Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Ревизор вздрогнул и торопливо пробормотал, не поднимая глаз:

– Ах да… разумеется…

Голощапов сразу переменился. Улыбка осталась, но смотрелась уже натянутой. Голос же, напротив, сделался суше, в нём проступила скрытая жёсткость.

– То есть вы изволите сказать, что явились не для того, чтобы утвердить необходимые бумаги? – делано удивился он, обращаясь к ревизору.

– Сначала… сначала мне надобно вам кое-что сообщить, – неуверенно выдавил из себя Алексей Михайлович.

Голощапов ничуть не растерялся.

– Ну что ж, пойдёмте-с, – отозвался он, мгновенно принимая решение.

Повернувшись к стоявшему неподалёку слуге, он буднично добавил:

– Проведи господина ревизора ко мне в кабинет, а этого господина… – он кивнул в мою сторону, – отведи к купеческому писарю, пусть подождёт там.

Я отметил про себя, насколько чисто и грамотно это было сделано. Внешне это была всего лишь соблюдение приличий и разделение обязанностей. Но по сути… я понимал, что это попытка нас разделить, разорвать связку между ревизором и мной.

Голощапов хотел изолировать Алексея, пока документ остаётся у меня. Тем самым он желал перехватить ситуацию ещё до того, как бумага будет хотя бы формально введена в оборот.

Голощапов тотчас увёл ревизора в сторону, а меня оставили наедине со слугой. Очевидно, за этим последует попытка развести и каждого обрабатывать по-своему…

Я проводил их взглядом и увидел, как Алексей Михайлович на мгновение обернулся, будто хотел убедиться, что я ещё здесь.

– Прошу, сударь, – сказал слуга Голощапова, уже знакомый мне прежде Иван, склоняясь с подчеркнутой учтивостью.

Он жестом указал на вход в здание управы. Говорил слуга со мной с подчеркнутой вежливостью, почти ласково. Очевидно, Иван прекрасно знал своё дело.

Мы вошли под своды каменного коридора, и я невольно отметил про себя, как устроено всё внутри. Здесь были широкие, стертые сотнями сапог доски пола, стены, побеленные довольно грубо, и длинная лавка для ожидающих. Тут же, в углу, стоял высокий стол, за которым переписывали бумаги два молодых писаря с гусиными перьями.

– Его превосходительство городской голова велели передать, что сия голубчика проводят к господину Мерзликину, – обратился слуга к одному из молодых.

Писарь, не поднимая головы, ответил:

– Туда, – он махнул пером в сторону дальнего коридора.

В следующий миг мне стало ясно, что ни к какому Мерзликину мы не пойдём. И когда слуга, вместо того чтобы пойти туда, куда указал писарь, повернул в узкий проход, я окончательно в этом уверился.

– Пойдёмте, – повторил Иван, не оборачиваясь.

В его голосе я уловил нетерпеливую нотку.

– Пойдемте, – я ответил вежливой улыбкой, не показывая, что догадался, что на самом деле происходит.

А происходило то, что меня собирались задержать, напугать или просто запереть на четверть часа где-либо. Одной четверти часа было вполне достаточно, чтобы в кабинете Голощапова ревизор подписал все бумаги…

Мои опасения подтвердились почти сразу, стоило слуге свернуть из коридора в узкий проход. Там уже не было ни лавок для ожидания, ни дверей с табличками…

Он толкнул плечом низкую дверь, впустил меня внутрь и, не спрашивая, вошёл следом. После притворил створку плотно и щелкнул засовом. Этот звук оказался красноречивее любых слов.

Комната оказалась подсобной. В углу стояли вёдра с мутной водой, у стены прислонены метлы и какие-то связки тряпья. На крючьях висели старые армяки, а в проёме маленького окна дрожал серый дневной свет, делая всё вокруг ещё более убогим и тесным.

Я оглядел помещение быстро, не подавая виду, что уже вполне уразумел, куда меня привели, и отметил для себя каждую мелочь. Расстояние до двери, низкий потолок, тяжёлую скамью у стены, к которой можно прижать человека, если понадобится… Заметил и черенок от лопаты, прислонённый в углу, будто оставленный здесь нарочно.

