Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Я видел, как несколько писарей, притворявшихся до этого занятыми бумагами, украдкой подняли головы. Теперь они прислушались внимательнее. Мерзликин и вовсе замер, будто боясь шелохнуться.

– А теперь, – продолжил я, – чтобы хоть как-то оправдать тот факт, что столь простое и понятное поручение вы не исполнили, вы начинаете придумывать небылицы про нападение. Между тем достаточно просто посмотреть на вашу рубаху, – я кивком указал на внешний вид слуги. – Видите ли, пятна взмыленной воды на полотне уже подсохли. А значит, вы, скорее всего, поскользнулись сами, в подсобке, где наверняка стоят вёдра и тряпьё.

Слуга молчал, но в его взгляде ещё металось отчаянное упрямство. Иван чувствовал, что тонет, но всё ещё надеялся ухватиться хоть за соломинку.

– И более того, – добавил я, – от вас явственно тянет запашком. Вы, часом, туда ходили не для того чтобы утолить, гхм, жажду, вместо того чтобы исполнять приказ? Господин Голощапов, – я обернулся к городскому голове, – вы и сами можете это ощутить, если только пожелаете. И, право же, скажите, зачем бы мне было самому идти в правое крыло и там на кого бы то ни было нападать, когда подать бумагу в канцелярию в левом крыле было прежде всего в моих интересах?

Голощапов, до того державшийся с нарочитой невозмутимостью, заметно побледнел. Губы главы на миг сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнул шок, который он тут же постарался спрятать, но скрыть до конца не сумел.

Я не дал тишине разрастись до липкой паузы, в которой всегда рождаются чужие решения. Вместо этого я продолжил говорить.

– Разумеется, я готов понести всякое взыскание, какое вы сочтёте справедливым, – заверил я, глядя сперва на Шустрова, а затем на Голощапова. – Если полагаете нужным задержать меня – извольте. Я не стану противиться. Но прошу помнить, что я нахожусь при ревизоре в служебном исполнении. А господин ревизор, как вам известно, есть представитель губернской власти. Стало быть, всякое насильственное вмешательство в его работу и в работу лиц, ему содействующих, выходит уже далеко за пределы уездного разбирательства и возможно дойдут до самого генерал-губернатора!

Смысл сказанного был ясен каждому, кто хоть сколько-нибудь понимал устройство власти. Я видел, как Иннокентий Карпович напрягся, в его глазах мелькнул холодный расчёт. Шустров слишком хорошо знал, чем может обернуться неосторожный шаг против человека, действующего под эгидой ревизии.

Голощапов, уловив этот перелом, поспешил вмешаться, делая вид, что всё ещё сохраняет статус хозяина положения.

– Ну-с, господин Шустров, – начал он, сложив руки за спиной, – какое решение вы теперь намерены принять по сему делу?

Голощапову нужно было, чтобы ответственность легла не на него. И, случись что, главе можно было развести руками и сказать, что это-де распоряжение главы полицейского управления, а не воля городского головы.

Шустров же, насупившись, молчал. Смотрел на меня внимательно, словно проверяя, не отступлю ли теперь, когда ставки обозначены открыто.

Я выдержал его взгляд. На миг у меня внутри всё сжалось от ясного понимания, что если сейчас я дам слабину, вся эта конструкция рухнет в одно мгновение.

Не дожидаясь, пока кто-то снова заговорит, я снова подал реплику сам.

– Признаться, – начал я, – я поначалу и вовсе не желал поднимать всей этой истории. Мне казалось возможным закрыть глаза на то, что один из помощников здешнего главы, находясь при исполнении, дозволяет себе… скажем мягко, неуместные вольности.

Я перевёл взгляд на Ивана, который всё это время стоял, втянув голову в плечи.

– Но коли уж дело зашло так далеко, что меня обвиняют в нападении, то, право, молчать далее было бы попросту несправедливо. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который, по всем признакам, позволил себе пить на службе, да ещё и в стенах управы.

Я выдержал паузу.

– В таком случае, – заключил я, – если мы действительно переходим к разбору в официальной плоскости… То я вынужден буду составить на сего сударя жалобу и подать её в установленном порядке.

