Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я сел на край стула, чтобы видеть его и вовремя заметить, если что-то пойдёт не так.

Мысли, которые я в тот момент отодвинул в сторону, теперь накрыли с головой.

Что это вообще было?

Где я и кто?

Я не позволил себе паники – она ничего не объясняет, ничем не поможет. Было три факта. Первое: тело не моё, и это уже не ошибка восприятия – я видел руки и чувствовал чужую тяжесть в суставах. Второе: вокруг – дореформенный говор, уездные чиновники, баня с дубовым столом и канцелярией на тесёмках. Третье: поверх реальности, и без того чуждой, всплывает то и дело чужая «пометка», сухая, как служебная записка, и исчезает, оставляя мне только сроки и ограничения.

И тут у меня в голове сложилось самое простое: мне дали не «второй шанс», а место, где можно «резать» по живому. Я загадывал новогоднее желание – чтобы вся эта показная правильность на бумаге перестала убивать людей на деле. Что ж, похоже, теперь такая возможность у меня появилась…

Значит, начну с простого: сорву им подпись и заставлю показать склад не на бумаге, а ногами. А потом уже решу, что делать с Голощаповым: ломать схему тихо или… или ломать людей публично.

Поглядывая на больного, я взял документы, которые чиновники хотели подписать, и пробежался по ним взглядом. Канцелярский язык, тяжёлые формулировки, обороты дореформенного образца – всё было выстроено аккуратно, выверено, даже изящно. Бумага была плотная, с водяным знаком, строки ровные, а подписи расставлены так, чтобы глаз скользил, не цепляясь.

Так всегда оформляли документы, которые не предполагалось читать внимательно.

Здесь были результаты проверки уездного центра.

Я пролистал отчёт уездной больницы. По ведомостям всё значилось исправным: койки на месте, перевязочный материал получен, настои и микстуры приготовлены и выданы. Цифры сходились, каждая строка выглядела убедительно и окончательно. Слишком убедительно.

Я перевернул страницу. Отдельной строкой шёл хинин – небольшой, но обязательный резерв на случай горячек, лихорадок и дорожных приступов. По документам он числился в наличии: получен, учтён, сохранен и готов к выдаче.

Я задержал взгляд на этой строке дольше, чем на остальных. Я уже видел такие бумаги. И слишком хорошо знал, какие именно строки чаще всего не сходятся с реальностью.

Ревизор не знал, что хинина нет. Алексей видел только бумаги – ровные строки, печати, подписи, а заодно уверенные лица сопровождающих. Склада он не видел, с фельдшером один на один не говорил, аптекарскую опись не поднимал. Его провели по уезду так, как водят новичков: показали витрину – и дали в руки готовый вывод.

От анализа меня отвлек сам Алексей.

Ревизор пришёл в себя не сразу. Сначала дрогнули пальцы, плечо его едва заметно дёрнулось. Лицо сморщилось, сдвинулись брови, сжались губы. Глаза он открыл медленно, с усилием, будто веки налились свинцом. Несколько секунд смотрел в потолок, не моргая, потом попытался повернуть голову – и тут же сдавленно выдохнул.

– Спокойно, – сказал я. – Лучше помедленнее, резко двигаться ни к чему.

Он послушался. Полежал ещё, будто бы мысленно собирая себя по частям. Взгляд постепенно прояснялся, можно было угадать, что он узнал обстановку и продолжает соображать. Ревизор оглядел комнату, задержал взгляд на двери, на окне, на мебели. И только потом посмотрел на меня.

– Где… – голос вышел хриплым, сорванным. – Где они?

– В бане, – ответил я.

– Почему… – начал Алексей и замолчал, собираясь с силами. – Почему я здесь, Сергей Иванович?

Сергей Иванович, значит. Я сделал пометку внутри, запоминая свое новое имя. Забавно то как – этот «ревизор» попросту «отжал» у меня мое привычное имя.

Я подождал, пока его дыхание снова выровняется.

– В бане вам стало плохо, – сказал я.