Слуга снова заговорил, но слова его уже звучали грубее.

– Вы, голубчик, видать, человек неразумный, – проговорил Иван, подходя ближе и бросая на меня косой взгляд. – А коли неразумный, так, стало быть, и объяснять надобно вам иначе, дабы вразумить вашу дурную головушку.

Я сделал вид, что удивлён, и простодушно развёл руками, будто и впрямь не понимал происходящего.

– Так мы же, братец, к господину Мерзликину шли, – сказал я. – Бумагу подать, как и велено.

Иван усмехнулся коротко и зло. Протянул руку к черенку, обхватил его ладонью и медленно начал поворачиваться ко мне, уже не скрывая намерения.

– Сейчас я тебе и бумагу подам, и разуму научу, – процедил он сквозь зубы. – Ишь ты, какой выискался…

Но к такому повороту я был готов с той самой секунды, как услышал щелчок задвижки. Я шагнул навстречу, опередив его движение. Ребро ладони опустилось Ивану точно по боковой части шеи, метя в блуждающий нерв.

Слуга вздрогнул, выпустил черенок, и тот с сухим стуком упал на пол. Я отступил на полшага, наблюдая, как он, пошатываясь, прижимает руку к шее, теряя при этом ориентацию и чувство пространства.

Быстро нагнулся, поднял с пола обронённый им черенок – и удар в затылок поставил точку.

БАМ!

Я рассчитал силу ровно настолько, чтобы слуга обмяк и тяжело осел на дощатый пол, словно мешок с ветошью, брошенный в угол.

Присел рядом, нащупал пальцами пульс на шее, выждал несколько ударов сердца и убедился, что он жив.

В комнате стояли две кадки, одна с мутной водой, в которой плавали тряпки, другая же почти пустая. Рядом лежал кусок серого мыла. Я зачерпнул воду ковшиком, плеснул её на доски у порога и растёр подошвой, чтобы поверхность стала скользкой.

Затем осторожно подтащил слугу ближе к этой лужице, чтобы всё выглядело правдоподобно даже для самого придирчивого взгляда.

Поскользнулся, потерял сознание, очнулся…

Оглянувшись, я понял, что и этого не вполне достаточно, и судьба и окружающая обстановка посылает мне алиби получше и, можно точно сказать, покрепче, чем мыльная вода.

На скамье стояла бутыль с мутноватой жидкостью внутри. Я взял бутыль, откупорил пробку и довольно кивнул – то, что надо. Так мое алиби будет железобетонным.

Когда я уже ставил всё на место, дверь за спиной вдруг дёрнули, потом ещё. Я на миг задумался – стоит ли открывать? Впрочем, и прятаться не было никакого смысла.

Я отодвинул засов и открыл.

На пороге показалась пожилая женщина в застиранном платке, в грубом сарафане и с узелком тряпья в руках. Я быстро смекнул, что передо мной прислуга, убиравшая помещения управы.

Ее глаза, едва только она увидела распростёртое на полу тело, расширились. Сухие тонкие губы уже начали было размыкаться для крика. Но закричать я ей не дал. Резко сблизился, прикрыл ей ладонью рот и наклонился так, чтобы она слышала отчётливо каждое сказанное слово.

– Тише, матушка, – прошептал я. – Человеку худо стало, поскользнулся, головой ударился, не до крика теперь, ну как сердце встанет. Бегите-ка лучше к дохтуру, да поскорее, вот тогда помощь будет настоящая.

Женщина смотрела на меня несколько мгновений, будто решая, верить ли. Затем перевела взгляд на лежащего, увидела мокрые доски и ведро с водой. А потом и откупоренную бутыль…

Я уже убрал руку от ее лица.

Женщина дёрнулась и попыталась отстраниться, глаза у неё забегали.

– А вы кто таков будете, сударь?..

– Мы – писарь при ревизоре, – сказал я. – Да не стойте же столбом: дохтура сюда!

Женщина перекрестилась и, подхватив подол, выбежала из комнаты. Уже на пороге я окликнул её, и она остановилась, тяжело дыша.

