Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Аптекарь мне упомянул, что дело может быть серьёзным… я счёл своим долгом… – начал Татищев, уже дописывая последнюю строку.

Я позволил ему закопаться ещё глубже и лишь после этого мягко подвёл итог.

– То есть письменного предписания нет, как нет и официального направления? – уточнил я, наблюдая, как он ставит последнюю точку. – Выходит, что основанием вашего визита послужил частный разговор в аптеке? – зафиксировал я, не отводя взгляда от листа.

Я не знал, каким Татищев был врачом, но в одном сомнений не оставалось: в бюрократических формах и служебных бумагах он понимал превосходно.

Доктор чуть изменил позу, на мгновение отвёл взгляд к окну, а затем решительно вернулся к бумаге и вывел подпись.

– Сударь, я здесь не для споров, я пришёл помочь, – заявил Татищев с делано оскорблённым видом, уже убирая перо в сторону.

– Тогда тем более странно, – ответил я всё так же холодно, – что вы начали с формулировок об отстранении от службы, не имея на то должных полномочий. И при этом сочли возможным закрепить это на бумаге.

Доктор не нашёлся с ответом сразу и на мгновение задержал взгляд на листе.

– К слову, – продолжил я ровно. – Сегодня в аптеке ваше имя прозвучало в связи с хинином. С тем самым, которого в городе нет.

Эффект был мгновенным: Татищев резко выпрямился, словно его внезапно оттолкнуло от стула.

– Сударь, да вы… – начал он, и голос его сорвался, будто от возмущения на миг перехватило дыхание.

– Любое ваше заключение будет приложено к делу, – отчеканил я. – И пойдёт вместе с ним наверх. Как и ведомости по аптеке, и подписи под ними, – добавил я, не отводя взгляда от его лица.

Я не произнёс ни слова о последствиях, но Татищев уже понял их сам, и понял достаточно ясно.

– Вы неверно меня поняли… – заговорил он уже куда тише, чем прежде.

– Я не имел намерения составлять заключение… я лишь хотел удостовериться в состоянии господина ревизора… – проговорил он, и взгляд его снова невольно скользнул к листу.

Роли меж нами начали стремительно меняться, и не столько в словах, сколько в самой расстановке сил. Я понимал, что за дверью по-прежнему стоят люди, ожидавшие от Татищева определённого результата.

– Любопытно, – продолжил я после короткой паузы.

– Аптекарь сегодня тоже ссылался на врачебную ответственность, – сказал я спокойно. – И, к слову, упомянул вашу фамилию в связи с хинином. Более того – передал ваш визитный лист.

Я медленно сунул руку за пазуху и извлёк оттуда плотную карточку-визитку. Разумеется, Татищев прекрасно понимал, о чём идёт речь, хотя и попытался изобразить недоумение.

– Право, я не могу понять, о каком визитном листе вы теперь толкуете… – «признался» он с показным недоумением.

Татищев, уже увидев мой жест, запнулся на полуслове.

– Да вот, милостивый государь, полюбуйтесь, – сухо обронил я, удерживая визитный лист на уровне его глаз.

И тут же я увидел, как во взгляде доктора на долю секунды что-то дало трещину, словно внутренний расчёт, на который он опирался, сбился. Внешне Татищев по-прежнему оставался тем же собранным, холодным человеком, каким вошёл в эту комнату.

Но его грудь на мгновение замерла, будто он задержал дыхание. Затем он медленно выдохнул и быстро облизал губы, сделав жест, который слишком часто выдаёт человека, готовящегося солгать.

– Вы делаете далеко идущие выводы, сударь, – холодно обозначил он, вновь пытаясь показать прежнюю твёрдость.

Доктор явно пытался вернуть себе утраченную почву под ногами. Надо было отдать ему должное: доктор не впал в открытую панику. Он не пытался уличить меня во лжи и не стремился доказать, что я его неверно понял.

Татищев долго смотрел на меня, внимательно и неподвижно, внутренне взвешивая дальнейший шаг. Затем он снова сел на стул полубоком, так, чтобы одним взглядом держать и меня, и кровать с лежащим ревизором.

