Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Проходите, – негромко сказала Настя.

Девчонка тут же засуетилась, будто тишина её тяготила. Она поставила на лавку медный самовар, потёртый, с вмятинами, но чистый. Начала возиться с лучиной и углями.

Пока она хлопотала, я заметил, что под печной трубой капает: тонкая струйка воды медленно стекала по стене и собиралась в жестяной миске на полу. Видно было, что дымоход где-то дал течь, и при каждом дожде или оттепели вода находила сюда дорогу.

– Опять течёт, – с досадой сказала она, заметив мой взгляд. – Как ни замазывай, всё равно… Я уж и глиной пробовала, и тряпьём, да всё без толку.

Я не стал ничего говорить, просто снял с гвоздя старую кочергу, подтащил к печи лавку и, осмотрев трещину, подбил отставший кирпич, утрамбовал глину, которую нашёл тут же, в корыте. В оконцовке подпер место обломком доски. Работа была грубая, временная, но главное, что капли вскоре перестали срываться вниз.

– Чай готов, – сказала Настя, оборачиваясь, и только тут увидела, что я делаю.

Она остановилась, будто не веря глазам, и вдруг залилась краской, от шеи до самых ушей.

– Господи… да что же это… Мне и отблагодарить-то вас нечем…

– Не нужно ничего, – заверил я, слезая с лавки. – Я не за этим сюда пришёл.

Мы сели за стол. Настя поставила между нами самовар, разлила чай в простые чашки с потускневшим синим узором. Заботливо выложила на блюдце несколько баранок и кусок чёрного хлеба.

Посуды было немного, но вся она была чистой, аккуратно расставленной. Порядок здесь явно был не просто затверженной привычкой. Это был тот последний островок стабильности, за который крепко держались.

– Простите, что принимаю вас в таком виде, – смущенно сказала девчонка, присаживаясь напротив и то и дело поглядывая по сторонам, словно извиняясь за каждую трещину. – Тут всё на мне… дом, брат, хозяйство… – она осеклась и вздохнула. – Не так мы жили раньше.

– Мне ничто не в тягость, – заверил я Настю. – Поверьте, я видел куда худшие места.

Девчонка горько улыбнулась и сделала глоток чая, но всё-таки руки у неё заметно дрожали от усталости и волнения. Я дал ей несколько мгновений, а потом осторожно вернул разговор к тому, ради чего пришёл.

– Анастасия, давайте всё-таки вернёмся к вопросу хинина.

Настя не ответила сразу. Долго смотрела в чашку, потом на самовар. Наконец, она подняла глаза, и в них блестели слезы, готовые вот-вот сорваться.

– Нет, – прошептала Настя. – Вам лучше уйти. Я… благодарна за ту помощь, что вы оказали, но больше никакая мне не нужна. У господина ревизора, верно, есть дела куда важнее, чем мои беды.

Настя сидела напротив, сжав ладонями горячую чашку, всё напряженная, как струна. Я видел, что она уже сказала себе «нет» и теперь держится за это слово из последних сил, потому что другого выхода у неё просто не было.

– Безусловно, я могу уйти хоть сейчас, – невозмутимо заверил я, словно речь шла о пустяке. – Могу встать, поблагодарить вас за чай и выйти за дверь. Только вот ваш брат всё ещё нездоров, так? И в следующий раз может случиться, что вы просто не сумеете достать для него лекарство.

Девчонка вздрогнула, резко, всем телом, и на мгновение опустила глаза. Она слишком хорошо понимала, что я всё это говорю не ради красного словца. Не пугаю, а просто обрисовываю то, что оне просто может произойти – что случится рано или поздно, если ничего не изменить.

Я выждал пару секунд и продолжил, не отступая.

– И кроме того, мне известно, что у вас есть определённые сложности с городским главой, – обозначил я свою осведомленность, наблюдая за её лицом. – Я понимаю, что сама по себе ваша история может и не входить в прямую компетенцию Алексея Михайловича. Но бывает так, что люди помогают друг другу не из жалости, а, скажем так, по разумному расчёту. Вы поможете ревизору решить те задачи, ради которых он сюда прибыл, а он, в свою очередь, поспособствует вам с вашими. Теми, что для вас сейчас жизненно важны.

