Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Она ещё секунду колебалась, потом всё же осторожно приняла склянку из моей руки и кивнула, не находя слов.

Татищев стоял рядом, молча и неподвижно, попросту не понимая, как ему теперь быть. Но я ещё не прощался.

– Перед тем как вы уйдёте, сударыня, я хотел бы узнать ваше имя, – обозначил я.

– Меня зовут Анастасия Филиппова, сударь…

– Хорошего вам дня, Анастасия, – пожелал я. – Пусть ваш брат поправится.

Она прижала к груди склянку с лекарством и ушла быстрым шагом. Ну а я остался во дворе один на один с Татищевым. Несколько секунд мы оба молчали. Я медленно повернул к нему голову и едва заметно улыбнулся уголками губ.

– Неожиданная встреча, – сказал я, давая ему понять, что слышал всё и не нуждаюсь ни в каких объяснениях.

Татищев смотрел на меня исподлобья, и ответ его прозвучал сухо и жёстко:

– Вы этого не видели, сударь.

– Вполне понятное желание, – заверил я. – А как же быть с тем, что я это видел?

Татищев дёрнул щекой и процедил:

– Вы не туда суёте свой нос. Поверьте, ничем хорошим для вас не закончится, если станете развивать эту тему. Город у нас маленький, сударь… люди здесь иногда исчезают, и дорога по вечерам тёмная.

Вот тут уж с него окончательно слетела вся маска вежливого уездного врача. Испарилась вся выученная корректность. Татищев говорил со мной отнюдь не как заруганный человек, загнанный обстоятельствами. Нет, очевидно, он привык пугать сам.

И если ещё минуту назад во мне жила тень сомнения – а вдруг он просто слаб и его принудили? Вдруг он всего лишь винтик? То теперь эта тень исчезла полностью. Передо мной стоял полноценный участник схемы, такой же вор и мошенник, как и прочие.

Доктор, очевидно, принял моё молчание за растерянность и, воодушевившись этим, продолжил давить:

– Я повторяю, сударь, вам лучше ничего не видеть и ничего не знать, а то припадок может случиться не только у вашего господина, но и у вас самого…

Я усмехнулся в ответ и покачал головой.

– Я, право, не понимаю, что тут смешного, – бросил Татищев сквозь сжатые губы.

– А смешно, сударь, – ответил я, – то, что это вы, похоже, совсем не понимаете, в какую непростую ситуацию загнали себя своими же действиями. Когда запахнет настоящей ревизией, первым крайним сделают не аптекаря и не больную девушку, а именно вас.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но я поднял ладонь в жесте вежливого, почти светского прекращения разговора.

– Погодите, милостивый государь, я ещё не договорил, – перебил его жест я. – И пока я нахожусь в хорошем настроении, скажу вам так.

Я вынул из внутреннего кармана склянку с тёмным стеклом, ту самую, с потёртым ярлыком и надломленной печатью.

– Вот, – добавил я, – то самое средство, с которым меня направили к доктору.

Я не произнёс ни слова о схеме, об аптекаре и о деньгах. Но и этого было достаточно, потому что Татищев понял всё. Я увидел, как у него дернулась щека.

– Так вот, милостивый государь, – продолжил я, глядя на него невозмутимо, – я, пожалуй, воспользуюсь этим советом аптекаря и сейчас же передам вам, господин Татищев, приглашение ввести этот замечательный препарат Алексею Михайловичу.

Я чуть развернулся, будто намереваясь уже уходить. Но напоследок добавил:

– Я, признаться, к вам попал совершенно случайно, милостивый государь. Алексей Михайлович велел зайти, коли будет возможность, но вышло так, что я застал вас в… неподходящий момент. Бывает.

Я говорил это нарочно, тщательно выстраивая для него ложную, но удобную картину. Мне было важно, чтобы в его голове сложилась именно эта версия, потому что тогда Татищев будет бояться не меня, а фигуры куда более весомой. А как следствие он станет действовать осторожнее, чем если бы решил, что перед ним всего лишь удачливый прохожий.