Я обвёл взглядом присутствующих, и уже совсем официально, будто диктуя под запись, выдал:

– Инцидент имел место в служебном помещении управы. Причем при исполнении мною поручения начальства и при содействии господину ревизору. Прошу опросить свидетелей, коих здесь достаточно. Жалобу мою прошу принять с надлежащим занесением в журнал.

Шустров понял смысл моих слов сразу и до конца.

– Разберёмся установленным порядком, – буркнул Иннокентий Карпович.

– В таком случае, – уточнил я, – имеются ли ко мне какие-либо претензии?

– Нет, – ответил отродничий после короткой заминки. – Ничего не имеется.

Он развернулся и вышел, шаги его глухо отозвались в коридоре. Но напоследок он бросил на перевязанного такой взгляд, что Иван аж голову в плечи втянул.

Я же перевёл внимание на Алексея Михайловича и, уже смягчив интонацию, сказал:

– Алексей Михайлович, прошу простить меня за то, что вынужден был отвлечь вас от дела столь важного. И, быть может, излишне втянул в это неприятное недоразумение.

В глазах ревизора уже проступало понимание, и он, уловив мой намёк, кивнул и с достаточной уверенностью произнёс:

– Тогда, полагаю, мы можем продолжить то, ради чего сюда пришли.

Голощапов в этот миг собрал в кулак остатки воли и, сделав над собой усилие, выдал:

– Да… давайте перейдём к делу, на котором мы с вами остановились.

Глава медленно повернулся к Мерзликину. Голова вынужденно признавал поражение, но не показывал, насколько оно для него болезненно. Голос Голощапова, когда он заговорил вновь, стал сухим.

– Лев Виссарионович, – сказал он, избегая моего взгляда, – можете принять документ к регистрации.

Купеческий писарь торопливо раскрыл злополучный журнал, заново обмакнул перо в чернильницу. Следом вывел аккуратную строку, вписывая номер и дату. Я видел, как дрогнули его пальцы, когда он ставил последнюю цифру. Ясно, что их Рубикон только что был перейден. Для них пути назад уже не существовало, и как бы они ни изворачивались дальше, колесо пошло крутиться. Иного выхода у них попросту не осталось, и в этом заключалась суть моей победы. Тяжёлой, отнявшей у меня несоразмерно много для такой вот закорючки сил, но необходимой.

Мерзликин, дописав строку, осторожно отложил перо на край песочницы.

– Запись внесена… документ, разумеется, остаётся в деле.

Я посмотрел на раскрытый журнал, на свежую строку и ещё влажные цифры. Почувствовал, как внутри поднимается знакомое, холодное напряжение: ещё не конец. Это была лишь открытая дверь, в которую нас могли тут же и вытолкнуть обратно, если не закрепить шаг.

Я чуть наклонился к столу.

– Разумеется, в деле, – сказал я. – Однако прошу выдать нам выпись из журнала о принятии запроса, с указанием входящего номера и даты, немедля.

Мерзликин вскинул на меня глаза так быстро, будто я не просто это всё произнес, а стучал ботинком по столу. Взгляд его метнулся к Голощапову, и он неуверенно проговорил:

– Выпись… это… право, не заведено… такого порядка я не припомню…

Он говорил и одновременно уже тянул руку к журналу, словно собираясь закрыть его.

– Запись внесена в официальный журнал входящих бумаг управы. Следовательно, она подлежит удостоверению. Для стороны, подавшей документ, получение подтверждения есть вещь не только разумная, но и законная, – проговорил я.

Купеческий писарь побледнел и снова оглянулся на Голощапова. Глава стоял неподвижно, но я видел, как напряглась его челюсть. Он не вмешивался уже намеренно.

Я перевёл взгляд на Алексея Михайловича и обратился уже к нему.

– Алексей Михайлович, попустите ли вы, чтобы поданный вами запрос остался без письменного подтверждения о его принятии?

Ревизор медлил всего одно мгновение. Он заговорил как представитель власти, которого все эти люди с самого начала были обязаны слушать.

– Нет, – сказал Алексей твёрдо. – Прошу, господа, исполнить.

