы я подавился этим салом.

Я перехватил свёртки с хлебом, салом и крупой и отошёл от лавки. Куда теперь? Так-то у Алексея Михайловича не было сил, и одними хлебом да салом его не поставить на ноги. А значит, требовалось зайти в аптеку и добыть что-нибудь, что в этом веке считалось лекарством от слабости и головной боли.

Аптеку я нашёл неподалёку от соборной площади, в доме с высоким крыльцом. Над ним крепилась вывеска, на которой был нарисован зелёный крест, ступка и пестик.

Дверь была массивная, тёмная, с латунной ручкой, и на ней висела дощечка с аккуратно выведенным: «Закрыто». Перед дверью стояла девушка и трясла её обеими руками.

Она была одета просто: тёмная шаль на плечах, платок, аккуратно завязанный на затылке, и платье без всякой вычурности. Людей я умел считывать, профессия такая. И по ее виду понял сразу, что она не базарная скандалистка, а человек, доведённый до последней меры.

– Прошу вас, – настойчиво говорила она, наклоняясь к двери, – мне очень нужно… хоть немного, хоть на два приёма… ведь он горит весь, бредит, без хинина ему нельзя…

Изнутри послышались шаги, затем щёлкнул засов и дверь приоткрылась на ладонь. В узкой щели показалось лицо аптекаря – сухое, бледное, с поджатыми губами.

– Сударыня, – сказал он резко, но всё же стараясь держаться в рамках вежливости, – поставка ожидается, но нынче аптека закрыта. И даже если бы была открыта, в долг мы не отпускаем. И препарата у меня такого всё равно нет.

Женщина вцепилась в ручку, чтобы удержать дверь.

– Да я заплачу, – быстро сказала она. – Я всё отдам, только дайте… это же хинин, это же не роскошь, это же жизнь…

Аптекарь нахмурился.

– Я ещё раз прошу вас уйти! Нет у меня хинина. Нет. И я теперь уже требую – уйдите же! Нет у меня хинина для продажи, сударыня. Через дохтура такие средства выдаются. Через Татищева!

Девушка отступила на шаг и прошипела:

– Это потому что я Голощапову отказала, да? Он вам запретил, да?

Аптекарь открыл было рот, явно собираясь что-то ответить. Но в этот момент его взгляд скользнул мимо неё и упёрся в меня.

Я увидел, как у этого мужчины на мгновение дёрнулся уголок рта. Аптекарь быстро оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли ещё кого, и тут же захлопнул дверь, не произнеся больше ни слова.

Девушка теперь тоже заметила меня, и в её взгляде мелькнуло смущение. Она была и вправду миловидна, с какой-то спокойной, естественной красотой. Светлые много плакавшие глаза, тонкое лицо без грубых черт, руки ухоженные, хоть и дрожащие. В этой хрупкости было что-то такое, что делало её не жалкой, а хрупкой и особенно живой. Девушка медленно спустилась с крыльца, прошла мимо меня, прижимая к груди узелок.

Но все, что нужно, я уже услышал. Голощапов… городской глава.

Вмешиваться я не стал. Подчас важнее всего дать событию развернуться самому.

Девушка ушла вниз по улице, не оглядываясь. От моего внимания не ускользнуло, как аптекарь проводил её взглядом сквозь стекло.

Стоило ей скрыться, как аптекарь задернул шторку, а дверь аптеки снова открылась. Мужчина вышел на крыльцо и посмотрел на меня.

– Простите, пожалуйста, сударь… вы за лекарством пришли?

– Да, за лекарством пришёл, – подтвердил я. – Но, как я понял, у вас сейчас закрыто.

Аптекарь замялся, бросил взгляд на табличку на двери, потом быстро снял её и перевернул другой стороной, где было выведено: «Открыто».

– Да нет, что вы… уже открыто. Сударь, заходите, прошу вас.

Я переступил порог. Внутри было прохладно и тихо. Прилавок отделял посетителей от рабочей части, за ним тянулись вдоль стен тёмные шкафы с сотнями стеклянных, глиняных и фаянсовых склянок. На каждой из них были наклеены аккуратные ярлыки с латинскими названиями – Tinctura Valerianae, Pulvis Camphorae, Spiritus Ammonii. А рядом лежали маленькие ложечки и пробки, перевязанные бечёвкой. В углу стоял тяжёлый стол с мраморной плитой, на столешнице стояла ступка с пестиком, рядом – аптекарские весы с тончайшими чашами и набором крошечных гирек в лакированной коробочке. На другой стороне стола лежала раскрытая толстая книга с ровными строками записей, где, судя по всему, фиксировались выдачи и заказы.