Тот смотрел в потолок и тихо стонал – но, я абсолютно уверен, слышал всё.

Следующие слова Татищев произнёс всё тем же суховатым голосом, однако прежней уверенности в нём уже не было.

– Моё имя могли назвать и по ошибке, и по слухам, – неторопливо проговорил он. – Мои услуги ценятся среди горожан.

Он машинально взял перо и на мгновение задержал на нём взгляд.

– Вы понимаете, что подобные слова – это уже обвинение? – спросил он, будто заботясь обо мне, а не о себе.

Слова его ложились аккуратно, как листы в архивную папку. Но Татищев не остановился на этом и пошёл дальше.

– Вы препятствуете осмотру лица, которое нуждается в помощи, – сказал он, чуть повысив голос.

Он действовал хитро: пытался затащить меня в разговор о болезнях, симптомах и лекарствах.

– Вы путаете оказание необходимой медицинской помощи и освидетельствование на служебные качества, милостивый государь, – отчеканил я.

За дверью раздалось едва уловимое движение – скрипнула половица, затем последовало короткое покашливание. А что ещё хуже для заговорщиков, Татищев тут же метнул взгляд на дверь.

Впрочем, в следующий миг доктор уже снова смотрел на меня, лицо его внешне оставалось невозмутимым. Иной мог бы подумать, что всё это ему показалось, или же вовсе ничего не заметить. Однако я уже понял главное: он сделал то, чего делать было нельзя, и сделал это собственноручно.

Те, кто пришёл с Татищевым, за дверью уже ясно давали понять, что готовы переходить к своей части заранее оговорённого плана. Татищев, по-видимому, тоже осознал, что тонкая игра затянулась, и дальнейшее развитие событий может пойти не по его сценарию.

За дверью стояли, ревизор по-прежнему молчал, а я оставался единственным, кто мог сейчас задать порядок происходящему. Я неспешно взял со стола лист с только что поставленной подписью и не спеша свернул его вдвое.

Татищев следил за каждым моим движением, но уже без прежнего высокомерия. Его лицо оставалось неподвижным, однако пальцы, лежавшие на краю стола, мелко и неуправляемо подрагивали. Он пытался этого не замечать, но взгляд его то и дело соскальзывал на бумагу, будто она притягивала его сильнее, чем моя речь. В его глазах застыло напряжение, ожидание и почти суеверный страх. Он прекрасно понимал, что именно сейчас у меня в руках.

Я подошёл ближе, настолько близко, что он вынужден был поднять на меня глаза, чтобы не пялиться мне в грудь, в пуговицы сюртука.

– Вот это, господин дохтур, – сказал я тихо, – уже не беседа и не осмотр. Это – бумага. С подписью и с числом. И такие бумаги, господин дохтур, живут дольше людей. У них свой ход: сначала через уездную канцелярию, затем в губернию, а далее туда, где вопросы задают уже не врачам, а подследственным.

Последнее слово я уронил как бы отдельно, хотя и без особых пауз. Татищев буквально задохнулся.

– Да вы…

– По какому праву частное лицо без предписания явилось к государственному ревизору и вынесло заключение о его служебной непригодности? – процедил я.

Я видел, как у Татищева дрогнули пальцы.

– Вас будут спрашивать уже не как врача, – добавил я. – Вас будут спрашивать как участника дела. И тогда эта бумага станет началом всего. С неё начнут тянуть – сначала вас, потом аптеку, потом ведомости, потом подписи в накладных.

Татищев смотрел на меня так, словно впервые осознал масштаб того, во что влез. И в этот самый миг за дверью раздались резкие шаги.

– Идут, стало быть, ваши дружки, – сказал я.

Доктор дёрнулся.

Дверь распахнулась с силой, ломая засов, и в комнату почти бегом влетели городничий и двое городовых.

– По распоряжению уездного начальства и на основании врачебного уведомления, – громогласно объявил городничий, – господин ревизор признан утратившим ясность рассудка и подлежит немедленному препровождению под надзор!