Теперь прозвучало то, чего до этого момента в голосе ревизора ещё не было: законное право требовать.

Мерзликин судорожно сглотнул, потянулся к стопке чистых листов, лежавших у края стола. Дрожащей рукой вытащил один, подложил под него журнал и снова взял перо. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя тонкую, неровную линию. Он писал медленно, а потом, дописав, осторожно обмакнул песок из песочницы и чуть подул на бумагу, чтобы закрепить чернила.

Когда он подал мне лист, я сначала внимательно прочёл содержание, убедившись, что номер, дата и формулировка стоят именно такие, какие должны стоять. Только после аккуратно сложил бумагу и убрал во внутренний карман сюртука.

Голощапов в этот момент отвернулся, будто бы рассматривая что-то в окне. Но прежде на краткий миг его взгляд встретился с моим. И в этом взгляде уже не было прежнего покровительственного превосходства.

Мерзликин тем временем поспешно захлопнул журнал и отодвинул его в сторону, словно боялся, как бы его не заставили написать ещё что-то. Руки его всё ещё дрожали, хотя он пытался скрыть это, складывая бумаги в чрезмерно аккуратную стопку.

Ревизор молчал, но я видел, как он следит за каждым движением.

Только после этого, когда бумага была у меня, а запись оказалась зафиксирована, я позволил себе внутренне выдохнуть. Теперь дело действительно было сделано.

Ревизор вежливо, как того требовали правила хорошего тона, простился с Голощаповым. Тот, заметно осунувшийся, побледневший до землистого оттенка, поспешил уверить Алексея, что всё необходимое к предстоящей проверке будет приготовлено без промедления.

– Прошу покорнейше простить за столь досадный случай с моим слугою, – добавил Ефим вынужденное оправдание. – Разумеется, подобное поведение не останется без взыскания. Такого человека надлежит либо немедленно отослать, либо… – Голощапов запнулся на миг, – либо подвергнуть наказанию, какое предписывает порядок.

Мы с Алексеем Михайловичем вышли из кабинета и, пройдя сквозь длинные коридоры управы, наконец, очутились у входа. Холодный уличный воздух показался особенно резким после душной, пропитанной чернилами и тревогой атмосферы внутри. Я невольно отметил, как ревизор глубже вдохнул, желая стряхнуть с себя всё только что пережитое.

Алексей остановился у крыльца, медленно обернулся ко мне. В его взгляде ещё держалась настороженность, похоже, вызванная внутренней потребностью разобраться в происходящем.

– Скажите… – прошептал он, – почему вы не предупредили меня о том, что намерены предпринять?

Я не стал уклоняться от ответа на этот прямой как стрела вопрос и ответил столь же прямо:

– Я полагал, что так будет лучше для вас, Алексей Михайлович. Ваши нервы и без того были изрядно пострадали. А подобные сцены требуют хладнокровия, которого трудно ожидать от человека, недавно перенёсшего приступ.

Он не возразил сразу, лишь чуть дольше задержал на мне взгляд, взвешивая сказанное. Мы отошли от крыльца на несколько шагов. Я, продолжая идти рядом с ним, счёл нужным прояснить то, что оставалось между нами не высказанным.

– Теперь у них не осталось ни малейшей возможности сделать вид, будто нас здесь вовсе не было, – пояснил я. – Запись в журнале, свидетели, сама сцена в присутствии Шустрова связали им руки крепче любой печати.

Алексей Михайлович нахмурился и, чуть помедлив, ответил:

– Быть может… однако не кажется ли вам, что вы тем самым дали им повод и время для подготовки? Что теперь они станут приводить в порядок бумаги, скрывать следы, уничтожать всё, что может их скомпрометировать?

– Они непременно станут это делать, – сказал я спокойно. – Станут перебирать ведомости, вскрывать старые сундуки, вытаскивать то, что годами не решались тронуть. Но именно в этой поспешной, тревожной подготовке они допустят больше неосторожностей, чем за всё время своей прежней уверенности.