Алексей нахмурился, будто вспоминая. Взгляд ушёл в сторону, задержался, потом вернулся. Алексей долго смотрел на меня.

– Бумаги… – сказал он негромко. – Они где? Я подписал их?

Я положил папку ему на живот. Он схватил их, даже не посмотрев на меня. Просто перелистнул страницу, потом ещё одну, и ещё. Проверил места подписи, сверил даты, пробежал глазами по печатям.

Я видел, как он нервничает – и как выдохнул, когда обнаружил, что подпись поставлена не была.

– Нет подписи… – прошептал он и перекрестился. – Боженька уберег дурака…

– Не боженька, – возразил я. – Вас напоили и хотели оформить вашей рукой то, что вы даже не проверили.

Ревизор крепче сжал тесёмки на папке.

– Я… я проводил ревизию, – выдавил он.

– Нет, – ответил я. – Вас провели по уезду. Это разные вещи.

Он дёрнулся, хотел возразить, но остановился.

– Скажите честно, господин ревизор, – продолжил я. – Вы склад видели? Не отчёт. Склад.

– Нет… да давайте без чинов, Сергей Иванович!

– С Татищевым говорили один на один, без Голощапова над ухом?

– Нет.

– Опись аптеки поднимали? Сверяли приход с выдачей?

Алексей молчал пару секунд, потом выдохнул:

– Не… не было всего этого.

– Тогда это была не проверка, – подвёл я итог. – Это была экскурсия с застольем.

Алексей смотрел на меня, не моргая.

– Вы так говорите, будто сами всё это видели, да и не раз.

– Видели, – ответил я спокойно.

Он нахмурился.

– Но вы же… вы просто писарь.

– Писарь, – кивнул я. – Не первый год при ревизиях хожу. С разными господами работал. Были и толковые, и такие, что бумаги за них другие читали.

– И что? – насторожился Алексей.

– А то, что уезд в России всегда уезд, куда ни отправься, – сказал я. – Меняются только лица.

Ревизор побледнел. Глаза стали трезвыми окончательно – неприятно трезвыми.

– Я же думал… – начал он.

– Думал, – перебил я. – А они думали, как сделать так, чтобы вы вообще ничего не думали, господин Лютов. Потому и опоили.

Алексей опустил взгляд на папку.

– Они меня… специально? – спросил он с обидой.

– Да, – ответил я. – Ввели в заблуждение, усыпили и собирались закрыть вашей подписью отсутствие лекарства. А если бы вы не очнулись – закрыли бы и без вас.

– Без… меня?

Глаза у него стали огромными – он медленно соображал, что на самом деле значат мои слова. Я же лишь медленно покачал головой.

– Забавная вещь, – сказал я. – Пока это касается отчёта, можно закрыть глаза. Ну что там, строка? Пока это касается кого-то другого – тем более. А потом вдруг оказывается, что речь идёт о тебе самом. Бог тут ни при чём. Вас вытащили из-под подписи – и из-под удобной им смерти. Меч-то уж висел над вами, любезный.

Он кивнул. Не соглашаясь – принимая факты, как данность.

– Значит, проверка не пройдена, – выдохнул Алексей, закрывая папку. – И начнётся заново.

Он снова перевязал тесёмки и положил папку рядом с собой.

– Выходит, вы единственный человек за сегодняшний вечер, кто действовал не ради подписи.

Ревизор поднялся, слегка опираясь на стол.

– Ведь это так? Я не ошибаюсь, я вижу ваши глаза. Вы мне нужны, – сказал он глухо. – Мне нужен человек, который понимает, как делается проверка на самом деле.

Он помолчал.

– Я не умею вести такую проверку. Меня… поставили, словно палку в забор воткнули. Помогите провести её так, чтобы они не успели меня снова утопить – в вине или в бумагах.