Алексей Михайлович хотел вскочить, но сделал над собой усилие и вжался в подушки. Это видел только я.

Слова городничего прозвучали как удар. Я увидел, как у доктора дрогнула челюсть. Губы его разомкнулись, но он не произнёс ни слова. Он смотрел то на меня, то на бумагу, и в этом взгляде уже не было ни расчёта, ни достоинства – только голое, беспомощное понимание, что теперь уж поздно.

Татищев метнулся ко мне с такой скоростью, что я даже не успел отреагировать: пальцы его вцепились в лист, вырвали его из руки. Прежде чем кто-либо успел понять происходящее, он уже скомкал плотную бумагу и с безумной, отчаянной решимостью запихнул её себе в рот.

Городничий остолбенел. Городовые замерли. Татищев, с трудом сомкнув губы, жевал, судорожно, почти давясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых не осталось ни чести врача, ни сословной гордости чиновника – всё затмил животный страх.

Доктор так и стоял посреди комнаты, бледный, с судорожно ходившим кадыком. Глаза его метались между городничим и мной.

Во всём этом считывался один-единственный, но такой важный для терпящего катастрофу вопрос: что теперь делать?

Глава 12

Один из городовых уже начал было делать шаг вперёд, но городничий поднял ладонь, и эта крошечная заминка остановила движение. Ещё один шаг – и всё могло бы пойти совсем иначе, я это понимал слишком хорошо, чтобы недооценивать.

Шустров замер на пороге. Городовые переминались с ноги на ногу, то и дело косясь в сторону своего сурового начальника. Один держал руку у ремня, второй – у шапки, ожидая команды, и оба никак не могли дождаться.

Ещё минуту назад у городничего было основание, причём вполне осязаемое. Однако это основание на его же глазах доктор Татищев попросту уничтожил. Да, сожрал, не оставив даже жалкого клочка, за который можно было бы зацепиться. Основание исчезло буквально, и вместе с ним исчезла уверенность, на которой держался весь этот внезапный визит с суровыми лицами.

Было и сплыло.

И теперь вся ситуация попахивала не безграничной властью, а провалом. И что опаснее, на глазах свидетелей, потому что видели это все.

Я прекрасно понимал, что мог бы сейчас взять да и сказать безразличным тоном, что при городничем только что было уничтожено письменное заключение, составленное без надлежащего предписания. А еще с явными признаками служебного подлога и превышения полномочий. Формулировка была бы безупречной, почти канцелярской, и она легла бы ему под ноги, как доска через трясину.

Но я этого не сделал. Каждое лишнее слово сейчас возвращало бы Шустрову почву под ногами. Мне же нужно было ровно обратное – чтобы под этими ногами осталась пустота.

Иннокентий Карпович же теперь так и замер, лихорадочно ища оправдание происходящему, перебирая в голове возможные объяснения. И я не собирался вручать ему готовую формулировку, за которую можно было бы ухватиться.

Доктора можно было взять и позже, в другой день, с другим рапортом и другими подписями. Сейчас для меня было куда важнее увидеть, кто же именно «автор» происходящего? Кто стоит за Шустровым и Татищевым? Чья это была попытка давления?

Я ведь прекрасно понял, что арест Татищева в этот момент лишь позволил бы поставить на доску другую фигурку, заменить одну пешку на другую. Сама игра продолжилась бы, пусть на новых условиях и с новым «дохтуром».

Ну а мне нужна была не замена фигуры. Мне нужна была трещина в самой доске. Желательно такая, чтобы городничий начал бояться любого приказа, который отдаст при ревизоре. Чтобы каждый следующий шаг делал с оглядкой, чтобы холодок бежал у него по спине, когда он только решит снова сжульничать.

Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы неловкость сполна прочувствовал каждый из них. В тишине скрипнула половицa – это кто-то из городовых неловко переступил сапогом. Я дал этой заминке разрастись и лечь на всех тяжёлым, липким слоем.

И только потом заговорил.