Настя молчала долго. Так долго, что я уже решил, что переборщил. И даже закаралась мысль, что если б я не подарил тогда ей ту склянку с хинином, теперь она была б сговорчивее. Впрочем, я тут же прогнал её прочь, и в ту самую секунду девчонка спохватилась и, будто спасаясь от собственных вопросов и страхов, протянула руку к самовару.

– Вам ещё чаю? – спросила Настя, слишком поспешно. – Он ещё горячий. И… – она кивнула на блюдце, – сушки возьмите, если хотите.

– Благодарю, – ответил я и позволил ей налить мне ещё.

Управившись, Настя снова села, обхватив чашку, и только тогда, тяжело вздохнув, заговорила шёпотом.

– Я не знаю, что именно вам известно, – сказала Анастасия, – но всё это… не совсем так, как может показаться со стороны.

Она замолчала, поерзала на жестком старом табурете, потом добавила ещё тише:

– Только вы должны понимать… за такие разговоры сюда уже приходили. И не раз.

Я поднял взгляд и вскинул бровь.

– Кто? – спросил я.

– Не городовые, – ответила Настя, зажевав губу. – Люди без формы. А после них… – она сглотнула, – после них всегда кто-нибудь из управы появлялся.

– И после этого вам вежливо напоминали, – уточнил я, – что молчание полезнее для здоровья?

Настя поспешно кивнула. Я же отставил чашку в сторону и сложил руки на столешнице, чуть поддавшись вперед.

– Тогда, Анастасия, молчать вам уже поздно.

Я не стал торопить девчонку и навязывать ход разговора, понимая, что сейчас для неё важнее не мои вопросы, а чувство, что она сама управляет тем, что будет сказано. Поэтому я наклонился еще чуть ближе.

– Так, может быть, вы мне всё-таки расскажете, как дела обстоят на самом деле? – спросил я мягко. – Даю вам слово: если пойму, что помочь вам не в силах, то я просто забуду всё, что вы сейчас скажете, и вы больше никогда меня не увидите.

Я сознательно не обмолвился ни словом о разговоре с извозчиком и о том, что уже знаю о родстве Филипповой с городским главой. Пусть сама всё расскажет, так, как на то решится.

Анастасия долго молчала, глядя на потемневшую от времени стену, где штукатурка осыпалась тонкой паутиной.

– Если я скажу… вы потом не уйдёте? – решилась она.

– Уйду только в одном случае, – твердо ответил я. – Если пойму, что вы меня обманываете.

Настя медленно моргнула, будто соглашаясь с каким-то собственным внутренним решением, и, наконец, продолжила.

– Голощапов… – губы Насти скривились, будто это имя само по себе было для неё неприятно тяжёлым. – Он мне… дядя, но не по крови. Фамилии у нас разные – он приемный, дедушка установил его, потому что его отец погиб на войне… и он носит фамилию своего кровного отца. А мой отец был законнорождённым сыном, с фамилией и правами. И сколько я себя помню, между ними всегда была глухая вражда, копившаяся и с годами только крепнувшая.

Настя то и дело пыталась унять дрожь в теле, сцепляя то сцепляя пальцы, то пристраивая руки на колени.

– Голощапов всю жизнь завидовал отцу, – поделилась она. – Завидовал тому, что тот служил по-настоящему, что дослужился до головы и при этом его уважали. Но главной была всё-таки должность. Для дяди это было как плевок в лицо.

Она перевела дыхание и продолжила:

– А потом… отец ушёл на Кавказ добровольно. Он всю жизнь служил в армии и считал, что, раз там война, иначе поступить не может. Сказал, что не станет прятаться за должностью, когда других посылают под пули.

Настя часто заморгала, сопротивляясь тому, чтобы по щекам хлынули слезы.

– Папа не вернулся, – сдавленно прошептала Анастасия.

Я слушал её молча, понимая, как тяжело ей говорить об этих скорбных событиях.

– После того как отец погиб, – продолжила Настя, – всё случилось очень быстро. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. Человек, которого назначили вместо папы, продержался на должности недолго. Заболел внезапно и умер. А других кандидатов… – она пожала плечами. – Их будто и не было. Так Голощапов и оказался во главе уезда.