Пахло здесь спиртом, сушёными травами, чем-то горьким и терпким, и я невольно пошевелил ноздрями с непривычки.

Аптекарь прошёл за прилавок, встал на своё место, поправил передник и, будто возвращаясь в привычную роль, снова стал спокойным и собранным.

– А кто эта девушка? – спросил я, не глядя на него, а рассматривая ряды склянок.

Аптекарь лишь махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мысль.

– Да… – сказал он с притворной лёгкостью. – У неё брат захворал, и она теперь всё время какие-то страхи себе воображает. То ей одно подавай, то другое. Все кажется, что он умирает, а у неё, говорит, кроме него никого нет. Вы уж не принимайте всерьёз то, что от неё услышали. Она на какие только ухищрения не идет…

Аптекарь пожал плечами, как бы показывая этим жестом, что тему можно закрыть и куда важнее то, с чем пришёл я сам.

Я промолчал, продолжая осматривать помещение. Сама аптека говорила мне теперь больше, чем мог бы сказать её хозяин. И я видел главное: внутри царил полный порядок. Учёт, латинские надписи – всё это было настоящим, профессиональным. И оттого особенно резало то, как легко аптекарь только что отмахнулся от чужой беды.

– Что же вы желаете, сударь? – спросил он уже деловым тоном. – Может быть, вам нужно подсказать, какое средство выбрать?

– Да вот, в дороге прихватило… у хорошего друга слабость сильная да голова тяжёлая, будто обручем сжимает. Случаем не подскажете, чем такое облегчить?

Аптекарь сразу выпрямился, словно мой вопрос возвращал его в привычную, безопасную колею ремесла. Он обошёл прилавок, шагнул к одному из шкафов и, не торопясь, начал доставать склянки.

– От слабости и головной боли лучше всего помогут вашему другу капли мятные с валерианой. Успокаивают, сон укрепляют. Принимать по пятнадцать капель на ложку воды, не чаще трёх раз в день. Если дурно станет до обморока – нашатырный спирт понюхать, но осторожно, не в самый нос, так сказать, чтобы, а то неровен час раздражение будет, – пояснял аптекарь. – Могу ещё камфорные капли предложить, но с ними меру знать надо. По пять, семь капель, не больше, а то сердце может, знаете ли, не так принять.

Он снял пробку с бутылочки, понюхал, будто проверяя, не выдохлось ли. Потом отмерил небольшое количество в чистую склянку, воспользовавшись тонкой стеклянной пипеткой. Рядом поставил крошечную аптекарскую воронку, аккуратно всё перелил и закупорил. Сверху наклеил ярлык, на котором аккуратным почерком вывел латинское название, а по-русски добавил: «Капли успокоительные».

Затем он вынул из лакированной коробочки аптекарские гирьки, взвесил и только после этого завернул склянку в плотную бумагу.

– Вот, – сказал он, подавая мне лекарство. – Этого будет довольно на несколько дней.

– Сколько с меня? – спросил я.

Аптекарь назвал сумму. Пока я отсчитывал деньги, он открыл ту самую толстую книгу учёта. Перелистнул несколько страниц, макнул перо в чернильницу и начал писать: дата, наименование, количество, цена.

Я заплатил, а пока аптекарь считал сдачу, подошёл ближе к окну, будто просто из любопытства. Посмотрел на улицу. Девушка сидела на низкой лавке у соседнего забора, прижавшись спиной к тёплому бревну. Наклонив голову, она закрывала лицо ладонями. Пальцы её покраснели от холода, и по вздрагивающим плечам видно было, что она плачет.

– Вот, пожалуйста, – наконец, сказал аптекарь, подходя ко мне и подавая сдачу. – С вас уплачено.

Я кивнул, спрятал деньги и, словно между прочим, добавил:

– А хинин у вас есть?

Аптекарь ответил слишком быстро, так, что даже не успел повернуться к шкафам.

– Нет в продаже.