– И со своей стороны я искренне рекомендую вам, сударь, всё же воспользоваться этим предложением, – закончил я, подводя итог нашей деловой беседе. – А уж там, во время вашего визита к больному, мы сможем с вами и поговорить обстоятельно. Ну право, не станем же мы обсуждать такие вещи здесь, прямо посреди улицы.

Татищев молчал несколько секунд, глядя в одну точку и прокручивая в голове возможные ходы. Наконец он поднял на меня глаза и произнёс уже без прежней резкости, но с настороженностью:

– Вы же понимаете, сударь, что из-за этого визита у меня могут быть серьёзные неприятности… тут ведь, – он запнулся на долю секунды и добавил тише, – не всё от меня одного зависит. За многим здесь следят.

Я прекрасно понимал, о каких именно «неприятностях» говорил доктор. За всем этим слишком явственно проступала одна и та же тень. Визит к ревизору, несомненно, был бы истолкован городским главой как непозволительная вольность и выход из-под контроля.

– Ну, полагаю, если вы отклоните визит, то проблемы у вас могут быть не меньше, а даже и больше, – ответил тогда я.

Глава 10

Татищев ничего на это не сказал. А я, будто бы между делом, поёжился.

– Вот холодно всё-таки, сударь! – сказал я, переводя разговор на пустяки. – А слава Богу, у нас хоть не до тридцати градусов опускается. Я слыхал, в Сибири бывает и такое… кошмар, право слово.

Татищев аж дёрнулся, словно от пронизывающего ветра, словно он ощутил теперь же сибирский мороз своей кожей. В этом движении были и понимание, и страх. А еще – мгновенная оценка того, что может последовать. Мой намек был истолкован верно.

Доктор помолчал секунду, потом ещё одну, но все-таки сдался:

– Хорошо. Я… я принимаю приглашение Алексея Михайловича. Буду сегодня же, к вечеру.

Я лишь коротко кивнул, не позволяя ни торжеству, ни удовлетворению отразиться на лице.

– Отличное решение, – ответил я. – Право, отличное. Всего вам хорошего, господин Татищев.

Я развернулся и пошёл прочь от калитки, не оглядываясь.

Я прекрасно понимал, почему Татищев назначил визит именно на вечер. Это был чистый расчёт – в сумерках меньше случайных свидетелей. Татищев не хотел, чтобы его заметили и побежали с докладом к городскому главе.

И вместе с этим я ясно видел и другую сторону: вечер удобен ему, но опасен для меня. В темноте удобно не только приходить, но и исчезать. Если кому-то покажется, что я слишком много узнал, то именно ночь станет самым удобным временем, чтобы меня просто убрать.

Я пошёл обратно к постоялому двору уже не спеша, намеренно выбирая путь подлиннее. Хотелось ещё раз взглянуть на город, проникнуться его нуждами, пропитаться этими картинами и звуками. У одной из ям на дороге застряла телега, и извозчик, по колено в грязи, ругался на чём свет стоит, а прохожие только качали головами и шагали себе мимо. Ни чинить дорогу, ни помогать здесь никто не собирается.

У колодца две женщины спорили с водовозом, который требовал лишнюю копейку за ведро.

– Да сколько ж можно, батюшка, это ж не вода, это ж слёзы наши…– причитала одна из них.

Но водовоз только отмахивался и тянул своё.

Мимо меня прошёл городовой с покрасневшим лицом и в облаке винных паров. Он едва держался прямо, но при этом смотрел на всех так, будто именно он здесь хозяин, и исключительно потому ни в чём себе не отказывает. Привык, стало быть, что за это его не наказывают, а только лишь больше боятся.

Эти мелкие, вроде бы незначительные картины складывались в одну. Всё это можно было бы прекратить, если бы власть воспринималась как служение, а не как выход к кормушке. Эта мысль саднила почти физически, будто заноза под кожей.

В задумчивости я подошёл к постоялому двору и поднялся по скрипучей лестнице к нашей комнате. Дверь была закрыта, но не на щеколду. Войдя, я сразу увидел, что Алексей Михайлович не спит. Он сидел на кровати, опершись локтями на колени, и пальцами медленно тёр виски, словно пытался унять боль.