Ревизор смотрел на меня внимательно, но сомнение в его взгляде ещё не рассеялось. Я видел, что для него всё происходящее давно вышло за рамки служебного спора. За каждым моим словом стояла его репутация, его место и само будущее. И это пугало Алексея куда сильнее, чем он хотел показать.

– Всё же трудно поверить, – проговорил он, – что суета поможет обнаружить то, что люди так стараются спрятать. У них ведь будет достаточно времени подготовиться…

– Потому мы и не должны будем являться к ним вновь по всей форме, – ответил я. – С объявлением, разрешением и предписанием. Мы должны будем прийти внезапно. Тогда всё, что они только что вынули на свет, не успеет вновь оказаться укрытым.

Алексей Михайлович замедлил шаг, будто задумался так глубоко, что на мгновение утратил ощущение дороги. Затем посмотрел на меня уже иначе.

– Ба… да вы голова, – вырвалось у него с некоторым удивлением.

В этот миг за нашими спинами послышались торопливые шаги, и, обернувшись, мы увидели некоего мужичка, спешившего к нам со стороны почтовой конторы. Он спешил и уже здорово запыхался, а подойдя ближе, поклонился Алексею Михайловичу. Не говоря лишнего, мужик протянул ему конверт.

– Вот, господин ревизор, – сообщил он. – Велено передать вам лично, как только письмецо прибыло.

Ревизор принял письмо, а я, глядя на конверт со стороны, сразу отметил странную неровность сургучной печати и непривычную складку у клапана. Выглядело так, как если бы письмо уже вскрывали и потом старательно пытались вернуть первоначальный вид.

Я, однако, пока не сказал об этом вслух, лишь отметил про себя. Система в моей голове тоже молчала.

Алексей Михайлович побледнел ещё прежде, чем развернул письмо, будто уже догадывался о его содержании. Пробежав глазами первые строки, он побледнел ещё сильнее. Ревизор не стал читать всего вслух, лишь одна фраза сорвалась с его губ сама собой:

– Алексей, прошу тебя, не переусердствуй. Уезд важен… – он медленно опустил письмо, дочитав его уже до конца. – Папаша мой, кажись, сюда едет…

Я же в этот миг ясно осознал мысль, которая прежде лишь смутно витала на краю сознания. Теперь она сложилась цельно. Если отец Алексея Михайловича – человек достаточно влиятельный, чтобы заранее озаботиться о том, чтобы ревизия прошла без «лишних» последствий…

То почему же местные власти решились на столь грубые и опасные меры, как попытка споить ревизора и склонить его к подписи в беспамятстве?…

Ответ на этот вопрос, как я чувствовал, был ключом ко всей этой истории, и именно его мне теперь хотелось узнать более всего.

Глава 7

Мне стало ясно, что даже сам разговор с Голощаповым выбил Алексея Михайловича из колеи сильнее, чем он хотел показать, а теперь ещё это письмо будто обухом по голове пришибло. Он шел по улице с подчеркнутой прямотой, но его кисти заметно подрагивали.

– Вам известно, с какой целью сюда едет ваш отец?

Ревизор вздрогнул, словно я не задал вопрос, а ткнул пальцем прямо в больное. Лицо вмиг побледнело, и он, прикрыв глаза, коснулся тыльной стороной ладони лба.

– Ох… нехорошо мне сделалось… – прошептал он, явно стараясь перевести разговор.

Я выждал короткую паузу, давая ему возможность прийти в себя.

– Вы не от вопроса уходите, Алексей Михайлович, а от ответа. Это разные вещи.

Ревизор открыл глаза, посмотрел на меня взглядом долгим и внимательным. Видимо, решал – насколько далеко ему теперь можно зайти в откровенности.

– Если отец приедет… – он замялся, подбирая слова, – ревизии не будет.

Я кивнул, давая понять, что услышал и понял, хотя вопросов стало лишь больше. Но Алексей, словно желая поскорее прекратить разговор, сказал уже о другом:

– Пожалуй, нам бы лучше поскорей добраться до гостиницы. Вы… вы могли бы найти извозчика?

Хороший вопрос. Черт его знает, где здесь этого извозчика искать… Я огляделся, пытаясь понять, как вообще нынче принято ловить извозчика. Сразу заметил у края площади несколько пролеток, выстроившихся вразнобой.