Настя усмехнулась и как будто бы виновато развела руками.

– И тогда дядя начал делать то, чего не мог сделать при отце. Отыгрываться… на нас, живых. Сначала он пришёл к матери. Вежливо, чинно. Предложил ей руку и сердце. Сказал, что так будет проще: поместье под защитой, дети, мол, при семье, и всё «по закону». Мама согласилась… – Настя на мгновение замолчала, будто ей поперек горла встал ком. – Она ведь хрупкая была женщина и понимала, что одной тянуть хозяйство невозможно.

Я кивнул, чтобы она видела – я понимаю, о чём речь, и здесь не требуется оправданий.

– А потом появилось условие, – продолжила девчонка. – Он сказал, что дети ему не нужны. Что-либо она выходит за него и «отказывается» от нас, либо… – Анастасия не договорила, и это «либо» тяжело повисло в воздухе. – Мама отказалась.

Она вздохнула, сильнее стиснула коленки и подняла на меня глаза.

– И вот тогда он принялся действовать по-настоящему. Дядя начал писать бумаги…

– Бумаги? – уточнил я, хотя и так уже понимал, что она имеет в виду.

– Да, – подтвердила Настя. – Сначала в опеку. Потом в суд. Потом в казённую палату. И после каждого его письма у нас что-то исчезало из отцовских привилегий… а добавлялись только лишь обязанности и проблемы.

Настя горько усмехнулась.

– Мама от этого всего просто сгорела, быстро умерла… А он не остановился, теперь он судится уже с нами за это поместье. Говорит, что как законный муж имеет право. А месяц назад мне прямо сказали, что-либо я подпишу бумаги, либо аптекарь перестанет «находить» лекарство.

Я невольно стиснул кулаки, но внешне остался спокоен.

– Сейчас на имение уже наложен арест, – пояснила девчонка. – Всё «по правилам». И выплаты, которые матери полагались после смерти отца, тоже заморозили.

Настя говорила дальше уже куда увереннее, будто, начав рассказ, перестала бояться собственных слов. Я же постепенно примерял в голове историю её жизни к тому, как здесь, в 1864 году, действительно работает наследство и власть.

– По закону, – сказала Анастасия, – после смерти матери выплаты должны были перейти нам, детям. Пенсия отца, его содержание как отставного офицера… всё это полагалось семье. Но Голощапов подал прошение, будто бы вступление в наследство «сомнительно», и пока дело не будет «уточнено», выплаты приостановлены. А уточнять такой человек как он может сколько угодно. У него там свои люди, и от того бумаги ходят кругами, возвращаются на доработку, а мы живём без копейки.

Я кивнул, понимая, что споры о праве опеки, приостановка выдач до выяснения – вполне законные рычаги, которыми и вправду можно было душить годами.

– И он предложил вам выход, – сказал я.

– Да, – ответила Настя. – Он сказал прямо, что если я подпишу отказ от поместья в его пользу, то тогда он не станет препятствовать выплатам. Более того, позволит мне получать отцовскую пенсию. И ведь как сказал – будто из милости! Не подпишу – всё останется как есть.

Она пошевелила носиком, снова стараясь сдержать слезы.

– А без этих денег мы не выживем, – выдохнула она.

Склонила голову, и я заметил, как с кончика ее носа всё-таки сорвалась слеза, упала на пол и затерялась меж щелей досок.

Я помолчал, а затем осторожно задал вопрос, который всё это время крутился у меня в голове:

– А брат? Что с ним случилось? Почему ему теперь так нужен хинин?

Анастасия вздрогнула, подобралась.

– После смерти мамы нам нужно было на что-то жить, – пояснила она. – Я хозяйство тянула, как могла, но этого мало. А братец… он ведь всегда был ловкий, сильный, ему нравились всякие трюки. Когда в уезд приехал цирк, он пошёл туда подрабатывать, так – помощником, акробатом на подхвате.

Она сглотнула, будто бы проталкивая ком, вставший поперек горла.