– Ну, как у вас самочувствие, Алексей Михайлович, как спалось? – спросил я.

– Плохо мне спалось, – признался он без всяких прикрас. – Совсем дурно. Ворочался, думал… всё казалось, что вот-вот кто-то постучит или войдёт. Голова гудит, будто колокол. И не от болезни одной это, а от всего, что вокруг происходит.

Ревизор замолчал, провёл ладонью по лбу.

– Отчего же вы не спали-то? – спросил я, снимая шинель и аккуратно вешая её на спинку стула.

– Да не до сна мне было… Ждал от вас дурных новостей. Ну, выкладывайте, как вы сходили. Однако ж я рад уже тому, что вы вернулись целым.

Я подошёл к столу и стал выкладывать на него покупки – завёрнутый в холстину хлеб, узелок с крупой, кусок солёного сала.

– Вот, как видите, Алексей Михайлович, удалось кое-что прикупить, чтобы мы с вами не остались без ужина, – сказал я.

Ревизор посмотрел на стол, нахмурился.

– А почему это мы должны были остаться без ужина? – уточнил Алексей, явно смутившись самой постановкой вопроса. – Я вот как раз вас ждал и хотел пригласить вас поесть вместе со мной.

Я сел напротив Алексея.

– А потому, Алексей Михайлович, что перед моим выходом в город хозяин двора сообщил мне, что содержание наше никто более не оплачивает. Кормёжку отменили, и проживание тоже теперь за наш счёт.

Слова мои повисли в воздухе.

– Ах вот оно как! Экие же гады… – прошипел ревизор сквозь зубы.

– Это первый их открытый ход, – добавил я спокойно. – Перекрыли кислород, чтобы вы сорвались или уехали. Поэтому я и прикупил нам поесть, а заодно кое-что узнал. Например, в лавке, где я брал эти продукты, практикуется недовес под прикрытием таксы.

Ревизор вскинул бровь.

– И сколько?

– Почти на четверть.

Алексей тяжело выдохнул, растирая колени ладонями.

– Это уже не жульничество, – признался он. – Это уже не лавочная хитрость… это налог бандитский какой-то!

Я тут же коротко рассказал Алексею Михайловичу о том, что произошло в лавке. Поведал, как заметил подложенную щепку и «случайно» попросил перевесить товар. Как добился того, что лавочник сам себя выдал перед очередью, а после вынужденно закрыл лавку.

Мне было важно, чтобы ревизор понял не только то, как тут ловчат торговцы. Пусть сам уразумеет, что я умею вскрывать такие вещи чисто, не поднимая шума.

Алексей слушал внимательно, пальцы его медленно постукивали по столу.

– Надеюсь, вы там не устраивали скандал и не выявили себя? – уточнил он, подняв на меня взгляд.

– Нет, – заверил я. – Всё вышло так, будто это просто неудачная минута для самого лавочника. Но по своему опыту могу вам сказать, что это не одна лишь хитрость. Без отмашки такая схема работать не будет.

– Отмашки… – повторил ревизор так, словно пробуя слово на вкус. – Значит, есть те, кто это дело прикрывает.

Я развел руками.

– А после того я зашёл в аптеку и прикупил лекарств, чтобы вам полегче стало, – продолжил я и достал из кармана аккуратно завернутую склянку, поставив её на стол между нами.

Он посмотрел на неё, явно удивившись.

– Неожиданно приятно, благодарю. И… вы ведь что-то заметили и в аптеке?

– Заметил, – ответил я, не делая паузы. – Во-первых, там торгуют тем самым хинином, который по ведомостям есть, а по отчётам «в продаже отсутствует», и теперь мне стало ясно, почему и где он на самом деле оседает. А во-вторых, аптекарь настойчиво порекомендовал мне обратиться к доктору Татищеву, потому что, дескать, без доктора это лекарство принимать не рекомендуется.

Эта фамилия сработала на Алексея Михайловича будто отрезвляюще: он поежился, взгляд стал жёстче. Татищев был для него тем человеком, который уже мелькал рядом в бане и в той мутной истории с «заботой».

– Почему не рекомендуется? – удивлённо спросил ревизор. – Я же уже принимал его самостоятельно.