Подошел ближе. Извозчики сидели на облучках, закутавшись в поношенные армяки. У одного на плечах висела засаленная овчинная шуба, хотя морозы еще не наступили, у второго на голову кое-как была напялена потертая фуражка с выцветшим околышем.

Лошади стояли смирно, опустив головы, пар от ноздрей поднимался легкой дымкой. Одна пролетка была легкая, на тонких рессорах, с деревянным кузовом, обитым потемневшей кожей. Друга уже тяжелее, имела широкие полозья вместо колес, хотя снега еще видно не было. Я не сразу понял, что это просто старая зимняя повозка, приспособленная кое-как под позднюю осень.

Я окликнул ближайшего извозчика.

– Эй, братец, до гостиницы «Орел» отвезешь?

Тот повернул голову, смерил меня взглядом, в котором мелькнула привычная оценка. Кто перед ним – барин, чиновник или простой человек? Ну и сразу сделал подсчёт в уме, сколько с такого можно взять. Он сплюнул в сторону, подтянул поводья и ответил с ленивой протяжкой:

– Отвезти-то можно, отчего ж не отвезти. Только дорога нынче дрянная, да и лошадка немолодая… Рубль серебром будет.

Я внутренне усмехнулся, потому что даже без точного знания здешних цен чувствовал, что мужик накрутил с запасом. Явно рассчитывая на то, что «для бар» можно запросить больше. Два века прошло, а торг с перевозчиком не изменился. Слова стали другими, а суть осталась той же.

– Рубль – это много, – я пожал плечами. – За такую дорогу полтинник в самый раз.

Извозчик прищурился недовольно.

– Полтинник? Да вы, сударь, видно, шутить изволите. За полтинник я и с места не тронусь.

– Ну, не хотите, как хотите, – ответил я так же спокойно. – Время у нас есть, да и извозчиков тут достаточно.

Я нарочно оглянулся на остальных, и он это заметил. Во взгляде мужика мелькнуло сомнение, он поерзал на облучке, потом буркнул:

– Ну, ладно… семьдесят пять копеек. И то только из уважения.

Я сделал вид, будто раздумываю, затем покачал головой.

– Шестьдесят. И поедешь быстро, потому что человеку худо.

Извозчик взглянул на Алексея Михайловича, который стоял чуть поодаль, держась за стену и, видимо, понял, что торг дальше затягивать невыгодно. Махнул рукой.

– Ладно уж, садитесь. Домчим с ветерком.

Я помог ревизору подняться в пролетку, поддержал его под локоть, чувствуя, как он старается не показать слабости. Однако силы явно оставляли его. Усадив его осторожно, сам я устроился рядом.

– Трогай. И не тяни, братец, – бросил я извозчику.

Тот щелкнул кнутом над лошадиной спиной, подгоняя усталую конягу. Повозка дернулась с места и покатилась по неровной мостовой.

Глядя на проплывающие мимо лавки, заборы и серые фасады домов, я остро чувствовал одновременно и странность этого мира, и его пугающую, плотную реальность… Каждая мелочь, от скрипа колес до запаха конского пота, была отнюдь не декорацией, а частью жизни, в которую мне теперь предстояло вживаться.

Ехали молча. Алексей Михайлович сидел, опустив голову, одной рукой придерживая край сюртука, другой схватившись за борт пролетки. Я видел, что ему не только дурно телом, он до крайности обескуражен.

Лошадь мерно переступала по неровным доскам мостовой, рессоры поскрипывали. Наконец, ревизор тяжело вздохнул, и, не поднимая на меня глаз, заговорил:

– Вы у меня спрашивали… насчет отца…

Он будто собирался с силами, чтобы продолжить.

Но не успел произнести следующего слова, как коляску вдруг резко дернуло в сторону. Все произошло в одно мгновение: сначала послышался глухой треск, словно ломали сырую доску. Потом пролетка резко накренилась, и мы оба, не удержавшись, подались вперед.