– Господин городничий, – сказал я, наконец, спокойно, даже подчеркнуто вежливо, – я, признаться, не совсем понял, что именно вы сейчас изволили говорить.

Я сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, хотя каждое из них было мною уже взвешено.

– Изволите же повторить приказ – при свидетелях, – добавил я с канцелярским холодком.

Шустров идиотом не был. Он прекрасно понимал, что основание для этого приказа только что исчезло самым нелепым и унизительным образом.

Почему же доктор взял да сожрал такую важную бумагу, городничий не имел ни малейшего понятия. Можно сказать, что он, ворвавшись сюда и снеся дверь так, что аж щепки полетели, сам стоял теперь на одной ноге и не знал, куда же ступнуть.

Ведь это уже было не исполнение службы, а вторжение на чужую территорию, совершённое на глазах у свидетелей.

Городничий, выпучив глаза, смотрел на доктора. Тому тоже отступать было некуда, и он продолжал дожёвывать бумагу – глотал, давился, кашлял, но упрямо доводил начатое до конца, словно пытался изничтожить саму причину происходящего. Каждый его судорожный глоток незримо превращал Шустрова в соучастника.

И так они смотрели друг на дружку, один вытаращенными глазами, другой сквозь нелепые слёзы от кашля и спешки.

Потом взгляд Шустрова изменился, до него, наконец, дошло, что доктор сейчас спасает только себя. Он молчал, и это молчание становилось всё более тяжёлым.

Я же, видя, что ответа мне не будет, с тем же невозмутимым видом подошел к входной двери. Положил ладонь на перекошенную створку – под пальцами чувствовалась неровная кромка.

– Теперь дверь, кажется, не закрывается… – подчеркнуто спокойно произнёс я, будто мы за чаем говорили о погоде. – Нехорошо выходит, господин городничий: порча имущества…

Я взялся за дверь и попытался её закрыть, но из-за перекоса ничего не вышло. Петли жалобно заскрипели, и городовые невольно поморщились. Словно нечаянно, я задержал движение на мгновение, дав этому скрипу прозвучать до конца, будто это была песня.

– Хотя кто его знает, как у вас тут принято, – я коротко пожал плечами, – только на бумаге такие вещи любят жить долго. А с бумагами, господин городничий, мелочей не бывает.

Шустрову явно нужно было что-то сказать в оправдание, ведь он уже видел развилку перед собой. Промолчит – и молчание зафиксируется как признание. Заговорит – сам же и подпишет себе приговор одной неосторожной фразой. И потому Шустров сделал то, что делают в таких случаях люди его склада. Он тут же попытался переложить ответственность.

– Господин Татищев, – заговорил он, справившись с удивлением и теперь сверля доктора тяжёлым, почти враждебным взглядом, – вы намерены что-либо пояснить нам? Подтвердите, – добавил он уже тише, – что состояние господина ревизора требовало немедленного надзора.

Смысл этих слов был ясен любому, кто умел читать между строк. Шустров пытался заставить доктора задним числом узаконить вторжение, прикрыть выбитую дверь и весь этот фарс медицинской надобностью.

Да ещё срочной: мол, нам бумажки оформлять некогда, мы о вам пеклись.

Но Татищев только отрывисто покачал головой, не поднимая взгляда и давая понять, что говорить он ничего не собирается. Ещё бы! Перспективы, которые я ему обозначил ранее ввиду неправомочности его действий, доктор понял более чем внятно. Потому теперь и рад был бы провалиться сквозь землю, всё лучше, чем выкручиваться из своих же козней. Бледный, он мотал головой и дёргал кадыком, дожевывая остатки заключения.

Ну чисто козёл на чужом огороде. Что ж, паника – самая честная подпись.

Сказано так ничего и не было. Однако в этом молчании городничий прочёл главное: доктор его не прикроет.

Я ещё раньше отметил для себя, что Шустров был мужиком смышлёным. А смышлёный – значит опасный, потому что такой быстро находит, на кого переложить груз, если понимает, что под ним начинает трещать пол.