Алексей выдохнул и добавил уже тише:

– Это моя первая ревизия. Первая. Меня сюда не по заслугам… по фамилии. Отец договорился, чтобы «в люди вывести», – он сглотнул. – Если я вернусь с пустыми руками или сорву проверку, он меня не пожалеет. И Голощапов тоже не пожалеет. Они завтра напишут, что ревизор пьянствовал, буянил, сам отказался, сам виноват… и дело закроют. И не только закроют. Утром приедет курьер – бумаги должны уйти в губернию с отметкой «проверено»… Если уйдут – обратно уже не вернёшь… Там поставят штамп, и хинин в бумагах станет вечным: потом хоть морг под окнами ставь, в отчёте будет «в наличии». А если начну упираться один – то я уж понял, куда кривая ведёт. Меня «случайно» свалят на дороге или снова напоят до беспамятства.

Я посмотрел на него. Он был прав. Здесь это решалось так же буднично, как выдача ведомости.

– Вы хотите, чтобы я стал вам костылём?

– Я хочу, чтобы вы вытащили меня из петли, – хрипло сказал он и вдруг потер ладонью глаза, как мальчишка, который до последнего держался «по-взрослому».

Голос его дрогнул. Алексей быстро, зло вытер глаза рукавом – так, будто хотел стереть вместе со слезами сам факт слабости.

– Я не справлюсь один. Я не понимаю, как это делается, – признался он. – а они понимают. Они… слишком сведущи против меня.

Я не ответил сразу. Дал паузу намеренно – чтобы он прожил своё решение до конца и понял цену.

– Я помогу не вам, – сказал я, наконец. – Я помогу делу. Но с этого момента вы делаете, что я говорю. Без гордости и обид, а еще без «папеньки». Понял?

Алексей кивнул быстро, почти судорожно, вытирая лицо рукавом.

– Понял. Я понял.

И только тогда, по тому, как он это сказал, я понял, что система не ошибалась. Нет, похоже, она не описывала людей такими, какими они казались на первый взгляд.

Скорее всего, она показывала, какими люди станут, когда дойдут до своего предела. И этот ревизор передо мной, при всех своих недостатках, действительно был человеком решительным…

Глава 3

Комната, в которую нас определили на ночлег, была тесной и тёплой. Правда, не потому, что хозяева уж так щедры, просто печь тут натопили еще с вечера.

В углу стояла кровать с высокой периной, рядом – умывальник на треноге и кувшин, накрытый полотенцем, чтобы вода за ночь не набрала пыли.

От оконных рам тянуло сыростью и дымком из дворовой кухни.

Алексей Михайлович ходил взад-вперёд, словно боялся остановиться и услышать собственные мысли. Руки он держал за спиной, пальцы сцеплял то крепче, то слабее. По этой мелочи было видно, что он не просто нервничал – он боролся с собой.

На ревизоре был домашний халат поверх рубахи, ворот расстёгнут, а на шее блестела влажная полоса – то ли пот после припадка, то ли вода, которой я его обтирал, покуда он приходил в себя. Сон ему был нужен как воздух, но ему не спалось.

– А может, не надо? – вырвалось у него наконец.

Я не поднял головы. Я уже сидел за столом, придвинув к себе лист так, чтобы свет от свечи ложился ровно, и даже обмакнул перо в чернила. Перо шло тяжело и непривычно. Здесь каждая буква требовала дисциплины, как строевой шаг. Сначала рука упрямилась, хотела привычно ускориться, словно держала шариковую ручку, но я заставил пальцы поймать ритм – нажим, пауза, линия – и только тогда перо послушно потянуло чернильную нитку по бумаге.

– Надо, Федя, надо, – сказал я.

Алексей остановился на середине комнаты, будто наткнулся на невидимую преграду, и повернулся ко мне.

– Ну я ведь не Федя… – выдохнул он.

– Не Федя, – легко согласился я, не отрывая глаз от бумаги. – Именно поэтому и надо.

Я не стал раскладывать всё по полочкам: подробности делают страх изобретательнее. Но одну вещь я держал перед глазами ясно, как линию на прицеле. Если через неделю всё уйдёт курьером «как проверено», то уездной город получит «щит». Ну а мы получим… нет, не скандал и не шум, которых ревизор боялся. Мы получим собственноручную роспись в бессилии.

Ревизор махнул полой халата и остановился у окна.