Я пожал плечами.

– Так было сказано.

Он на мгновение замолчал, потом наклонился чуть ближе и почти шёпотом спросил:

– Вы же… вы же, надеюсь, не обращались к этому доктору Татищеву?

Я не стал скрывать лёгкую усмешку.

– Обращался, – сказал я спокойно. – И он придёт. С наступлением темноты.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за стеной кто-то переставляет стул. Алексей Михайлович медленно выдохнул, встал, подошёл к двери и проверил засов, а потом обернулся ко мне.

– Тогда дверь закроем на засов, – шепнул он. – И свет, пожалуй, лишний раз зажигать не будем. Вы уверены… что за ним не придут другие?

Алексей Михайлович, как только я озвучил, что доктор придёт с наступлением темноты, не сел обратно на кровать, а начал мерить комнату шагами, заложив руки за спину. В этом его хождении было нечто привычное, почти профессиональное, он, видимо, привык думать в движении, отмеряя мысли стуком каблуков по полу.

– Вы же понимаете, – заговорил он, – что если врач донесёт, будто мы его тревожили или, паче того, принуждали к чему-то, то меня объявят расстроенным умом. Потом отправят под надзор, а там уж и бумаги мои признают недействительными. А вся ревизия окончится не скандалом даже, а тишиной! Тишиной самой удобной для тех, кто уже так привык прятаться за ней.

Голос его сочился не только тревогой, но и горечью.

– Я понимаю, – ответил я. – Но полагаю, что подобный исход не в его интересах.

Алексей Михайлович нахмурился. По выражению его лица стало ясно, что ответ мой ревизора не удовлетворил, а лишь породил новые вопросы.

– Стало быть, вы знаете о Татищеве что-то такое, чего не знаю я? – прямо спросил он.

Я успел лишь приоткрыть рот, чтобы ответить, как вдруг в комнате раздался резкий, неровный звук. Мы одновременно повернули головы в сторону двери, решив, что стучат там. Однако уже через мгновение стало ясно, что мы оба ошиблись – звук шёл не со стороны коридора. Он шел явно стороны окна, и был скорее торопливым, осторожным, словно тот, кто стучал, боялся, что его услышат.

Я поднялся и подошёл к окну, отодвинув край занавеси лишь настолько, чтобы можно было разглядеть двор. В слабом свете редких фонарей различил знакомую фигуру, стоявшую почти вплотную к стене, так, чтобы его тень сливалась с тёмной полосой под крышей.

– Это я, – донёсся снизу приглушённый голос. – Татищев. Я пришёл… ежели позволите, я бы вошёл прямо через окно, так оно будет тише.

Я повернулся к Алексею Михайловичу и тихо проговорил, успокаивая его:

– Ну, вот видите.

А потом на мгновение задержал взгляд на лице доктора, бледном и напряжённом.

– Через окно не стоит, – заверил я. – Войдите через общую дверь, доктор, так куда разумнее. Если вас заметят, то, полагаю, вам придётся объяснять, каким образом вы оказались под чужими окнами. И едва ли такие объяснения пойдут вам на пользу.

Он помедлил, и я видел, как Татищев колеблется, взвешивая страх быть замеченным во дворе и страх попасть на глаза постояльцам у входа. Но в конце концов смысл моих слов до него дошёл.

– Понял… Сейчас войду, – шепнул он и, отступив от стены, исчез в темноте.

Прежде чем отойти от окна, я скользнул взглядом вглубь двора – по тёмным углам, где свет фонаря уже не доставал. И там, у забора, мне почудилось движение: неясные силуэты, два, а может и три, неподвижные, словно вросшие в темноту.

Любопытно…

Я отпустил занавесь и обернулся к Алексею Михайловичу, который всё это время стоял неподвижно и встревоженно смотрел на меня.

Снизу послышались осторожные шаги по лестнице, затем глухой скрип старых досок в коридоре. Я невольно отметил про себя, насколько же здесь всё слышно: постоялый двор был построен без всякого расчёта на приватность и уединение. Каждая доска, каждый косяк двери будто нарочно выдавали присутствие человека.