– А скажите-ка мне, где тут кабинет городского головы? – спросил я.

– По коридору налево, сударь, да потом к окну и направо, там дверь с медной дощечкой, – ответила она быстро и кинулась прочь.

Я снова остался один, оглядел ещё раз комнату, убедился, что всё выглядит так, как и должно выглядеть при неудачном падении. И только после вышел в коридор и двинулся в указанную сторону.

Коридор управы был узким, доски под сапогами отзывались сухим треском. Я шёл медленно, считая шаги.

Наконец увидел дверь с тёмной медной дощечкой и понял без всяких надписей, что это именно тот кабинет, который мне нужен.

Я остановился, наклонился ближе и, прислонившись ухом к холодной филёнке, различил голос Голощапова.

– Вы же понимаете, Алексей Михайлович, – говорил Ефим размеренно, – если ныне подать официальный запрос, дело неминуемо затянется. А это, согласитесь, никому не нужно, и вы, думаю, без меня это прекрасно разумеете. Подумайте сами, насколько выигрышнее будет выглядеть ваша служба, если проверка будет закрыта вчерашним днём! Сие покажет вас как быстрого, решительного чиновника….

Голощапов сделал короткую паузу, и я представил, как ревизор сидит перед ним, комкая в пальцах край платка или рукав сюртука.

– А посыльный, Алексей Михайлович, – продолжил Голощапов, – уедет по сроку. Бумаги должны лечь на стол в губернии вовремя, иначе там решат, что вы сорвали службу. А это уже не уезд решает, любезный, это уже будет совсем иной разговор.

Я невольно усмехнулся про себя, потому что приём был ясен до последней нитки. Голощапов рисовал ревизору будущее, в котором всё будто бы складывалось само собой против него. В том случае, конечно же, если Алексей Михайлович сделает «неудобный» шаг.

– Господин Голощапов, – ответил ревизор с запинками, но всё же достаточно отчётливо, – мой писарь сей момент уже подает бумаги через вашего писаря.

– Что вы, уверяю вас, – ответил тот он, – никакие бумаги он подавать не будет. Я полагаю, после чашечки чая у господина Мерзликина ваш писарь станет куда более сговорчивым…

Я выпрямился, взялся за ручку и без стука распахнул дверь. Кабинет был просторный, с высоким потолком, обитым потемневшими от времени досками. У стены стоял массивный письменный стол, заваленный стопками дел. В углу, под образами, теплилась лампада, отбрасывая тёплый, но неровный свет.

Алексей Михайлович сидел на стуле перед столом и, заметив меня, будто ожил, в его глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение.

Голощапов даже не повернул головы сразу, будто демонстрировал, что моё появление для него – пустяк. Но затем он медленно перевел взгляд на меня. В глазах заискрилось раздражение.

Я сделал шаг к столу, ощущая, как под ногой чуть скрипнула половица.

– Мы до купеческого писаря не дошли, – улыбнулся я. – Извольте простить за дерзость, но я счёл за благо передать бумагу непосредственно вам.

Я положил лист на край стола так, чтобы он оказался перед глазами Голощапова и ревизора одновременно.

– И покорно прошу зарегистрировать сие по входящему номеру немедля, при свидетелях. Журнал поступающих сообщений здесь, полагаю, ведётся исправно. А по журналу, как известно, спрашивают не только с писаря… но и с того стола, где бумага принята.

Всё ещё придерживая лист, я продвинул его к Алексею Михайловичу, тем самым давая ему возможность завершить то, что должен был сделать он сам. Ревизор перехватил написанный мною запрос не сразу, его пальцы едва заметно задержались на краю стола. В этот краткий миг он будто окончательно решался. Но спустя мгновение всё же потянул документ к себе и гордо выпрямился.

Голощапов до того сидел с видом учтивого хозяина, позволявшего гостю чувствовать себя почти приятелем. Теперь же он чуть вскинул бровь и посмотрел на ревизора с выражением сожаления.

– Так мы, стало быть, всё-таки пойдём по иному пути, отличному от благоприятного? – спросил он, будто говоря о каком-то досадном недоразумении между уже хорошо знакомыми людьми, почти что приятелями.