Он сказал это так, будто проверял, стану ли я настаивать и искать обходной ход.

В этот миг я увидел, как взгляд аптекаря скользнул к двери, потом к тому шкафу в глубине, где стояли более тёмные, непрозрачные склянки. Аптекарь едва заметно, но всё же сдвинулся всем корпусом так, будто заслонял шкаф собой.

Я сделал вид, что не заметил ни одного из этих движений, и не стал настаивать. Вместо этого снова глянул в окно и на дверь, будто немного опасаясь, и тут же подчеркнуто расслабленно произнёс:

– Взял бы, если найдётся. Дорого возьму.

Напоминаю – за 1000 лайков дополнительная глава. Осталось совсем чуть-чуть! Давайте поднажмем🤗

Глава 9

Говоря об возможной покупке, я удержал на лице ту же будничную скуку. Аптекарь понял, что простое «нет в продаже» меня не остановило, и сменил тон.

– Сударь, такие препараты без дохтура не полагается… – сказал он.

– За двойную цену, – повторил я. – Две возьму. Мне скоро ехать, а в дороге, сами можете понять, всякое бывает.

Аптекарь помолчал всего мгновение. Пока я ждал его ответа, он успел бросить быстрый, почти незаметный взгляд на дверь, явно проверяя, не стоит ли снаружи кто лишний. Лишнего не было, и аптекарь, нацепив на лицо вежливость, спросил в ответ:

– Я так понимаю, вы сами человек не местный и проездом в наших краях?

Тон был учтивый, но глаза мужчины оставались настороженными. Я не стал делать вид, будто удивлён вопросом, показывая, что мне нечего скрывать.

– Ну да, я здесь проездом, всего-то второй день нахожусь, – сказал я, а потом добавил нарочно простую и ничем не примечательную легенду: – По торговому делу заехал, бумаги кое-какие собрать да людей повидать, а там, даст Бог, дальше поеду.

Аптекарь кивнул, принимая это объяснение, но тут же задал следующий вопрос:

– И надолго вы у нас собираетесь задержаться?

Я понимал, что это не праздное любопытство, а второй, более точный фильтр. Если я скажу, что надолго, то, значит, есть риск, что задержусь и начну болтать, что не нужно и кому не стоит. А вот если скажу, что ненадолго, то…

Я выбрал второе, сознательно укорачивая срок своего пребывания, чтобы снизить для него ощущение угрозы.

– Да нет же, – ответил я. – Может, сегодня ещё переночую, а там и поеду дальше.

Аптекарь снова кивнул и задумался. Я же тем временем окончательно убедился, что лекарство, о котором шла речь, имеется, вот только продаётся здесь из-под полы. Слишком уж явно аптекарь напрягся, когда я произнёс слово «хинин».

– Ну, раз вы не местный, раз проездом, – продолжил он, – то, конечно, не хотелось бы, чтобы чего нехорошего приключилось в дороге. Учитывая, что у вашего знакомого, как вы говорите, склонность к припадкам.

Аптекарь чуть наклонился ко мне и добавил тише:

– Вы знаете, мне почему-то кажется, что у нас где-то завалялся этот препарат… Сейчас я посмотрю очень внимательно.

Говорить аптекарь стал тише, его движения сделались осторожнее. Он даже встал так, чтобы с улицы нельзя было увидеть его рук. Аптекарь нагнулся под прилавок, и я услышал, как что-то тихо звякнуло, будто стекло о стекло. Прошло секунд десять, не больше, и он выпрямился, держа в руке две небольшие склянки тёмного стекла. Я успел заметить, что ярлык на них был не свежий, как на тех, что он только что продавал мне официально. Здесь бирка была потёртой, с поблекшими чернилами. Сургучная печать сбоку была надломлена, будто бутылочку уже вскрывали. Номер на пробках отсутствовал вовсе…

Все это были мелочи, но для ревизии такие мелочи могли бы стать вполне весомыми уликами.

– Ой, вы знаете, кажется, он нашёлся, – сказал аптекарь медовым голосом. – Каков хитрец, а я его раньше и не видел.

Этот приторный тон резко контрастировал с холодом в его глазах, он явно думал только о расчёте, о барышах, что потекут в его карман.

Аптекарь поставил склянки на прилавок, посмотрел на меня поверх них.