– Ну вот, наш доктор и пришёл, – сказал я.

Я уже поднялся, чтобы подойти к двери, и в этот самый момент реальность, к которой я за последние дни так и не успел привыкнуть, снова дала о себе знать. Перед глазами, поверх тёмной комнаты, старого стола и узла с провизией, вспыхнула ровная, сухая надпись. Так будто кто-то невидимый раскрыл передо мной ведомость и начал заполнять.

Зрение на миг стало двойным: я видел и комнату, и строки, которые не имели права здесь существовать, однако существовали. В моём времени такие вещи называли бы интерфейсом, здесь же это выглядело как холодный «приказ по канцелярии», только написанный прямо в воздухе.

СИСТЕМА: АНАЛИЗ ОБСТАНОВКИ (уездный город, 1864)

Субъект защиты: Алексей Михайлович (ревизор)

Сопровождающий: вы (помощник/писарь)

Фаза конфликта: открытое административное давление → переход к процедурной нейтрализации

Строки менялись, подстраивались под то, что я уже видел и слышал. В этом была пугающая логика: система складывала факты, интерпретировала их.

ИСТОЧНИКИ ФАКТОВ (подтверждено наблюдением):

1. Постоялый двор: прекращена оплата содержания и питания. Цель – лишение устойчивости, провокация отъезда или ошибки.

2. Лавка: недовес до четверти под видом «таксы» (массовая практика). Необходимое условие: покровительство.

3. Аптека: товар по ведомостям имеется, свободной продажи не ведётся, фактически же присутствует. Канал вывода/перераспределения.

4. Доктор Татищев: рекомендован аптекарем как «необходимый» посредник; ранее фигурировал в ситуации давления на ревизора.

5. Городская среда: бытовое вымогательство (водовоз), систематическое пьянство и попустительство городового, запущенность дорог. Признаки безнаказанности при преступном покровительстве сверху.

Слова про «покровительство сверху» были, по сути, самым важным. Я видел это ещё днём, когда случилась неприятная ситуация на мосту, слышал в лавке, аптеке… а теперь система будто бы провела жирную линию под всем увиденным и услышанным, превратив это в массив данных, как бухгалтер под итогом месяца.

Ключевая гипотеза (вероятность: высокая):

Срыв ревизии планируется процедурно, без прямого насилия. Основная линия атаки:

– медицинская фиксация недееспособности;

– дискредитация через «непристойное поведение/самоуправство»;

– изоляция от свидетелей и каналов снабжения;

– вынуждение к поспешному отъезду.

Дополнение к гипотезе (вероятность высокая):

Роль доктора Татищева в текущей фазе конфликта:

– вероятный инструмент процедурной нейтрализации ревизора;

– цель визита: получение формальных оснований для объявления недееспособности либо фиксации «опасного состояния»;

– возможная координация с уездной администрацией / полицмейстером.

– Сопровождение врача людьми, связанными с властью: вероятно.

Мне стало не по себе. Слишком уж стройной выходила картина. В моём времени это называлось бы «юридическое удушение». Выходит, Татищев все-таки решил попытаться взять ситуацию свои руки? А знал ли об этом Голошапов?

Следующая строка вспыхнула четче, будто предупреждение, и я внутренне подобрался.

Риски (критические, промежуток в ближайшие 2–6 часов):

A) Визит доктора вечером: удобен для скрытности и для исчезновения свидетелей.

B) Возможные наблюдатели: коридор / двор / обслуживающие двора – высокий риск подслушивания.

C) Медицинская ловушка: попытка заставить доктора произнести формулировки, пригодные для надзора.

D) Физическое устранение носителя сведений: риск возрастает при обнаружении схемы хинина / недовеса.

Пальцы сами собой сжались в кулаки, и я разжал их, чтобы Алексей Михайлович, если глядит, не заметил напряжения. Система продолжала выводить данные, строчки бежали быстро, но читать я вполне успевал.

Рекомендация (немедленные действия):

1. Роль ревизора: «в лихорадке, голос сорван, говорить нельзя». Любое слово – материал для трактовки.