Теперь он медленно перевёл взгляд на ревизора, который всё это время оставался лежать на своей кровати. В этом взгляде городничего я уловил чистый математический расчёт. Будто у кошки, которая проверяет, выдержит ли старая портьера её прыжок, прежде чем оторвать лапы от пола.

Надо сказать, выдержка у ревизора была железная. Любой другой на его месте уже давно не сумел бы удержаться, вскочил бы, вспылил. Но тем самым выдал бы себя раньше времени. Алексей Михайлович же, сперва не всё уловив из-за поспешности, теперь держался безупречно, так, что со стороны невозможно было понять, дурно ли ему на самом деле или он лишь умело притворяется. Ревизор лежал неподвижно, вытянувшись на узкой кровати, словно в приступе крайней слабости, но по тому, как он смотрел на всех действующих лиц, было вполне ясно, что он всё слышит и понимает.

Но сказать что-то или уж тем более вскочить с постели он больше не пытался.

Городничий оценил его взгляд и быстро понял, что ни о каком помешательстве рассудка здесь речи быть не может. И это-то и ставило Иннокентия Карповича в тупик. Потому что бросаться сейчас на ревизора, объявляя его безумным только лишь со слов доктора, было бы верхом глупости. А глупостей Шустров, при всей своей грубости, не любил. Ему нужен был документ. Основание.

А документ он только что собственными глазами видел… у доктора во рту.

И всё же опасность оставалась: один неверный жест или неосторожное движение – и городовые могли начать «выполнять приказ» по инерции, не дожидаясь слов. Им документ не был нужен, они уж знали, с чем их привели, а бумажками пусть начальство занимается.

Я понял, что нужно отсечь его последние сомнения прежде, чем они оформятся в физическое действие. Повернулся к кровати и подошёл к Алексею Михайловичу, нарочно не ускоряя шаг, чтобы не дать никому повода к резким движениям.

– Алексей Михайлович, любезный, просыпайтесь: у нас гости, – сказал я так, словно будил его после ночного сна.

Ревизор выразительно посмотрел на меня: мол, уж не слишком ли это. Но я знал: такая нарочитая игра только утвердит нашу силу. Да, он не спал, но мы заставим их это признать, а там уж они и сами поверят. Чтобы снять это сомнение, я медленно закрыл глаза и так же медленно их открыл.

В этот же миг один из городовых сделал шаг вперёд, будто хотел приблизиться к кровати. Я не обернулся, просто чуть сместился, оказываясь между ним и ревизором. Этого оказалось достаточно – городовой остановился.

Я же повернулся к Шустрову и одновременно взял со стола склянку, купленную мной в аптеке. Стекло было мутноватым, пробка плотно сидела в горлышке, а внутри плескалась тёмная жидкость. Я поднял её так, чтобы её видели все, от Иннокентия Карповича до последнего городового у двери.

– Господа, Алексея Михайловича мучила головная боль, и я по совету аптекаря купил ему сии замечательные капельки, – сказал я самым обыденным голосом. – Вот и разморило его в сон. Капли самые обыкновенные, да только после них сон крепкий. Ведь вы же видели, что он спит.

Татищев на слове «аптекарь» едва заметно дёрнул бровью, а Шустров растерянно покосился на выбитую дверь, как бы вспоминая, а не многовато ли было шуму, чтобы не потревожить покой спящего.

В этот же миг Алексей Михайлович приподнялся в кровати на локтях и стал сдвигать с себя одеяло. Движения были неторопливые и уверенные.

Затем, уже собравшись и выпрямившись, он вдруг выговорил сухо, но вежливо:

– Изволите простить, господа: задремал.

Глаза у ревизора при этом были ясные, холодные и совершенно трезвые. Всем в комнате было ясно, что он на самом деле не спал, но оспорить это они теперь не решались. Взгляд показывал, что он не только не «тронулся рассудком», но и прекрасно понимает, что происходит и кто перед ним. Алексей смотрел на городничего как на подчинённого, обязанного тотчас же объясняться.