– Ну, с вас… – и он не колеблясь назвал цену.

Я сразу понял, что сумма завышена минимум вдвое. По прейскуранту на стене, где были выведены стоимости порошков и настоек, можно было легко сопоставить порядок цифр.

Аптекарь смотрел на меня выжидающе, проверяя, соглашусь или начну торговаться. Я же в этот момент ясно видел перед собой ещё одно звено той же самой ржавой цепи, что тянулась от моста к лавке, от лавки к аптеке и дальше, вверх.

– Конечно, давайте, я с удовольствием приобрету с запасом, – заверил я.

Я намеренно не стал торговаться, пусть аптекарь думает, что нарвался на зажиточного простака. Но про себя чётко отметил, что такие вот грабительские цены – это и есть маржа их схемы.

Аптекарь чуть заметно выдохнул, убедившись, что я «свой» покупатель. Он уже собрался подать мне склянки, но чуть задержал руку и снова метнул взгляд на дверь.

– Только, сударь, у меня по этому поводу будет к вам небольшая просьба…

– Скажите, какая, и я постараюсь её исполнить, – я пожал плечами.

Аптекарь натянул на лицо вежливую улыбку.

– Вы, пожалуйста, нигде не делитесь, что я вам сие лекарство продал.

Я снова пожал плечами, показывая, что вопрос совершенно пустяковый.

– Разве вам не нужны покупатели? Однако если таково ваше желание, то я никому ничего не скажу. Спасибо вам большое, – сказал я, положил на прилавок деньги и забрал склянки.

И тут я заметил ещё одну деталь, которая поставила точку во всех сомнениях. Аптекарь после этой покупки даже не повернулся к своей книге учёта. Он не макнул перо в чернила и не сделал ни одной записи.

Мы обменялись ещё парой пустых, вежливых фраз. После я попрощался и вышел на улицу.

Но уже в дверях аптекарь меня вдруг остановил.

– Ах да, сударь, из головы совершенно вылетело вам обозначить, что сей препарат рекомендовано употреблять в присутствии дохтура. Я вам могу вручить визитный лист…

– Буду премного вам благодарен, – ответил я.

Аптекарь положил на прилавок визитку и двумя пальцами подвинул ее ближе ко мне.

– Вот-с, дохтур Татищев! Отменнейший лекарь, прошу вас заметить! – отрекомендовал он мне уже знакомое имя.

Я взял визитку, поблагодарил аптекаря. А про себя отметил, что штуковина в моей голове все это время молчала, не подавая никаких признаков жизни. Это, признаться честно, стало как-то напрягать.

Я уже не сомневался, что и здесь, в аптеке, всё было далеко не так, как выглядело в отчётах и на бумаге. И дело было не в случайных злоупотреблениях и недосчетах, а именно в системе.

У них не дефицит, а этакое распределение: для одних «нет в продаже», для других – «сейчас посмотрим под прилавком». Горько, что разницу в ответах решала отнюдь не тяжесть болезни…

Как бы то ни было, ещё одна связка встала на своё место. Аптекарь уверял, что сильные средства следует потреблять «только через доктора». Если выпрямлять эти вензеля реплик, то звучало другое: иди к Татищеву, заплати ему, и тогда все найдётся и появится.

Выстраивались вполне понятная цепочка взаимоопыления, в которой деньги, проходя по звеньям, расходились по карманам так же исправно, как расходились «откаты» в другом времени. Да, в другой системе, но по той же самой логике.

Я вышел из аптеки и первым делом посмотрел туда, где несколько минут назад сидела девушка, уткнувшись лицом в ладони. Однако лавка у забора теперь оказалась пустой. Я замер на мгновение, оглядел улицу внимательнее и заметил, как в конце переулка мелькнула её фигура. Девушка как раз сворачивала за угол, прижимая к груди узелок. Торопилась она так, будто за ней кто-то мог погнаться.

В голове мгновенно встал выбор, простой и жёсткий одновременно. Либо сейчас же возвращаться к ревизору, отнести лекарства и рассказать всё… Либо пойти за этой тонкой ниткой, пока она ещё не оборвалась. Я выдохнул и решил – сначала нитка, потому что такие возможности не повторяются.

Что бы ни говорил аптекарь, я был уверен, что фамилия Голощапова звучала из уст этой барышни не просто так.