2. Ведущий разговора: вы. Вопросы задавать так, чтобы доктор «сам» проговаривал нужные факты.[j]

3. Запрет на обсуждение состояния ревизора: любые «диагнозы» – в сторону, мягко, но настойчиво.

4. Темы для извлечения информации:

– почему хинин «не рекомендуется без врача»;

– кто направил к нему;

– где и как на самом деле получают хинин;

– кому доктор обязан отчитываться / выяснить покровительство;

– кому он донесёт в случае отказа.

5. Форма общения: без угроз, без повышений голоса, без самоуправства. Нужный итог: время, порядок, обещание, признание фактов.

Я успел дочитать до конца, и строки погасли так же внезапно, как возникли. При этом оставив после себя неприятное ощущение, будто я только что заглянул в чужую документацию…

Вечерний визит, предложение войти через окно, крайняя поспешность… всё это теперь складывалось в схему. И схема эта была направлена против Алексея Михайловича.

А значит, моя задача – сделать так, чтобы он не произнёсни единого слова, которое могли бы обратить против нас.

Я перевёл дыхание и прислушался, и только теперь до меня донёсся стук – далёкий, приглушённый, но настойчивый. Он повторялся не первый раз, просто я на мгновение будто бы провалился в собственную голову.

Алексей Михайлович смотрел на меня встревоженно. Он, как человек системы старой, бумажной, видел лишь паузу и мою неподвижность, и эта пауза его пугала сильнее, чем стук.

– Сергей Иванович, с вами всё в порядке? – растерянно спросил он.

Я поднял ладонь, успокаивая его жестом, и постарался, чтобы лицо моё осталось невозмутимым.

– В полном порядке, Алексей Михайлович, – заверил я. – Доктор стучится уже с минуту, значит, нервничает и торопится, а в спешке люди чаще оговариваются. Поэтому – в постель, Алексей Михайлович.

Ревизор удивлённо поднял брови, не сразу поняв, к чему я клоню.

– Зачем? – спросил он.

– Затем, что нынче вы больны и говорить вам не следует, – пояснил я. – Скажем, что у вас пропал голос, голова разламывается, а потому все вопросы господину Татищеву буду задавать я. Разумеется, именно те, что вы мне поручили.

– Погодите… какие ещё вопросы, – начал было говорить он, но запнулся.

Алексей Михайлович некоторое время молчал, потом тяжело выдохнул и всё же подчинился. Видимо, понял, о чем речь. Ревизор опустился на кровать и натянул на себя тонкое, выстиранное до серости одеяло.

Со стороны это выглядело убедительно. Лицо его и без того всё ещё было бледным, под глазами залегли тени, а лоб блестел от пота. Так что любому постороннему человеку не составило бы труда поверить, что перед ним действительно больной, а не прикидывающийся занемогшим.

– Так мне теперь следует держать рот на замке? – уточнил Алексей.

– Вы всё верно понимаете, – успокаивающе кивнул я. – Чем меньше слов вы скажете сегодня, тем труднее будет кому бы то ни было истолковать наше знакомство не в нашу пользу. Вы лежите и молчите, как условились, а говорить буду я, и говорить буду так, чтобы он сам подтвердил всё, что нам нужно, не чувствуя, что его ведут. Не выказывайте удивления.

Стук повторился, чуть настойчивее, и я уже различил за дверью сдержанное покашливание. Я подошёл к двери и положил руку на засов.

Глава 11

Татищев вошёл сразу, не дожидаясь приглашения, и уже одним этим жестом показал, что считает себя здесь отнюдь не гостем, а вполне себе лицом «имеющим право».

Он аккуратно переступил порог, не торопясь снял перчатки из тонкой кожи. Не глядя на меня, бросил их на ближайший стул. Затем почти небрежно прикрыл за собой дверь и на мгновение задержал взгляд в коридоре, прежде чем плотно притворить створку.

Доктор неторопливо оглядел комнату, оценивая обстановку и фиксируя расстановку сил. На кровати, укрытый тяжёлым ватным одеялом, лежал ревизор. Татищев бросил на него короткий, почти мимолётный взгляд. Я успел заметить в его глазах усмешку с едва уловимым оттенком превосходства, будто он уже теперь, заранее знал, чем закончится этот визит.