Надо было видеть, как в этот момент поползли на лоб глаза у доктора. Татищев был целиком и полностью уверен, что ревизор и кивнуть-то не может, да и голоса у него нет. Но теперь это его убеждение рассыпалось на глазах. Ни одного слова из его рта не прозвучало. Татищев лишь тяжело выдохнул, словно стравливая воздух сквозь стиснутые губы. В этом выдохе отчётливо слышалось: «я пропал».

Шустров же, увидев, что ревизор в полном сознании, мгновенно выпрямился, будто на плацу. Спина расправилась, подбородок приподнялся. Он сразу вспомнил, что перед ним не некий больной, а государев человек, и вытянулся перед ним он не от уважения, а от страха. Теперь любое его действие можно было назвать прямым нападением на должностное лицо.

Алексей Михайлович тем временем продолжал разыгрывать спектакль, причём без моей подсказки, мгновенно уловив нужную тональность. Он медленно поднялся с кровати, накинул на плечи свой тёмный салоп, аккуратно расправив полы. Лицо его нахмурилось, приобретя суровое выражение.

– Господа… а что вы, собственно, тут делаете, стесняюсь спросить?

Пока господа лихорадочно подбирали должное оправдание своему присутствию, Алексей Михайлович неторопливо подошёл к двери. Поначалу ревизор сделал вид, будто искренне не понимает, отчего она распахнута настежь. Он остановился на пороге, осмотрел косяк, затем внимательнее посмотрел на створку. В этот самый миг, когда до него «дошло», что дверь сломана, его брови демонстративно поползли вверх. Ревизор тронул перекосившееся полотно, пальцами провёл по щепе, и мелкая заноза осталась у него на коже, словно немой, но вполне красноречивый ответ.

На этот раз Алексей резко обернулся к присутствующим и буквально просверлил их взглядом.

– Это что ещё такое? Как сие прикажете понимать? – жёстко спросил он.

В этот момент городничему пришлось делать выбор, от которого он до последнего пытался уйти – либо он здесь начальник, либо виноватый. Одновременно быть тем и другим не получалось.

Я решил не оставаться в стороне и тоже пошёл в атаку.

– Сударь, – заговорил я с отчётливым нажимом, – мне хотелось бы получить от вас объяснение! Почему в тот момент, когда мы вызвали доктора для консультаций, вы совершенно бесцеремонно ввалились в нашу комнату и препятствовали оказанию медицинской помощи? И по какому праву вы ломали дверь? Кто именно распорядился «проверять рассудок» господина ревизора – назовите фамилию.

Алексей Михайлович верно уловил мой посыл и продолжил отыгрывать свою роль.

– Ох, вы знаете, мне аж дурно сделалось от этой беспардонности, сердце закололо, – сказал он и демонстративно положил руку на грудь.

Затем медленно присел на край кровати.

– Ох… да что ж это за произвол⁈

Раз мы нашли рычаг, я надавил ещё, не давая противнику выдохнуть.

– Господин городничий, вы только посмотрите, до чего вы довели Алексея Михайловича, а ведь он уж вполне выздоравливал, – в сердцах сказал я, всплеснув руками и подскочив к ревизору. – И ещё говорите, что он рассудком тронулся. Да ему от ваших «забот» хуже сделалось, а вы ещё про рассудок толкуете. Вы отдаёте себе отчёт, что это звучит как попытка воспрепятствовать ревизии и оклеветать?

Я схватил платок и принялся промакивать лоб ревизора.

– Уж верно, всё оттого произошло, что вы, Алексей Михайлович, на ужин вместо нормальной еды салом из лавки давились, – я продолжил приговаривать, отыгрывая роль возмущённого писаря.

Я внимательно следил за лицами. Шустров после этих слов едва заметно вздрогнул, и я сразу понял, что попал точно в цель. Он был в курсе того, что накануне дали приказ прекратить оплату нашего проживания и питания.

Я не стал останавливаться и предпочёл подсолить всю ту стряпню, что тут затеивалась, потому что видел, как городничий уже начал терять почву под ногами.

– Мало того, мы ведь теперь и вовсе на чемоданах, – продолжил я с возмущением, – и я ума не приложу, как в таком состоянии мы будем искать новый двор для поселения.