Алексей Михайлович вздрогнул от того, как это было сказано. В нарочитой мягкости угадывалась угроза. Ревизор поколебался лишь мгновение, после чего протянул запрос через стол.

– Сей запрос вручаю вам господин городской голова! – выдал Алексей.

Голощапов, с тем же размеренным достоинством, принял его в руки.

– Ну что ж, Алексей Михайлович, раз это ваше решение, – делано вздохнул Ефим, будто принимал на себя бремя чужого упрямства, – то кто я такой, чтобы ему противиться.

Голощапов развернул лист, расправил его ладонью и почти сразу же сменил тон, переводя всю свою речь на язык сухой и канцелярский.

– Однако, – продолжил теперь он, – поскольку мы с вами, скажем так, переходим из приятельского формата отношений к формату сугубо деловому…

Глава 5

Голощапов медленно поднял взгляд на ревизора.

– Я вынужден буду спросить вас об основаниях для подобного запроса, – сказал он, медленно проводя ногтем по документу. – Всё-таки вы его уже единожды подавали, едва лишь прибыли в город. И в прошлый раз я, признаюсь, не заметил там никаких ссылок. Ни на устав, ни на действующие предписания.

Алексей на этих словах заметно растерялся. Я видел, как его взгляд метнулся в сторону, будто он искал там опору, которой не находил. В самом деле, очевидно, ни устава, ни ссылок он прежде не вписывал. Не вписал бы и в этот раз… когда ревизор подписывал документ, ничего подобного там все еще не было.

Голощапов же, словно бы невзначай, добавил, не поднимая глаз от текста:

– После вчерашнего недомогания, разумеется, сие допущение понятно… но форма, знаете ли, есть форма.

Он недвусмысленно давал понять: мол, вполне ясно, что человек, который ещё вчера был слаб и почти не владел собой, едва ли способен на здравое решение сегодня. Подчеркивал, что вся эта бумага – сплошная ошибка.

Но при этом показно опустил взгляд к листу. Голощапов читал поданный запрос, и читал медленно и внимательно. Я видел, как его взгляд задерживается на каждой строке. Он явно выискивал лазейку – малейшую небрежность, за которую можно было бы ухватиться и обратить всё происходящее против нас.

Но потом бровь Голощапова приподнялась, пусть лишь на волос, едва заметно для постороннего взгляда. Он негромко кашлянул в кулак, будто стараясь скрыть внезапное раздражение.

Взгляд городского головы, наконец, дошел до того места, которое я вписал уже после проставленной ревизором подписи.

Впервые за всё время, что я за ним наблюдал, Голощапов утратил ту уверенную инициативу, с которой прежде вёл разговор.

Я не стал дожидаться, пока неловкость, повисшая в кабинете, окрепнет, ухватил момент за хвост и заговорил сам.

– Как видите, господин Голощапов, Алексей Михайлович всё это учёл и уже исправил прежние неточности, – обозначил я.

Под столом я едва заметно коснулся носком сапога ноги ревизора. Алексей Михайлович вздрогнул, но понял меня верно.

– Д-да… дополнил, – скомкано подтвердил ревизор.

Голощапов украдкой покосился на меня, и я увидел, как его взгляд меняется. Ещё минуту назад он держал меня за ловкого, но всё же второстепенного человека, приживалу при ревизоре. Однако теперь в глазах главы появилось внимательное и холодное мерцание.

Впрочем, Голощапов был слишком опытен, чтобы позволить этому пониманию прорваться наружу. Он взял себя в руки почти мгновенно. Лицо вновь приобрело выражение чинной благожелательности.

– Так-так… всё вижу, – проговорил он, аккуратно сложив лист. – Это, разумеется, уже иной разговор. Однако принять бумаги лично я всё же не смогу. Иной порядок. Подобные документы проходят в установленном порядке…

– С занесением в журнал входящих немедля, – добавил я. – Сие требование прямо указано в тексте.

Алексей Михайлович, ещё недавно колебавшийся, теперь подобрался. Голощапов же едва заметно усмехнулся, выдавая своё презрение одним лишь блеском глаз. Нас он видел, как двух мальков, попавший в его пруд с пираньями.