– Ну что ж… посмотрим на нашего страдальца, – сказал он нарочито мягко.

– Господин ревизор в дурном самочувствии и жаловались на боль в горле и в голове, – заверил я Татищева, начиная свою игру. – Боюсь, как бы с ним ничего дурного не приключилось… я ведь не просто так вас звал…

Татищев нахмурился, заглотив приманку, и ещё раз медленно прошёлся взглядом по комнате, явно намеренно растягивая паузу. Только после этого он подошёл к кровати и остановился у изголовья, заняв место так, словно оно изначально предназначалось ему.

– Слышите меня, Алексей Михайлович? – отчетливо произнёс он, почти подчеркнуто официально.

Татищев чуть наклонился к лежащему, соблюдая внешние признаки врачебной внимательности.

– Головная боль сохраняется? Где мы сейчас находимся, скажите? – спросил он, заранее зная, что ответа не последует.

Ревизор, как мы и договорились, не ответил ни слова. Алексей Михайлович лишь поморщился, изображая ту самую слабость, которой от него ждали.

Выпрямившись, Татищев выдержал короткую паузу и, словно уже формулируя запись для бумаги, произнёс:

– Хм… реакции замедленные…

– Доктор, позвольте, – невозмутимо вмешался я. – Господин ревизор говорить не будет, от этого ему только хуже теперь. Однако мы успели обменяться знаками до вашего прихода, и все вопросы, касающиеся его состояния, теперь вы можете адресовать мне.

Татищев повернулся ко мне и несколько секунд молча смотрел. Прикидывал, сколь большой я стану помехой в задуманном предприятии.

– Любопытно, – произнёс он с лёгкой, холодной иронией. – И на каком основании вы решаете, кто будет отвечать вместо больного? Не медикусу ли о том и судить?

Это был чистый, сухой, прощупывающий вопрос, не имевший никакого отношения к реальной медицине.

– На том основании, что я провел время у его постели значительное. На основании здравого смысла и в интересах его здоровья, – тотчас пояснил я.

Усмешка вернулась на лицо доктора. Он явно упивался тем, что, по его мнению, положение переменилось не в мою пользу. По крайней мере, именно так Татищев это видел.

– Что ж… посмотрим, насколько вы готовы говорить за него, – проговорил он с едва заметной насмешкой.

Татищев придвинул стул ближе к изголовью кровати и сел так, что его плечо оказалось почти напротив лица ревизора. Меня же он тем самым демонстративно оставил в стороне, за спиною. В этом жесте чувствовалась продуманная нарочитость: говорить со мной доктор явно не собирался.

Голос у Татищева изменился и стал суше, деловитее.

– Хорошо. Начнём с простого, – произнёс он после короткой паузы. – Господин ревизор, откройте глаза, это ненадолго. Посмотрите на меня. Следите взглядом.

Ревизор не шевельнулся, лишь медленно и рассеянно моргнул, словно и это давалось ему тяжело. Я же про себя подумал, что лучше бы он застонал и хоть попытался что-то сделать в ответ на просьбу.

Татищев выдержал паузу, ни на миг не потеряв внешнего самообладания.

– Так… контакт затруднён, – последовало заключение.

Фраза легла в воздух, как готовая строка для рапорта. Я ясно увидел, как легко она могла бы обрасти подписью, печатью и вполне осязаемыми последствиями.

Доктор снова повернулся ко мне и окинул выжидающе-профессиональным взглядом, в котором уже не было ни сочувствия, ни сомнений.

– Скажите, сударь, раз уж вы за него говорите… – вкрадчиво начал Татищев. – Алексей Михайлович и ранее вёл себя подобным образом? Случались ли у него периоды рассеянности, забывчивости, раздражительности?

Я прекрасно понимал, что доктор буквально в каждом слове выстраивает ловушку, стараясь спровоцировать меня на оговорку и тем самым вынудить оступиться.

– Нет, – невозмутимо ответил я, слегка покачав головой. – Не замечал. Состояние вызвано болезнью, не более того. Алексей Михайлович утомился от боли.