Я повернулся к Шустрову и вцепился в него взглядом, не оставляя пространства для уклончивых ответов.

– Вы ведь ещё и из гостиницы нас выгнать собирались! – сказал я в лоб. – И это уже не разговор, господин городничий, а обстоятельства. Кто распорядился?

С этими словами я подошёл к окну и распахнул створку, впуская в комнату прохладный уличный воздух. Пусть-ка остынут.

– Дышите, Алексей Михайлович, видать, придётся на какой постоялый двор съезжать…

У городничего, наконец, закончился затянувшийся мыслительный процесс. Он явно понял, что ситуация стремительно катится в пропасть, и потому заговорил сбивчиво, торопливо, неся откровенную чушь. Такую, которую, как говорится, даже на голову не наденешь.

– Алексей Михайлович, прошу любезно простить, – затараторил он, – у нас было донесение, что в этом доме кто-то тронулся умом. Мы же, памятуя о том, что вы здесь остановились, решили сие донесение проверить лично, вот и выдвинулись…

Говоря это, он начал пятиться к двери и одновременно то и дело кланяться.

– Простите великодушно, переусердствовали, – продолжал бормотать Шустров, торопливо подбирая слова. – О вас заботу держали.

Он сочинял на ходу и делал это плохо, неуклюже, зато с такой скоростью, что смысл едва поспевал за языком. Я едва сдержал улыбку, момент-то был довольно комичным и достойным водевиля. Но увы, смешно это ровно до того мгновения, пока какой-нибудь усердный городовой не решит «довести приказ» до конца.

– За дверь сполна будет уплачено, – пообещал Шустров. – Не извольте беспокоиться. Не беспокойтесь…

Алексей Михайлович не дал ему развить мысль и сдержанно бросил:

– А мы ещё с этим разберёмся, кто и какой донос сделал. Ступайте же, господа, видеть вас больше сил моих нет! Но порядок вашего визита будет изложен письменно, если я сочту нужным.

Я прекрасно понимал, что устраивать формальное разбирательство смысла нет. Хотя бы потому, что всё произошедшее, хоть и знатно раздражало, тянуло разве что на мелкие правонарушения. Так что захлопывать капкан было преждевременно. Зато эта сцена делала другое, куда более важное: мы цепляли Шустрова на крючок, поселяя в его голове сомнения.

– Да, господа, а давайте-ка я вас прямо сейчас провожу, – сказал я и перевёл взгляд на Татищева. – А вы, доктор, пока не уходите. Нам нужно кое-что уточнить.

Я намеренно не стал уточнять, что именно, и увидел, как доктор побледнел ещё сильнее, потому что человек, только дай ему повод, всегда додумывает самое страшное сам.

Мы с городничим вышли из комнаты в узкий коридор. Я прикрыл дверь, насколько это будь возможно и, повернувшись к Шустрову, одарил его вежливой, почти светской улыбкой.

– Можно вас буквально на пару слов? – спросил я.

– Ко-конечно, – сбивчиво ответил Шустров.

Это короткое слово с потрохами выдало его растерянность.

Городничий сразу понял, что разговор предстоит не для посторонних, и потому коротко кивнул городовым, привычным жестом указав им ждать на улице. Те повиновались, с топотом выходя вон и оставляя нас один на один в узком коридоре. Дверь за ними закрылась, и вместе с этим Иннокентий Карпович будто уменьшился в росте. При свидетелях он был «начальником», без свидетелей – просто человеком, который остро чувствует, как под ним зашаталось кресло.

– Я прошу вас простить ещё раз за это… эм… недоразумение, – начал он оправдываться, подбирая слова. – Мы обязательно проведём служебную проверку…

– Полноте, Иннокентий Карпович, – мягко перебил его я, сознательно обращаясь по имени и отчеству, дабы показать, что настроен на доверительный диалог. – Я предлагаю вам следующее. Нам на данный момент не нужны ни ваши извинения, ни какие-либо внутренние расследования, вами инициированные.

Городничий затряс головой, показывая, что хорошо меня слышит.