Я успел инстинктивно схватить Алексея Михайловича за плечо и притянуть к себе, и тем самым удержал его, дабы он не вылетел через край. Еще секунда – и колесо, провалившееся в гнилую доску моста, с сухим хрустом переломилось, словно спичка. Вся повозка дернулась и встала.

Лошадь испуганно всхрапнула, задрала голову, дернула удила. Только резкий окрик извозчика да его натянутые поводья удержали её от того, чтобы рвануться в сторону.

Сердце у меня стучало где-то в горле, а у ревизора широко распахнулись глаза. В них застыло осознание того, насколько близко он только что оказался к серьезной беде. Он несколько раз судорожно вдохнул, словно проверяя, жив ли вообще, потом посмотрел на меня, и во взгляде повис немой вопрос: «Что это было?».

– Да что ты будешь делать… – послышался голос извозчика.

Дальше ехать было уже невозможно. Одно колесо повисло в воздухе, а ось перекосилась. Лошадь продолжала нервно переступать, будто чувствовала неладное. Сама пролетка выглядела так, словно любой следующий толчок мог разнести ее в доски и щепки.

Мы выбрались наружу, я снова поддержал Алексея Михайловича под руку, потому что ноги у него еще плохо слушались. Вместе с ним спустился на мостовую.

Извозчик стоял чуть поодаль, схватившись обеими руками за голову, и глядел на свою покалеченную повозку. Глядел, будто перед ним было не сломанное колесо, а погибший родственник. Все же для него это было не просто средство передвижения, а весь его хлеб.

– Пропала пролетка… птица моя… – сдавленно пробормотал он. – Да что ж это за напасть такая…

Алексей Михайлович огляделся, потом посмотрел на доски моста и на сломанное колесо. В его лице мелькнуло что-то похожее на догадку, смешанную с тревогой.

– Это… это же не покушение? – спросил он негромко, будто опасаясь, что само слово может навлечь беду.

Я медленно покачал головой.

– Нет, Алексей Михайлович, это не покушение. Это куда хуже. Это самый обыкновенный произвол, который мы с вами и должны пресекать.

Я подошел к пролому и присел, осматривая доску. Сверху она выглядела новёхонькой, даже следы рубанка еще угадывались. А вот снизу, где ее не видел ни один прохожий, древесина рассыпалась от прикосновения, превращаясь в темную труху. Я постучал по краю ногтем, и кусок отвалился сам.

– Посмотрите, – сказал я, показывая ревизору. – Сверху – как по учебнику, снизу только выгнившая пустота.

Ревизор долго молчал, глядя на это место.

– Я это зафиксирую, – сказал он твердо.

Извозчик же всё ходил вокруг своей покалеченной пролетки, трогал спицы, наклонялся к сломанной оси. Он словно надеялся, что если посмотреть внимательнее, то все это вдруг окажется дурным сном.

Не оказалось.

Дойдя, видно, в мыслях до этой точки, мужик с силой пнул уцелевшее колесо и зло выдохнул:

– Чинили, говорили… В бумагах у них всё поправлено, всё принято… – он махнул рукой в сердцах. – Сил никаких нет. Кто теперь мне чинить станет, а? Кто кормить будет, ежели я без ходу?

В голосе мужика сквозила усталость и отчаяние. Он знал, что остался с бедой один на один.

Я видел, как у ревизора дрогнули губы. Алексей нахмурился, но промолчал. Я же вытащил деньги и вручил их извозчику. Да, копейки, по сравнению с теми затратами, что ему теперь предстоят. Но всё же.

– Держи, любезный, – проговорил я, стараясь одним тоном немного его успокоить.

– Благодарствуйте, – пробормотал он, то ли не веря, то ли не совсем понимая, что это я ему даю.

Мы уже сделали несколько шагов прочь от моста, когда извозчик поспешно догнал нас, спотыкаясь о неровности настила. Запыхавшись, он заговорил торопливо, будто боялся, что сейчас мы уйдем и больше не будет и шанса высказаться.

– Простите, барин… не хотел я, не виноват… только ведь и вправду чинили, сколько разговоров было, сколько раз говорили, что пробоину заделали…

Он замялся, потом неожиданно опустился на колени прямо на грязные доски, от отчаяния.