– Месяц назад он сорвался и сильно разбился. Жив остался, но… – девчонка махнула рукой. – Лихорадка, воспаление, боли… доктор сказал, что без хинина не вытянуть. И вот тогда Голощапов и… он думает, что если брат не поправится, я быстрее стану сговорчивой и подпишу всё, что он положит на стол.

Я стиснул зубы, стараясь не выдать себя. Внутри всё кипело.

Вот же мразь… мерзавец, у которого не осталось ничего человеческого, ни страха перед Богом, ни жалости к живым. Давить через бумаги – это одно, но давить через больного брата, через лекарство… за такое в моём времени не просто снимали с должности. За такое ломали судьбы тем, кто считал себя неприкосновенным.

Девчонка же, едва закончив говорить, сразу вся как-то осунулась. Коротко пожала плечами, стараясь выглядеть деловой и даже будто бы безразличной, но слёзы всё равно блестели в глазах, и она сердито смахнула их ладонью.

– Вот такой у меня рассказ, и я прекрасно понимаю, что вы мне ничем не сможете помочь. У моего дяди здесь всё в руках, всё будто бы в кулаке он держит. Боюсь, с этим не справится даже ревизор. Сколько их сюда уже приезжало – толку ноль. Более того… – Настя замялась, затем всё-таки договорила: – В прошлом году один ревизор тут и вовсе сгорел. Именно так, насмерть. Пожар, несчастный случай, никто никого не обвинял. Но… вы же понимаете, как это бывает.

Настя посмотрела на меня так, словно ждала, что вот сейчас я вежливо кивну, посочувствую и уйду, как все остальные. Я же в этот момент особенно отчётливо понял, почему именно такие истории нельзя оставлять без последствий.

Такие вот истории были примером ответа на вопрос, почему нельзя закрывать глаза даже тогда, когда кажется, что речь идёт о мелочи. О подписи задним числом или о бумаге, которую, мол, «потом исправят». О записи, которую «лучше не трогать»…

Такие вот ошибки почти никогда не выглядят как преступление сразу. Сегодня кто-то махнул рукой, завтра промолчал, а послезавтра еще кто-то решил, что не его дело. Вот только потом этот снежный ком из недописанных букв и несочтенных цифр ломал судьбы.

Я молчал с минуту, переваривая это все внутри себя.

– Именно для того, чтобы этого не было, – наконец, заговорил я, – господин ревизор и прибыл в уезд. Я предлагаю вам помощь, Анастасия. Но если мы действительно начнём ворошить это осиное гнездо, мне понадобится ваше живое содействие.

Глава 17

Я разложил перед Настей то, что уже представлял себе довольно ясно.

– Любая проверка, госпожа Филиппова, – начал я, – начинается с малого. Потому что малое, когда его правильно зацепить, начинает тянуть за собой всё остальное. Это цепная реакция, – продолжал я. – Сначала вскрывается одна мелкая несостыковка, затем вторая, потом третья. И в какой-то момент вся система начинает разваливаться сама, от тяжести собственного веса.

Для наглядности я привел Насте пример.

– Это как у хирурга – он ведь не рвёт ткань, а аккуратно вскрывает гнойник. Ну а дальше организм либо очищается, либо погибает.

Девчонка слушала внимательно, не отводя взгляда.

– И что же здесь… – она запнулась, подбирая слово, – что здесь является таким гнойником?

– Хинин, – уверенно ответил я. – Именно он.

Настя нахмурилась, явно не сразу понимая, почему.

– Он – идеальная точка входа, – объяснил я. – Его нельзя «нарисовать» без последствий. Если он есть по бумагам, но его нет на деле – кто-то страдает или умирает без должной медицинской помощи. И тогда ложь становится физической, а не только пробелом на бумаге. А значит, – я коротко пожал плечами, – ложь становится доказуемой.

– Как вы рассуждаете интересно, – не удержалась девчонка.

Я улыбнулся кончиками губ.

– Чтобы этот маховик начал раскручиваться, мне нужно, чтобы вы назвали всё, что вам известно о хинине. О работе аптекаря и о докторе Татищеве.