Я постарался подчеркнуть последнее слово, но не для доктора, а для ревизора. Татищев принял мои слова к сведению и почти незаметно усилил напор.

– Однако сейчас он не отвечает на обращение и, по-видимому, не в состоянии ясно формулировать свои мысли, – продолжил он. – Вы это подтверждаете?

Вопрос был поставлен так, что любое утвердительное слово превращалось бы в готовое признание.

Вот же ловко он выстроил осмотр!

Я на миг даже почувствовал, как между нами натягивается тонкая, почти незримая нить его давления, будто он хоть и осторожно, но настойчиво подтягивал меня к нужному ему ответу.

Татищев чуть отвёл взгляд, словно делая внутреннюю помету, и проговорил себе под нос, однако так, чтобы я слышал:

– Весьма характерная картина… хм… – шепнул он с деланой задумчивостью.

Затем он снова заговорил в полный голос, и в его словах уже открыто засквозило спокойное, уверенное превосходство.

– В подобных случаях я обычно рекомендую временное отстранение от нагрузок, связанных со службой, покой и наблюдение, – заключил он с видом человека, считающего вопрос решённым.

Я с холодной ясностью понял, что одних осторожных ответов уже недостаточно. Татищев не собирался отступать и методично вёл дело к вполне определённому исходу – отстранению Алексея, якобы по медицинским показаниям.

Затем Татищев потянулся к своему саквояжу и достал оттуда бумагу установленного образца, перо и чернильницу. Формально его «осмотр» подошёл к концу, и теперь доктор намеревался всё зафиксировать на бумаге.

Алексей Михайлович, лёжа на кровати, смотрел на меня напряжённым взглядом, уже готовый в любую минуту вмешаться в происходящее. Но я медленно покачал головой, давая ему понять, что пока вмешиваться не следует. Ну, разбор полётов проведём с ним потом.

Сам же я уже понял, что весь план нужно поворачивать иначе.

Теперь, окончательно убедившись в намерениях доктора, я, напротив, решил не мешать ему. Остался на месте, позволяя Татищеву спокойно продолжать, и лишь внимательно наблюдал за тем, как он устраивается у тумбы, готовясь писать.

– Продолжайте, господин Татищев, – холодно сказал я. – Раз уж вы начали.

Доктор слегка приподнял брови, явно не ожидая такой перемены тона. Привычная уверенность Татищева на мгновение дала сбой. Он, по-видимому, рассчитывал на наше сопротивление, а теперь получил согласие.

Я не стал торопить его, напротив – дал ему время закончить начатое, понимая, что каждое написанное им слово заставлю сработать не на него, а против.

– Формулировки у вас, как вижу, вполне определённые, – заметил я. – Вы уверены, что готовы поставить под ними свою подпись?

– Я как врач должен сделать заключение, – пояснил Татищев с прежней уверенностью и даже некоторой напускной скукой, снова берясь за перо.

– Именно поэтому я и задал вам этот вопрос, – спокойно продолжил я, не перебивая его. – Вы ведь осознаёте, что это уже не устная рекомендация, а официальный документ?

– Никак ума не приложу, о чём вы толкуете, сударь? – попытался возмутиться доктор, но рука его при этом не отрывалась от бумаги.

– Только о том, что стоит быть особенно точным, – сказал я мягко. – Такие бумаги ведь нередко отправляются дальше, чем предполагает их составитель.

Татищев, словно в противовес моим словам, подвинул бумагу ближе к себе и, чуть помедлив, вновь обмакнул перо в чернила.

Затем на миг откинулся на спинку стула, будто собираясь с мыслями, после чего снова наклонился к листу, решив завершить начатое.

– Я… был уведомлён, что состояние господина ревизора вызывает опасения, – сказал он уже осторожнее, не отрывая взгляда от бумаги.

– Уведомлены кем? – уточнил я, наблюдая за его рукой.

Татищев на секунду замялся, и эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа.

Он явно подбирал слова, понимая, что, если бы его деятельность обходилась без всяких схем, единственное официальное уведомление о состоянии ревизора могло исходить только от него самого либо от меня.