– Разумеется, – мягко сказал голова. – Если бы вы изволили дойти до господина Мерзликина, а не врываться вот так в мой кабинет… То всё было бы устроено с надлежащей последовательностью.

Этими словами Ефим ловко выставлял все так, будто никакого сопротивления с его стороны и не было. Ну а вся задержка проистекла лишь из нашей собственной поспешности и нарушении порядка.

При этом я отчётливо видел, что Голощапов для чего-то тянет время. Он ещё несколько мгновений посидел, держа документ перед собой. Затем с тем же невозмутимым видом поднялся, обошёл стол, взял лист в руку и, слегка отворив дверь, указал в сторону коридора.

– Пройдёмте-с, – учтиво предложил он. – Я, пожалуй, поспособствую тому, чтобы вы избежали излишних проволочек.

Мне же было ясно, что он желает контролировать наш каждый шаг и каждое слово. Контроль для него сейчас значил не меньше, чем сама бумага.

Алексей Михайлович бросил на меня быстрый, почти растерянный взгляд. В глазах застыл немой вопрос – соглашаться ли на это? Не оборачивается ли предложенная учтивость ловушкой?

Я ответил ему едва заметным кивком.

– Да, пойдёмте, – согласился ревизор, уже обращаясь к Голощапову. – Благодарю вас за участие.

Мы вышли из кабинета главы и двинулись по коридору. Больше никто ничего не говорил, единственными звуками были поскрипывания половиц под ногами.

Остановившись у двери искомого кабинета, Голощапов постучал коротко и властно. И, не дожидаясь ответа, распахнул створку. Мы вошли следом, и я огляделся, сразу понимая, где оказался.

За длинным столом у окна молодой писарь с жидкими усишками сидел, разложив перед собой листы. Но перо его в эту минуту было отложено, а сам он увлечённо разглядывал что-то на ладони, будто ловил в ней невидимую пылинку. У печи, где на кирпичах стоял закопчённый самовар, другой писарь, постарше, потягивал остывший чай из стеклянного стакана в подстаканнике. В углу, возле шкафа с делами, третий перебирал папки медленно и лениво, скорее для вида, чем по необходимости.

Но лишь стоило Голощапову переступить порог, как всё изменилось в одно мгновение. Жидкоусый схватился за перо и с преувеличенной поспешностью склонился над бумагой. Старший отодвинул стакан подальше и принялся шарить по столу, изображая, будто давно уже ищет какую-то важную бумагу. Тот же, что стоял у шкафа, вдруг стал вынимать папки одну за другой, так старательно, будто от этого зависела судьба всего уезда.

От взгляда не ушло и другое. После короткого кивка Голощапова один из мужчин, худощавый, с сероватым лицом и бегающими глазами, юркнул в боковую дверь, ведущую, как я понял, в соседнее помещение.

Где-то у окна прозвучал приглушённый шёпот:

– Опять ревизия…

Эти люди давно уже привыкли воспринимать подобные визиты как тревожный знак, понятный всем без объяснений.

Собственно купеческий писарь сидел за отдельным столом ближе к стене. Это был мужчина лет сорока, плотный, с тщательно приглаженными волосами и круглым, почти благодушным лицом с выражением постоянной настороженности. Перед ним лежала раскрытая амбарная книга, которая и была журналом, рядом – песочница для просушивания чернил, нож для разрезания писем и несколько аккуратно сложенных пакетов.

– Лев Виссарионович, мы вас на секундочку отвлечём, – привлек его внимание Голощапов.

Мерзликин тотчас поднялся со своего места, чуть не опрокинув стул.

– Разумеется, ваше высокоблагородие, я весь в полном вашем распоряжении.

– Нам бы тут бумажку-с одну зарегистрировать, по очереди, – продолжал Голощапов учтивым тоном.