Настя торопливо облизала губы. Я прекрасно видел, как в ней борются страх и решимость. Девчонка была запугана, это было очевидно, но при этом я буквально ощущал её упрямство. Настя слишком долго тянула всё одна и всё-таки не сломалась, и единый намёк на то, что от вороха её проблем можно ещё спастись, девчонку буквально окрылял.

– Вы можете рассказать, – обозначил я. – А можете отказаться. Если вы решите не помогать, я сдержу слово и забуду всё, что услышал здесь. Вы больше никогда меня не увидите.

Настя долго смотрела в чашку с чаем, почти не тронутым и уже остывшим.

– Хорошо, – прошептала она. – Я скажу.

И начала говорить сразу же, уже без остановок, будто боялась, что если сейчас замолчит, то больше никогда не решится заговорить снова.

– Хинин, сколько я знаю, привозят нерегулярно. Иногда партия есть, иногда её «не было вовсе». Но я точно знаю, что в те дни, когда он якобы отсутствует, аптекарь всё равно выдаёт его… не всем. Только тем, кому велено.

– Кем же велено? – уточнил я.

– Богдан Ильич сам говорил, – ответила Настя. – «Велено сверху». Иногда называл фамилию Голощапова, но чаще просто называл это: «не по моей воле». А ещё… несколько раз я видела, как ему приносили записки. Небольшие, без подписи. Он их читал, а потом сразу прятал. Там ведь не только по хинину… И ещё, – добавила девчонка, сглотнув. – Вторая книга, где ведется настоящий учет… её не держат всё время в аптеке…

Она затрясла головой, нервничая. Пальцы задрожали, вцепились накрепко в юбку, будто бы по собственной воле

– Продолжайте же, – мягко попросил я.

– Её… забирают раз в неделю. Всегда в один и тот же день. Сегодня-то, Сергей Иванович, как раз этот день…

Я слушал внимательно, а в голове уже шёл расчёт. Картина складывалась неровная, но именно этим и опасная.

И во всем этом из уклада выбивалась одна фигура на шахматной доске. Доктор Татищев.

Выходило, что Татищев по какой-то причине сознательно шёл поперёк распоряжений Голощапова. Самое простое объяснение – жадность, но это я отбросил почти сразу. Жадность, безусловно, удобна, она всё объясняет… но в данном случае не годилась.

Татищев не зарабатывал на этом всерьёз, девчонка ведь денег ему не платила, лекарства брала в долг. Да и объём был явно не тот, ради которого стоило бы подставляться под удар начальства. Что это, склянка, две? Доктор бы не стал рисковать всем ради нескольких серебряных рублей, особенно понимая, чем заканчиваются подобные игры.

В его приверженность идеалам призвания я не верил тем более. Клятва Гиппократа в этих местах чаще служила украшением речи, чем реальным фактором для решений.

– Скажите, госпожа Филиппова, – прямо спросил я, – а вы понимаете, зачем Татищев идёт против прямого распоряжения?

– Он однажды сказал мне… – проговорила Анастасия. – Сказал, что если перестанет делать «как велено», его самого сделают виновным и объявят причиной всех недостач. Мол, доктор необразован, плохо вёл учёт, неправильно списывал и вовсе халатно относился к службе.

Я внимательно слушал. Выходит, были те, кто мог сказать, «как велено», в обход или даже вразрез того же «велено» от городского головы. Занимательно… понять бы еще – кто были эти «те»?

– Ещё он однажды обмолвился, что уж единожды пытался отказаться. И после этого к нему пришли да сказали, что если он хочет и дальше лечить, а не «объясняться», то должен делать выбор сам. Или он иногда помогает тем, кого велено не лечить, и молчит, или же его утопят в бумагах так, что он не выплывет, – старательно, явно стараясь вспомнить всё едва ли не дословно, поведала девчонка.

Ну и коленкор. Все указывало на присутствие в уездном городе системы взаимного шантажа, где каждый держал другого на коротком поводке.

– Вот, собственно, и всё, что я знаю, – призналась Анастасия. – И теперь вы, наверное, понимаете, что вряд ли сможете мне помочь. Здесь всё завязано своей ниточкой, и все ниточки натянуты так, что одного человека, если он решит действовать, просто раздавят.