– Ох, ничем хорошим это не закончится, – заговорил он. – Если запрос будет жёстким, как вы того хотите, они точно начнут давить на меня. Попытаются учинить мне… дискредитацию.

Слово он произнёс особенно, как будто проверил его на языке и убедился, что оно подходит. Или, может, даже надеялся, что я такое слово не пойму.

Я продолжал выводить первые строки.

– Я напомню вам, Алексей Михайлович: запрос – это ваше право, – обозначил я. – И если они на него не ответят, то сами тем и подтвердят свою вину.

Ревизор остановился, шумно выдохнул и посмотрел на меня так, будто хотел возразить. Но не мог подобрать слова, которые бы не превратились в признание собственной слабости.

Я продолжил писать. Для меня ситуация была ясна до предела. Этот запрос был только лишь пробным ударом по системе. Мне нужна была их реакция прежде, чем я начну планировать дальнейшие шаги. До того, как они успеют переупаковать реальность под новую легенду, где ревизор «сам виноват», «сам выпил» и «к делу не годен».

Алексей Михайлович вдруг остановился и начал жевать губу. Он стоял молча несколько секунд, и в этой паузе слышно было, как потрескивает фитиль.

– Сергей Иванович, вы же понимаете, что плохо будет не только мне? – начал он, подбирая слова.

Бумага была плотная, с чуть заметной желтизной, и чернила впитывались в неё не сразу. Каждая буква требовала терпения, и в этом медленном, даже и упрямом, но последовательном движении было что-то успокаивающее.

– Вы о чём? – уточнил я и вывел очередную букву.

Алексей Михайлович подошёл ближе, опёрся ладонями о край стола, и я заметил, как побелели его пальцы на потёртом дереве. Он стоял слишком близко, так, что я ощущал его дыхание. И запах перегара.

– Они вполне могут попытаться убрать свидетелей, – вырвалось у ревизора.

Я чуть задержал перо над бумагой.

– Кого именно? – спросил я. – Доктора? Слугу? Назовите живого человека, которого вы завтра не досчитаетесь.

Алексей Михайлович замолчал.

Сколько раз в другой жизни я слышал подобные слова. Слышал, а иногда и видел, как угрозы перестают быть словами и становятся действиями.

Я не показал этого на лице. Внешне я остался тем же спокойным писарем, который выводит буквы, и не более. Но внутри его фраза уже разложилась на простую и знакомую цепь: свидетель исчезает – факт растворяется – бумага остаётся чистой – печать ставится без препятствий.

Такую цепочку мы должны прервать.

– Ну, Алексей Михайлович, попытка – не пытка, – сухо ответил я.

– Вы так говорите, а я, между прочим, за свою жизнь боюсь, – признался ревизор, в голосе появилась усталость. – Они могут попытаться убрать самого меня. Это не «где-то там». Я уже видел примеры…

Я поднял на него взгляд.

– Они не будут бить в вас, – заверил я. – Будьте тут покойны. Они будут бить в ваше доброе имя. Вас, Алексей Михайлович, живым проще вывести из игры, чем мёртвым.

– Как вас понимать? – озадачился он.

– Мёртвый ревизор – это шум, – охотно пояснил я, – а это никому не нужно. А вот «пьяный», «к службе негодный», который «не справился с обязанностями»… Если же вы сейчас отступите, то останетесь без защиты вообще. Подписанный запрос – это не провокация с нашей стороны. Мы этой бумагой бросаем якорь, Алексей Михайлович. Отправим, и трогать вас становится опасно уже им.

Я повёл пером над листом, подкрепляя свои доводы о том, что нам бы поторопиться, а не сомневаться. Ревизор отвёл взгляд.

– Опасно, только если запрос дойдёт до адресата. А если…. потеряется? Случайно, – прошептал он. – Если, опять же случайно, вы его не зарегистрируете?

Я лишь усмехнулся уголком рта.

– Стесняюсь спросить, зачем вы тогда на такую службу пошли, – поинтересовался я, снова принимаясь аккуратно писать. – С таким воображением вам бы в литераторы, Алексей Михайлович, да романы сочинять.