Я двинулся следом за девушкой. На каждом повороте я видел её спину и мелькавший платок.

Через несколько сот шагов она остановилась у калитки одного из домов. Постояла секунду, будто собираясь с духом, и постучала. Я замедлил шаг, делая вид, что просто разглядываю фасад соседнего дома. Остановился так, чтобы видеть двор сквозь щель между штакетинами.

– Пожалуйста… – услышал я её голос, тонкий, надломленный. – Пожалуйста, откройте…

Калитка приоткрылась, и на пороге показался… доктор Татищев. Я узнал его сразу, по тому же сухому выражению лица, которое видел в бане в первый день. Он не вышел полностью, а остался стоять в проёме, словно намеренно перекрывая обзор.

– Ты с ума сошла? – зацепил он.

– Мне больше не к кому… – почти всхлипнула девушка. – Митька весь горит, он бредит, я думала, вы… вы же доктор…

Татищев быстро оглянулся по сторонам, явно проверяя, не наблюдает ли кто.

– Не здесь, – он снова посмотрел на незваную гостью. – Сколько раз говорить. Не на людях.

– Но в аптеке сказали, что без вас не дадут… – её голос дрогнул. – Они сказали, что… что вы велели…

Татищев резко перебил.

– Тише!

Лицо доктора, освещённое косым вечерним светом, не выражало и капли сочувствия.

– Я просил вас – будьте осторожнее, – прошипел Татищев. – Не ходите ко мне до темноты, не стойте у калитки. И не стучите так, будто пожар.

– Брату сделалось хуже, – повторила девушка срывающимся голосом. – Он всю ночь бредил, сегодня с постели не встал…

– Если узнают, что я даю вам эти лекарства… – доктор вздохнул, успокаиваясь. – Мне уже намекали, что лучше мне в такие дела не лезть.

– Но вы же мне их не даёте, – возразила девчонка. – Вы мне их продаёте. Я плачу, как вы сказали.

Татищев поморщился, будто это «продаёте» было для него особенно неприятным.

– Я и так рискую из-за тебя, – сказал он. – Если всплывёт хоть слово, отвечать будем оба.

Но всё же Татищев сунул руку во внутренний карман сюртука, вынул маленький свёрток и быстро передал ей.

– Будете мне должны уже за вторую партию, – заявил он. – Только… умоляю вас – держите ротик ваш прелестный на замке!

– Я отдам, – сказала девушка поспешно. – До последней копейки возверну всё, как только получу пенсию за отца, казённую, что мне по его службе положена… Вы же знаете, я жду уже третий месяц.

Так, ну что ж, очень многое уже стало ясным. По бумаге хинин должен был поступать в уездную аптеку по казённым поставкам, как жизненно важное средство, особенно для бедных и для больных. На деле он оседал под прилавком и уже оттуда уходил за двойную цену.

Но кое-что пока не вязалось.

Доктор Татищев, недовольный и раздражённый, всё же продавал хинин девушке…

– И запомни: к Голощапову пойдёшь – завтра же останешься без пенсии и без брата. И не вздумай упоминать про тот разговор… про бумагу… про то, что ты видела.

Он заговорил тише. Я не удержался и шагнул чуть ближе к калитке, и в этот миг Татищев поднял голову, будто почувствовав на себе взгляд, и наши глаза встретились.

Он изменился прямо на глазах – весь посерев в один миг.

– Ступайте, сударыня, – бросил Татищев, скорее стараясь избавиться от лишнего свидетеля.

Девушка отступила от калитки, сжимая в руке свёрток, но я двинулся вперёд и мягко остановил её.

– Буквально секундочку вашего времени, сударыня, – произнёс я и, вынув склянку хинина, протянул ей. – Возьмите. Этого вам хватит на какое-то время. И этот препарат вы можете оставить себе, а доктору вы за него ничего не должны. Запомнили?

Девушка опешила и замерла тонкой статуей, и я понял, что она не привыкла, чтобы ей просто так протягивали руку помощи.

– Я… я не могу этого взять, – шепнула она.

Я чуть улыбнулся, пытаясь смягчить её страх.

– Знаете, сударыня, я больше всего на свете не выношу женских слёз. Считайте это моим маленьким подкупом: я хочу избавиться от них. Вернее, я даже не прошу вас принять это, а настаиваю.