Я посмотрел на неё с твёрдостью и одновременно теплотой, почти по-отечески.

– А вот тут вы ошибаетесь. Как раз теперь помочь можно. Но не разговорами и не просьбами.

Настя настороженно покосилась на меня.

– Как я вам уже говорил, госпожа Филиппова, я рассчитываю на ваще деятельное участие. Нам, это мне и господину ревизору, нужен второй журнал аптекаря, тот, тайный, с неофициальной бухгалтерией, – пояснил я. – Пока она существует – у нас есть рычаг. И если вы решитесь помочь мне его раздобыть, у нас появится шанс сломать как раз не одного человека, а всю эту схему сразу.

Я говорил с невозмутимым видом, хотя прекрасно понимал, что прошу о вещи куда более опасной, чем Анастасия сейчас осознавала.

При этом я не стал вдаваться в детали, потому что сам их ещё не выстроил до конца. Но я ясно видел контур. Вломиться туда силой? Можно, но тогда велик риск получить пепел вместо бумаги. Нет, тут следовало действовать тоньше.

Анастасия меж тем была человеком, которого аптекарь знал, к которому привык и при этом не считал угрозой.

– Я уже не боюсь за себя, – сказала она вдруг. – Я боюсь другого. Если я вам помогу… брату станет хуже.

И вот теперь Настя заплакала, почти что зарыдала, не сумев сдержать слезы и больше не в силах прятать слабость. Слёзы потекли сами, потому что внутри у девчонки всё давно опустело.

– Я хочу помочь, – призналась она, – правда хочу. Но я так устала… Я боюсь, что если Голощапов узнает, что я помогаю ревизору, он меня просто сгноит. Не сразу, преступлений не будет, но мой дядя умеет ждать и делать так, чтобы всё выглядело законно.

Я молчал, понимая, что сейчас Настя, по сути, едва держит последние рубежи.

– Я знаю, – продолжила девчонка, с трудом переводя дыхание, – что в город приехал цирк. Те самые люди, с которыми раньше работал брат. Я очень хотела бы с ними увидеться… они ведь люди не плохие, совестливые, ещё тогда обещали помочь. Передать денег, еды, может быть, даже лекарство. Но я боюсь туда ехать. Боюсь даже показаться в городе лишний раз, чтобы никто не подумал, что я что-то замышляю. Я даже этого себе не позволяю, потому что если он узнает… брату станет хуже. А этого я не переживу.

Настя перестала плакать и, взяв какую-то тряпицу, принялась вытирать глаза от слез. Я смотрел на неё и ясно видел, что она далеко не слабый человек. Но на девчонку слишком долго давили с разных сторон, и если сейчас надавить на нее еще сильнее, она просто исчезнет внутри себя, перестанет сопротивляться вовсе. Угаснет. А этого допускать было нельзя.

Настя вытерла слёзы и, словно собираясь с силами, добавила то, о чём до этого только говорила вскользь.

– Отец всегда поддерживал цирк. Говорил, что в уезде и так тоска, а людям нужно хоть что-то, кроме кабака и ярмарки раз в год. Он даже доплачивал циркачам из своих средств, лишь бы они приезжали и выступали. Считал, что это тоже служба – радость нести людям, смех.

Я кивнул. Это многое объясняло.

– А Голощапов, – продолжила она, – он цирк ненавидит. Говорит, что это разврат, бродяжничество и лишний сброд. Будто бы покою от них нет. На самом деле… – она усмехнулась, – он просто душит их за то… за то, что отец любил цирк…

Мне было по-настоящему жаль девчонку. Но в то же время в голове у меня уже выстраивалась другая линия. Цирк начинал выглядеть ещё одной точкой чиновничьего произвола и явно был ещё одной ниткой в общей сети.

– А когда именно брат ваш сорвался? – спросил я.

– Это с Митенькой произошло прошлой осенью, – ответила Настя, не задумываясь.

– До этого что же, цирк ещё пускали в город?

Девчонка кивнула.

– А после?

Она замялась, словно только сейчас сама поняла, к чему я клоню.

– После… совсем запретили. Почти сразу.