– Вы бы порядок навели, – вырвалось у него. – Я ж знаю, господа проверяющие, за тем вы сюда и приехали. Помогите… сил нету больше.

Я шагнул к нему раньше, чем ревизор успел что-то сказать, и, взяв мужика под локоть, заставил подняться. Ни к чему было ему ещё унижаться перед нами.

– Вставай, – сказал я тихо. – Твоей вины тут нет.

Извозчик поднялся, тяжело дыша, а ревизор, постояв мгновение, заверил:

– Всё в порядке. Я… я сделаю всё возможное. Обещаю вам.

Я взглянул на Алексея. Затем повернулся к мужику и задал вопрос, который был важнее любых общих обещаний:

– Скажи, любезный, кто именно чинил мост? Кто принимал работу? У кого расписка, ведомость? Может, слышал?

Мужик почесал затылок, вспоминая.

– Купеческий гласный Фролов распоряжался, – сказал он. – А бумагу принимал писарь его Мерз… то бишь Морз…

– Мерзликин, – поправил я.

– Он самый! – выпалил извозчик. – Я сам видел, как подпись ставил.

Понятно.

Не успели отъехать от управы, как стали всплывать уже знакомые имена.

Я запомнил имена и чины. Перед нами был первый живой свидетель, и я отчетливо понимал, что такие люди в подобных историях нередко имеют свойство исчезать. Стоит только кому-то наверху узнать, что они слишком много видели и слишком прямо говорили.

Поэтому я объяснил извозчику, как связаться с нами, на тот случай если что-то пойдёт не так. Мужик покивал, запоминая.

– Господа хорошие, дай бог вам здоровья…

Дальше оставаться у моста было бессмысленно. Мы распрощались с извозчиком, и он еще долго стоял, глядя нам вслед и теребя в руках монету. А мы с Алексеем Михайловичем пошли пешком в сторону гостиницы.

Дорога шла между кривых заборов и покосившихся изб. Местами утопала в грязи так, что сапоги прилипали к земле с неприятным чавканьем. Я видел, как у обочины застряла телега с мешками, а двое мужиков беззлобно ругались, пытаясь вытолкнуть ее на твердое место.

– Подати дерут, а дороги – как после потопа, – бросил один, проходя мимо, и не подозревая, что его слова слышат те, кому они адресованы не были, но как раз должны были бы дойти.

Чуть дальше, у лавки, спорили двое, и один говорил другому, что на весах у купца гири «с подвесом», потому и недовешивают.

– Только жаловаться некуда, ибо в управе у него свои люди, – цедил он.

Эти обрывки разговоров ложились один на другой, как та самая грязь на дороге. А заодно создавали ощущение, что весь уезд живет в одном и том же противоречии. На бумаге здесь был порядок, а в жизни сплошная трясина.

Алексей Михайлович, раз уж пришлось пройтись, немного продышался и обрёл силы. Он шел рядом уже без всякой моей помощи, и я видел, как у него напряглась челюсть и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак.

– Ведь если уж берут… если уж хватают казенные деньги, так хотя бы делали бы, чтоб люди не страдали. Чтоб мосты не проваливались… чтобы до такого не доходило.

В этих словах я слышал подавленную злость. Алексей только начинал понимать масштаб беды и от этого чувствовал себя одновременно виноватым и бессильным.

– Как так, – продолжил он, – чтобы в мосту дыра… А ведь так и весь мост обрушиться может. И кого тогда завалит? Мужика с телегой, бабу с ребенком, солдата проезжего… Да кого угодно.

Видел я и другое – ревизор, вроде, и шёл, но с каждым шагом заметно медленнее. Переоценил я его силы, да и он сам храбрился, но внутри у него словно что-то надломилось. Алексей тяжело переводил дыхание, хмурился, и я понимал, что нужно что-то делать.

– Когда я в первый день сюда приезжал… всё ведь было иначе, – шептал он. – Мне показывали все, как на смотре. Возили по лучшим улицам, в лавки заводили. Я в училище бывал, в богадельне и даже на склад хлебный заглядывал. Везде ведь было чисто, порядок… Сам видел! Я тогда и поверил, что тут всё идет как должно.