Всё это делалось ровно и при этом не спеша. Он положил документ на край стола купеческого писаря аккуратно, даже бережно. Этим жестом глава явно подчеркивал свою расположенность к делу ревизора, а заодно своё полное содействие

Но потом Голощапов, стоя у стола, на одно лишь мгновение изменил положение руки, будто поправляя манжету. При этом его взгляд скользнул в сторону Мерзликина. Жест был ничтожен, но Лев Виссарионович понял его безошибочно.

Ревизор же ничего не заметил, он смотрел на журнал и на песочницу. На лице Алексея Михайловича по-прежнему светилась вера в правильность порядка и в то, что раз дело начато по форме, то и завершится оно как надо.

Мерзликин же, уловив поданный знак, вдруг переменился. Он склонился над столом с чрезмерным усердием, стал перекладывать бумаги, перелистывать журнал. Вдруг нахмурился, будто наткнулся на неожиданную трудность.

– Чудно… только что ведь была здесь… – прошептал он.

Потянулся к другому концу стола… пошарил там рукой. Нашел перо, но потом обнаружил, что оно «пишет плохо», стал рассматривать кончик, подносить его к свету. Затем снова начал шарить взглядом по столу…

В этом фарсе чувствовалась неуклюжая, но упорная попытка выиграть минуты, если не парочку четвертей часа.

– Где же журнал… – забубнил Мерзликин.

Я не стал прерывать его сразу. Напротив, позволил представлению продолжаться. Затем сам протянул руку и взял с края стола толстый журнал, который он якобы не мог найти.

– Вот, пожалуйста, вы, должно быть, это ищете, господин Мерзликин, – я подал ему журнал с тем видом, что помогаю из простой вежливости.

Тот вздрогнул, взял журнал и тут же закивал с чрезмерной поспешностью.

– Ах да, да, благодарю вас покорно, вы так внимательны… – залепетал он, и на лице его появилось натянутое подобие улыбки. – Представляете, у меня нынче уж совсем голова неясна, будто уж ночь на двор пришла, день тяжёлый, бумаг множество, всё в беспорядке…

Он говорил торопливо, оправдываясь и, очевидно, прекрасно чувствуя, что его оправдания звучат неубедительно. Однако остановиться Лев не мог, потому что иначе пришлось бы замолчать и приступить к делу.

Я чуть кивнул, давая понять, что объяснения его приняты.

– Ну, в таком случае, полагаю, теперь вам уже ничто не мешает внести документ в журнал.

Каждое из последних слов я позволил себе выделить голосом – не слишком напористо, но всё же доходчиво. Формально у Мерзликина не оставалось ни одной причины отложить регистрацию. Теперь журнал был перед ним, перо лежало рядом, песочница стояла на своём месте, а чернильница была полна.

Лев Виссарионович застыл, держа журнал на весу, и медленно поднял глаза на Голощапова. Тот стоял неподвижно, лицо главы оставалось таким же спокойным и безучастным.

Никакой подсказки, очевидно, на этом лице не уловив, Лев Виссарионович уже взял перо, обмакнул его в чернила и даже наклонился над журналом. Кончик пера завис над строкой, где должен был появиться входящий номер.

В эту секунду тишина в кабинете стала почти осязаемой. Присутствующие, сами того не желая, затаили дыхание. Казалось, если б пролетела муха, то это сравнимо было б с явлением коня бледного, апокалиптического.

Я видел, как дрогнули пальцы Мерзликина и как чернильная капля собралась на кончике пера, готовая сорваться на бумагу…

И именно в это мгновение дверь кабинета распахнулась так резко, что створка ударилась о стену. Несколько писарей вздрогнули и разом подняли головы. На пороге стоял слуга Иван с перевязанной головой. Из-под грязной, поспешно намотанной тряпицы проступало тёмное пятно. Лицо мужика было искажено не то болью, не то торжеством. Он тяжело дышал, будто бежал сюда без остановки, и за его спиной, почти вплотную, возник городничий.

Иннокентий Карпович вошёл неторопливо, тяжёлым взглядом окидывая канцелярию. Он был высок, широкоплеч, в тёмном мундире, застёгнутом наглухо. Я узнал его сразу: это был тот самый человек, что присутствовал в бане вчера, когда Алексея Михайловича напоили и пытались склонить к подписи, пользуясь его беспамятством. Уже одного этого было достаточно, чтобы понять – пришёл он не ради справедливости.