Я ничего не сказал, но внутри отметил эту связь. Не в морали тут было дело и не в беспокойстве. Этот запрет слишком ровно встраивался во всё остальное. Но возникал вопрос – что изменилось? И почему Голощапов вдруг переменил свое мнение с цирком?

– Что же. Я предлагаю нам с вами пойти в цирк, – предложил я.

Я протянул к ней локоть, будто бы тотчас же брался её сопровождать. Настя удивлённо посмотрела на меня.

– В цирк? Зачем? Ради увеселения?

– Как минимум для того, чтобы забрать гостинцы для брата, – ответил я. – Но есть и ещё одна причина.

Она не отказывалась пока и не соглашалась – смотрела на меня и ждала.

– Если цирк всё-таки пустили в город, – продолжил я, – значит, кто-то дал на это разрешение. Верно?

Я внимательно смотрел на её лицо, чтобы видеть, как до неё доходит смысл. И добавил:

– Или…

– Если цирк пустили без ведома Голощапова… – Настя, продолжив было мою мысль, запнулась.

– … значит, в управе есть человек, который пошёл против него, и решил повысить ставки, – закончил я.

Настя растерянно захлопала ресницами.

– Когда вы так говорите, то и выходит, будто так, – неуверенно кивнула она.

– А такие вещи, – продолжил я, чтобы разъяснить до конца, – не остаются без ответа. Голощапов начнёт искать, кто дал это разрешение. И в этом своём поиске предателя он будет ломать всё подряд, не разбирая.

– Так зачем же мы с вами пойдем в цирк? – задумчиво спросила Настя.

Она задавала вопрос и уже сама искала ответ.

– Мы с вами, Анастасия, должны понять, знает ли теперь Голощапов, что его обошли, – ответил я. – И что станет делать, и… резво ли примется.

С ней я был осторожен в словах. При Алексее Михайловиче, пусть редко, я мог себе позволить фразы вроде «зачищать конкурентов», но тут нужно было держаться только тех слов, что привычны и знакомы сейчас.

Мне нельзя было сломать её доверие. А может быть, я просто не хотел шокировать девочку ещё и этим.

– Вы знаете… может быть, вы и правы, – произнесла Филиппова, и я видел, что светлых и усталых глазах её зажглась искра. Я слишком долго боюсь каждого шороха. А хуже, наверное, уже не станет. Я принимаю ваше предложение. А когда мы пойдём?

Я даже не стал делать паузы.

– Прямо сейчас, – сказал я.

– Сейчас?.. – сказала Настя неуверенно. – Боюсь, что мы сможем выбраться отсюда только к вечеру. У меня своей повозки нет, как вы понимаете. Обычно я хожу в поместье Кулагиных, там живёт наш добрый сосед, старый друг отца. Он порою помогает: если нужно, посылает людей или даёт повозку, чтобы добраться до города.

Я выслушал её и покачал головой.

– В этом нет нужды. Извозчик, что привёз меня сюда, стоит и ждёт. Я заплатил ему за простой, так что он никуда не денется. Если вы соберётесь быстро, то уже через час мы можем быть в городе.

Настя удивлённо посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что всё может решиться так просто.

– Тогда… тогда я постараюсь собраться как можно быстрее. Мне только Мите дать лекарство и…

Девчонка, не став даже договаривать, видя, что я вполне её понял, поднялась из-за стола и ушла в дом, а я, чтобы не мешать, вышел во двор и неторопливо прошёлся по поместью. Запустение чувствовалось особенно остро, если смотреть на все вблизи. Едва не заваливавшиеся сараи, покосившийся плетень… все следы былого благополучия, останки хозяйства, теперь существовавшего лишь по инерции.

Я как раз обходил старый амбар, когда заметил какого-то мужика, вдруг вышедшего из-за угла. Он нёс в руках узелок и, увидев меня, сразу напрягся. Взгляд скользнул по мне и отчего-то из всех предметов задержался именно на топоре, оставленном у поленницы. Он шагнул ближе.

– Вы кто ж такой, барин? – спросил он хмуро. – Если вы пришли сударыню обижать, то знайте, что в обиду я её не дам.