Он всплеснул руками, и халат на нём распахнулся шире, показав мятую рубаху.

– Вы так говорите, будто у меня был выбор, – вырвалось у него. – Просто вы… вы не до конца понимаете, насколько серьёзные здесь дела творятся.

Алексей замолчал на полуслове, будто прикусил язык. Замялся, отвернулся к окну, к тёмному стеклу, в котором отражалась свеча и его собственное изможденное после происшедшего лицо.

– Потому что… – начал ревизор и тут же осёкся, споткнувшись о собственные слова. – Там, наверху… любят, когда всё тихо.

Он не не назвал ни одной фамилии, но мне этого и не требовалось. Я услышал всё между строк: слишком ровный, будто бы выученный и отрепетированный страх. Причем направленный отнюдь не на уездных чиновников. Кому-то «наверху» был нужен красивый итог.

Я продолжал писать, словно его слова меня не особо волновали, хотя именно ради этого разговора я и вёл Алексея Михайловича туда, куда он сам боялся заходить. Потому что если сверху от ревизора требуют тишины, значит, здесь, в уезде, чувствуют, что их прикрывают, и потому действуют смелее. А безопасный противник, уверенный, что за ним стоят, всегда наглеет. Но и ошибается он чаще, чем тот, кто боится.

Я уже понимал, что ключевая причина метаний Алексея кроется отнюдь в уездных чиновниках. Почти готов ручаться, что конфликт у него был с отцом.

А надломы в отношениях между отцом и взрослым сыном почти никогда не возникают сами по себе. За ними тоже, и даже в первую голову, всегда стоит чьё-то влияние или чья-то выгода. Мне хотелось прояснить это ради понимания всей расстановки сил.

– Кто любит, Алексей Михайлович? – мягко переспросил я.

Алексей заговорил тише, с заметным усилием подбирая слова.

– Мой папаша… – начал он и осёкся, проведя ладонью по лицу. – Неважно, простите, Сергей Иванович, но я не могу и не считаю правильным посвящать вас в дела личные, никак не связанные с нашей службой. Но… вы, верно, полагаете, что я изволю шутить? Думаете, что у меня нет оснований опасаться?

Я чуть сместил перо, чтобы строка легла ровнее, и не торопился отвечать, давая ревизору понять, что решение говорить или молчать остаётся за ним.

– Честно говоря, я не знаю, что именно вы думаете, – ответил я.

Ревизор будто решился и сделал шаг ближе к столу.

– Так вот, смотрите!

Он сунул руку за пазуху халата, вынул оттуда сложенную вдвое газету и осторожно развернул ее передо мной. Я отложил перо, чтобы не поставить кляксы, и перевёл взгляд на желтоватый лист.

Вверху газеты, среди мелких заметок, бросался в глаза заголовок:

«Ревизор погиб при пожаре в уездном городе. Причины не установлены».

Газета была потертой на сгибах и заметно помятой, я глянул вниз, на дату внизу колонки, и понял, что события обозначены прошлым годом. Значит, сюда уже приезжал ревизор и здесь же погиб.

Хм…

– А вы где эту газету взяли? – уточнил я, не скрывая уже делового интереса.

– Да вот… когда отлучался в уборную, совершенно случайным образом обнаружил в дверях своей комнаты, – пояснил Алексей. – Вот только вы же понимаете, что это не случайность.

Я и вправду не сомневался, что вся эта история с газетой возникла не случайно. Подобные приёмы давления были весьма удобны для тех, кто хотел держать ревизора в узде.

Как знать, при каких обстоятельствах погиб его предшественник, но одно вполне очевидно: насколько ловко эта смерть превращена в инструмент воздействия. Страх почти всегда разрастается быстро и парализует волю, его можно подкармливать и направлять.

Однако мне нужна была подпись под документом, и потому я перевёл взгляд снова на свой лист и молча довёл перо до последней строки. Перечитал написанное.