За ним вошли ещё двое из полицейского управления, в серых шинелях. Один остался у самой двери, не отступая ни на шаг, второй встал у стены так, что проход к коридору оказался под их прямым взглядом.

По кабинету прокатилось движение, похожее на рябь по воде. Один писарь поспешно уткнулся в бумаги, словно надеясь стать невидимым. Другой встал из-за стола, не зная, то ли приветствовать начальство, то ли и дальше сидеть. Третий неловко отступил к стене, освобождая проход.

Мерзликин так и застыл с пером в руке, а Алексей Михайлович медленно обернулся. Появление городничего застало его врасплох.

Мне же всё стало ясно в ту же секунду, как только я увидел перевязанную голову слуги. Он побежал за защитой, и бежал именно к тому, кто мог эту защиту дать. Ну а заодно собирался сполна использовать повод так, как будет выгодно всей этой связке.

Интересно даже – Иннокентий Карпович каждый раз на такие мелкие дела пребывает лично?

Я слишком хорошо понимал, чем это закончится. Если меня сейчас уведут «для разбирательства», запрос так и останется незарегистрированным. А без входящего номера он юридически не существует. Ревизора объявят растяпой, неспособным к государственной службе, и уже завтра отправят в губернию «для освидетельствования». После этого сюда пришлют другого. Попонятливее.

Слуга, будто только и ждал этого момента, выставил напоказ перевязанную голову.

– Он это сделал, ваше высокоблагородие, – с хриплой поспешностью проговорил Иван, тыча в меня пальцем. – Он меня в подсобке, в правом крыле… черенком по затылку, вот так-с! Чуть не убил!

В комнате что-то ощутимо изменилось. Несколько писарей переглянулись. Мерзликин опустил перо на стол, вовсе забыв о журнале.

Алексей Михайлович замер. Я видел, как на его виске выступила испарина, как дрогнул кадык. Он медленно сжал пальцы в кулак – слишком медленно, будто проверяя, слушаются ли они его ещё.

Городничий посмотрел на слугу всего одно мгновение и уже впился глазами в меня.

– Нападение на человека в здании управы при служебном разбирательстве, – процедил Иннокентий Карпович. – Дело серьёзное. До выяснения вы, сударь, отойдёте в сторону и не будете вмешиваться в действия писарей.

Двое у двери переступили с ноги на ногу. Один из них уже сделал шаг в мою сторону.

В этот момент у меня виске кольнуло так, будто мне в череп вставили иглу. На мгновение линии в комнате поплыли, звуки стали глухими – и в голове вспыхнуло:

[СУБЪЕКТ]

Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

[РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Немедленная уступка для снижения эскалации.

Вероятность силового задержания при сопротивлении: высокая.

Хм… предложение казалось фарсом. Но если система действительно видит не вероятность, а траекторию событий, значит, где-то в этой уступке скрыт ход, который я пока не вижу. И если я его не найду сейчас – дальше думать уже будет некогда.

Если я хотел сделать из этой штуковины в моей голове себе помощника, нужно было учиться им пользоваться. Практическим путем, ведь иного не оставалось.

Уступка… Что эта штука имеет в виду? Поднять руки да сдаться на милость? Я принял решение не спорить с рекомендацией впрямую, а повернуть её так, чтобы она работала на меня.

– Готов дать объяснение, – обозначил я.

Городничий даже не кивнул, только перевёл взгляд на своих.

– В управление. Там и объяснишь, – бросил он, и один из городовых уже двинулся ко мне.

Если меня сейчас уведут, в управе тут же «случайно» исчезнет журнал, а ревизор останется один – и его сомнут…

Значит, вот как.

Рекомендация «уступить» в чистом виде вела ровно туда, куда и должна была вести – к изоляции. Я принял это к сведению и понял, что задержал взгляд на таблице неподвижно дольше, чем нужно.

Мерзликин посмотрел на меня с явным беспокойством.

– Сударь… вам дурно? – вырвалось у него.

Я слегка качнул головой, давая понять, что вопрос неуместен.