– Я не за тем здесь, любезный, – объяснил я, как мог мирно, но уверенно. – Я тут по делу и вреда не желаю.

Мужик нахмурился, изучая меня, потом все же немного расслабился.

– Оно и видно… – пробормотал он. – Я-то спросить должен был.

Разговорившись, мужик сам пояснил, кто он такой. Оказалось, бывший крепостной Филипповых, отпущенный ещё до реформы, но так и обретавшийся где-то тут, поблизости. Мужик приносил Анастасии еду, помогал чем мог по хозяйству, иногда чинил забор или крышу. Даже не в заработок, а потому что уважал её отца и не мог оставить его детей на произвол судьбы.

– Она ведь на моих глазах росла, – признался он, вздыхая. – Добрая была девчонка, да и сейчас такая же, только барышня уж. Да тяжело Анастасии Григорьевне одной всё это тянуть.

Мужик посмотрел в сторону дома с тревогой и какой-то упрямой заботой. Мне же стало ясно, что у девчонки ещё оставались люди, готовые за неё держаться. А значит, у Насти был шанс, если только мы успеем им воспользоваться.

– А теперь этот ирод и вовсе решил погубить детей барина, – зло сплюнул старик. – Род известь покушается.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

– Раньше-то всё было просто. Не любил Ефим братца своего – да и Бог с ним. А теперь… – старик махнул рукой. – Теперь всё как по писаному: бумаги, суды, запреты… лекарства и те не дают. Душат, чтоб Филипповы сами на колени встали. Я бы его, подлюку, – мужик посмотрел на свои руки. – Вот этими же руками удавил, ей-богу!

Я кивнул, словно бы соглашаясь.

– Бог его, такого беса грешного, поймет ведь – за копейку, падла, удавиться. Вон цирк-то нынче хоть пустили… Так и то ж, не погнали б.

– А раньше не пускали? – уточнил я, хотя ответ знал заранее.

– Да и не пускали, – отрезал он. – Говорили: «воля головы».

Мужик сплюнул в сторону, зло и презрительно.

– А теперь, значит, опять можно. Вот же ж душегуб… тить его туды!

Выговорившись, мужик посмотрел на меня внимательно.

– А вы, барин, кстати… чего ж здесь делаете?

Я не стал юлить.

– С Анастасией Григорьевной познакомился. Пригласил её сходить в цирк, – пояснил я.

Старик усмехнулся краешком рта.

– Так это, значит, ваша-то повозка у въезда стоит? Извозчик, гадёныш, мне не признаётся, зачем приехал.

– Моя, – подтвердил я.

– Ну и правильно делает, извозчик-то, – вздохнул старик. – Язык за зубами держит – дольше проживёт. Совсем Настеньку извели… все от неё отвернулись, все бросили…

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла сама Анастасия.

Я, признаться, не сразу узнал девчонку.

Рабочая одежда исчезла, и вместо неё на ней было хоть и простое, но аккуратное платье тёмно-синего сукна, подпоясанное узким ремешком. Рукава длинные, ворот закрытый, но украшен всё же ниткой бус. Всё скромно, по-уездному, но сидело это одеяние на ней удивительно ладно. Волосы были убраны под шляпку, из-под которой выбивались тёмные пряди, а лицо… лицо будто ожило и сияло красотой.

Увидев старика, девчонка на мгновение замерла, а потом буквально бросилась к нему.

– Дядя Прохор! – выдохнула она и обняла старика крепко, по-настоящему.

Мужик сначала растерялся, потом неловко обнял её в ответ, отвернув лицо, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы.

– Ну что ты, что ты… – пробормотал он, хрипло кашлянув. – Совсем взрослая стала, Настенька…

Девчонка улыбалась, и в этой улыбке были только благодарность и тепло.

Мужик же протянул Насте тот небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, что был у него в руках.

– Вот, барышня… – сказал он. – Я вам принёс. Вы только не отказывайтесь.

Анастасия хотела было возразить, но старик тут же поднял ладонь, останавливая её.

– А вы не отвлекайтесь, – продолжил он уже мягче. – Я сам всё положу, куда надо. А вы ступайте, развейтесь. Не грех это. Да и… – он замялся, – не помешает вам.