– Не нужны, сие понятно… – на всякий случай засоглашался он.

– Если мы предположим, что вы и впредь будете доблестно исполнять свою службу, – на слове «доблестно» я намеренно сделал заметный акцент, – то мы сможем считать, что сегодняшнего недоразумения вовсе не было.

Шустров слушал, и я видел, как с каждым словом у него в голове выстраивается новая картина происходящего. С виду мирная, но на самом деле куда более опасная, чем того хотелось бы Иннокентию Карповичу.

– Конечно, за Алексея Михайловича я ручаться, к сожалению, не могу, – продолжил я. – Он человек строгий, системный и, как вы сами могли убедиться, весьма аккуратный в бумагах. Я же лишь ему помогаю. Так вот он, разумеется, может в любой момент счесть нужным составить определённые протоколы, которые, так сказать, запечатлеют это происшествие.

Я слегка наклонился к Шустрову и понизил голос.

– И протоколы эти, поверьте, будут не про разломанную дверь. Там будут слова о попытке «надзора» над ревизором.

Городничий после этих слов аж чуть чуть не подпрыгнул на месте.

– Но что я точно могу, – продолжил я почти примирительно, – я постараюсь Алексея Михайловича уговорить, чтобы эти протоколы никуда дальше не пошли.

Я предлагал Шустрову разумный выход из неловкой ситуации, и по глазам городничего видел, что он прекрасно понимает, о чём именно идёт речь. Речь была не о бумагах как таковых и не о моих «усилиях», а о том, чтобы впредь он не перегибал палку. Потому что если перегнёт – всему сегодняшнему будет дана оценка. И оценка эта будет не моя, а канцелярская. А канцелярия прощать по-человечески не умеет.

– Сие понятно… Б-благодарствую, – выдохнул Шустров.

Я уже собирался прощаться, считая разговор завершённым и точку поставленной, как вдруг по коридору раздались поспешные шаги. Из-за поворота, озираясь, появился хозяин гостиницы и сразу же обратился к городничему, ещё не заметив меня.

– Ну как всё прошло, ваше благородие? – спросил он с услужливой настороженностью.

Но в следующую секунду хозяин увидел меня и осёкся, испуганно тараща глаза.

Друзья, не так много осталось до 1500 лайков!

Напоминаю, за 1500 лайков – бонусная глава!

Глава 13

Шустров же, не давая ему опомниться, взял слово:

– Как так произошло, сударь, что господ лишили ужина и проживания? – отчеканил городничий. – Разве это дело?

Хозяин гостиницы замялся, развёл руками, явно пытаясь на ходу придумать объяснение.

– Так… это… – начал он. – Я полагал…

Городничий тут же его перебил.

– Сударь, деньги были внесены. Будьте внимательны. Вы, должно быть, ошиблись в своих записях. Так посмотрите ещё раз.

Хозяин заморгал, быстро закивал, словно ухватился за спасительную соломинку.

– Понял, понял… да, верно, кажется, деньги были, – засуетился он. – Это я, видно, что-то не так записал.

Хозяин внезапно вспомнил именно то, что от него требовалось вспомнить. Я же отметил про себя, что урок сегодняшний городничий усвоил очень хорошо и почти мгновенно.

Хозяин тем временем уж повернулся ко мне.

– Всё уплачено на срок… – заверил он.

Тут, запнувшись, он покосился на городничего, пытаясь понять, какой же должен быть отведён срок. Шустров, заметив это, не стал тянуть и взял слово сам, отсекая любые сомнения.

– Всё уплачено на столько, сколько по делам служебным понадобится быть Алексею Михайловичу здесь, – сказал он отчётливо. – И пока он здесь, вы его не тревожите.

– Понял, всё понял, – поспешно закивал хозяин. – Ну, я тогда, пожалуй, пойду… да?

Возражений со стороны городничего не последовало, и хозяин быстро растворился за поворотом коридора.

– Хорошего вам вечера, – с показной вежливостью сказал я Шустрову, давая понять, что разговор окончен. – До свидания.