Голощапов же стоял в стороне, с тем же непроницаемым выражением лица, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения. И это было правдой лишь отчасти. Голова действительно не знал всей подоплёки появления слуги. Как и не знал, откуда взялась повязка на голове того. Но сориентировался глава удивительно быстро, и сделал это так, что внешне всё выглядело почти благопристойно. Он чуть развёл руками, будто искренне поражён происходящим. С мягким, почти укоризненным выражением лица, которое у него выходило особенно убедительно, глава выдал:

– Да полноте, господа… да что вы такое говорите, это, верно, недоразумение какое-то. Быть ведь такого не может. В моей управе, при моей службе… да чтобы подобное произошло? – Ефим даже покачал головой, будто возмущённый до глубины души.

Слуга, почуяв поддержку, оживился мгновенно. Иван шагнул вперёд, придерживая повязку на затылке, и заговорил сбивчиво, но с такой горячностью, что весь кабинет невольно обратилась к нему.

– Он это… он меня заманил, ваше высокоблагородие… в подсобку, а там как ударит черенком, так что и свет померк, – голос у слуги дрожал от возбуждения. – Едва душенька моя не отлетела к господу.

При каждом слове он бросал на меня торжествующий взгляд, будто уже считал дело решённым.

В виске снова кольнуло, короче, чем прежде.

[КОРРЕКЦИЯ ПРОТОКОЛА]

Условие: уступка допустима только при наличии фиксации и свидетеля.

Изменение тактики: уступка через юридическое ограничение.

Ага. Это уже было ближе к делу. Хотя ясности работы этой штуковины внутри моей голове это не добавляло – эксперимент оказался явно неудачным.

Глава 6

– Объяснение я дам здесь, – отрезал я. – При господине ревизоре. И с занесением в журнал. Сейчас.

Я заметил, как несколько писарей переглянулись. Мерзликин же нервно провёл пальцами по краю стола, пытаясь заставить исчезнуть журнал и перо, которые ещё минуту назад были самым важным предметом в кабинете.

Регистрация документа стремительно отходила на второй план, и это было именно то, чего добивались.

Я понимал, что если позволю разговору и дальше катиться по этой колее, то вскоре всё будет вращаться исключительно вокруг «нападения», а не вокруг бумаги.

– Боюсь, этому голубчику привиделось, – уверенно продолжил я, глядя на слугу с повязкой.

Иван опешил, явно не ожидая, что я отвечу вот так, как говорили в моей современности, наездом.

– Скажите-ка мне, любезный, – продолжил я, – где именно, по вашим словам, я на вас напал?

Слуга, ободрённый прежней поддержкой городничего и Голощапова, не задумываясь, выпалил:

– Всё случилось в подсобном помещении-с, что в правом крыле, там, где вёдра стоят, едва мы там оказались, вы же меня и как ахнете по голове…

Ну вот и прекрасно, он сам всё это сказал.

– А это у нас, по-вашему, какое крыло? – тут же перебил его я.

Слуга на секунду замялся:

– Левое…

– Тогда, голубчик, я могу сказать вам одно: вы на меня клевещете, и никак иначе ваши слова расценить не имеется возможности! – выдал я.

Иван, ещё недавно говоривший с напускной уверенностью, вдруг задышал часто и неровно. Он выкрикнул, почти срываясь на визг:

– С чего бы это мне на вас клеветать, сударь, да я вас и в глаза-то прежде не видывал, а вы…

Я не дал ему договорить, ведь каждая лишняя фраза только размывала суть. Мне же нужно было, чтобы всё стало кристально ясно и для него, и в особенности для тех, кто стоял вокруг.

– Потому что вам был дан совершенно определённый приказ от господина городского головы, – сказал я, не сводя взгляда с лица слуги. – Приказ проводить меня в кабинет господину купеческому писарю, который, между прочим, находится здесь, в левом крыле здания. И я ещё тогда удивился, отчего вы, вместо того чтобы исполнить прямое распоряжение своего начальства, повели меня совсем в другую сторону. Однако ж пошёл за вами, да и на помощь позвал, когда вы непотребствами занялись.