Алексей горько усмехнулся.

– А теперь вижу… это была одна сплошная праздничная обертка. Сняли… и под ней гниль, как под той доской на мосту.

Я слушал его и думал о том, что подобные картины мне были слишком хорошо знакомы, пусть и из совсем другого времени. И там, и здесь высокие делегации водили по заранее приготовленному маршруту. На нем фасады белили в спешке, вывески меняли на новые, траву подравнивали, а порой и красили. Лишь бы взгляд не зацепился за лишнюю деталь, ложился бы себе по верхам да утекал вдаль.

Вот только за пределами этого пути жизнь оставалась другой. И до нее никому не было дела, потому что главное – чтобы выглядел благополучно отчет, а не сама реальность.

– При таком порядке, – продолжал Алексей Михайлович, все больше ожесточаясь и дыша тяжело, – недолго и до настоящей беды дойти. Сегодня колесо сломалось, завтра телега перевернется, послезавтра мост рухнет целиком… а потом все разведут руками и скажут, что не ведали, не знали.

Впрочем, в чём-то этот гнев ему и помого – вот мы уже дошли до гостиницы – двухэтажного домишки, окруженного избами на курьих ножках.

И я, видя, что ревизору становится хуже, взял его под локоть. Чуть поддерживая, повел внутрь.

Хозяин, дородный мужик с обветренным лицом, бросил на нас любопытный взгляд. Я коротко кивнул ему и в сторону, давая понять, что сейчас не до разговоров. Мужик, видно, понял, потому что лишь отступил в сторону, пропуская нас к лестнице.

В комнате я первым делом запер дверь на щеколду. На мгновение прислушался к коридору, чтобы убедиться, что за нами никто не следует. Только после подвел Алексея Михайловича к кровати и помог ему лечь, потому что ноги его уже почти не держали.

Ревизор лежал бледный, с закрытыми глазами, и я подал ему кувшин с водой. Следом намочил платок и приложил к его лбу.

– У меня там капли в саквояже, пузырек… – попросил Алексей.

Я, как мог поскорее, достал капли и помог отмерить несколько в ложку. Слабость у ревизора была такой, что он едва удерживал руку.

– Дохтура бы… – прошептал он, наконец, но тут же открыл глаза и покачал головой, словно сам себя одернул. – Нет, не стоит. Доверия тут никому нет. Позову его, увидит мое состояние, а к вечеру уже подадут, что я слаб рассудком, что нервы расстроены и я к службе негоден… и тогда ревизии конец, и делу нашему тоже.

Он замолчал, глядя в потолок, собираясь с силами. Потом повернул ко мне голову.

– Вы спрашивали, почему я так опасаюсь, что приедет отец, – прошептал он. – А потому, что отец… он на всё это закроет глаза. Не потому, что у него нет силы или власти всё пресечь, нет… у него достаточно и того, и другого. А потому что…

Алексей запнулся и долго молчал, решаясь произнести то, что было для него, видимо самым унизительным признанием. Наконец, Алексей тяжело вздохнул и на выдохе выдал все без прикрас:

– Вы понимаете, что если всерьёз начать всё это вскрывать, ничего кроме лишних проблем не будет.

Я понял его сразу, логика эта была слишком знакомой. Такую будто передали по наследству сквозь десятилетия и поколения. Тронешь гнойник – и весь гной пойдёт не на тех, кто его породил, а на того, кто осмелился вскрыть оболочку. Тебя сделают крайним, выставят виноватым, на тебя же переложат все последствия. А сама система, будто живой организм, выживет, отторгнув того, кто попытался нарушить её покой.

– Я даже представить боюсь, что творится в тех местах, которые мне не показывали во время той… экскурсии в первый день, – продолжил Алексей Михайлович.

Я не отвечал, пока что молча слушал его откровения.

– А ведь, если полезть, то скажут, что я самовольничаю и превышаю полномочия. Подложат бумаги такие, что и не разберешь, где правда. А если станет совсем тесно, – он кашлянул в кулак, – пустят слух, будто я вымогаю и деньги тяну, а не ради службы всё это затеял.