– Вы правы, – сказал я, пододвигая лист к Алексею. – Изложить лучше мягче, чем я задумывал поначалу. Прошу вас поставить свою подпись.

Алексей Михайлович склонился над бумагой и, шевеля губами, негромко прочёл написанное. Облизал пересохшие губы. Потом кивнул.

– Вы правы… в таких выражениях это можно подписать. Хорошо, что вы меня услышали.

Ревизор взял перо, и я заметил, как оно на миг дрогнуло в его пальцах. Он боялся, что после этого росчерка уже не будет ему пути назад. Но чёрная черта легла на лист ровно, как положено чиновничьей подписи. А вместе с ней словно захлопнулась дверь, за которой оставалась вся его прежняя нерешительность.

– Теперь отступать некуда, – негромко пояснил я. – Либо вы ревизор, либо же лишь безгласая закорючка.

Алексей медленно выдохнул, принимая сказанное как должное. Аккуратно сложил газету, убрал её снова к себе и устало потер виски.

– Что ж, тогда отдыхайте, Сергей Иванович, – сказал он немного спокойнее. – Завтра мы с вами отправимся к господину Голощапову и вручим ему официальный запрос.

В голосе ревизора всё ещё звучала тревога.

– Обязательно лягу, сразу после вас, – заверил я.

Ревизор быстро устроился на кровати, отвернувшись к стене, совершенно измученный минувшим днем. Через несколько минут его дыхание выровнялось, Алексей стал проваливаться в сон. Вскоре по комнате уже разнёсся храп.

Я ещё некоторое время сидел за столом, глядя на подписанный лист при свете свечи. Я хорошо понимал, что утро принесёт нам не просто разговор с городским головой. Это будет начало куда более жёсткой и опасной игры.

Я подождал немного, прислушиваясь к ночной тишине старого дома. Помимо посапывания Алексея, сквозь стены доносилось еле слышное поскрипывание балок и редкий вздох ветра в щели рамы.

Потом я вновь перевёл взгляд на лист, на котором уже стояла подпись ревизора. Под ней оставалось достаточно пустого пространства…

Я, не колеблясь, снова обмакнул перо в чернильницу, чувствуя, как тяжёлая бородка послушно напитывается густой, почти смоляной влагой.

Я дописал строки, выводя медленно и разборчиво: «Прошу зарегистрировать по входящему № немедля». Ниже, чуть отступив, добавил: «Копию сего запроса приобщить к ревизионному делу».

В этих двух коротких фразах было больше силы, чем во всех грозных оборотах, которые можно было бы вставить в сам текст.

Когда я закончил, то перечитал документ целиком. В деловой бумаге здешнего времени важна была не только точность, но и стройность языка. Именно в этом я, человек из иного века, только начинал разбираться, словно ученик, что вынужден осваивать чужую азбуку на ходу.

И в тот миг, когда я отложил перо, перед глазами снова возникло то странное, словно чуть мерцающее наложение поверх реальности, к которому я уже начал понемногу привыкать. Хотя и не доверял ему ни на йоту. Прямо в воздухе проступили сухие, чужие строки, будто выбитые на невидимой дощечке:

[ШТАМП: СРОЧНО]

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Без регистрации в канцелярии документ силы не имеет.

Риск подмены при передаче через третьих лиц: высокий.

Вмешательства желательно избегать.

Я видел это яснее, чем собственные пальцы на столе, и понимал, что никто, кроме меня, этих слов не замечает. Табличка между тем медленно поблекла и исчезла, словно растворилась в воздухе. А я снова остался один в полутёмной комнате, где пахло воском, старым деревом и чуть кисловатыми чернилами.

Вызвать это явление по своей воле пока не получалось. Штуковина являлась тогда, когда ей было угодно, и уходила, не удосужившись объяснить, по каким законам живёт. Это раздражало меня не меньше, чем любая человеческая хитрость.

Но важнее всего было другое: вмешательства не требуется. Значит, ход событий, который я сейчас запускал, укладывался в некий допустимый для этой системы порядок.

От этой штуковины веяло такой знакомой, холодной равнодушной логикой, что я невольно усмехнулся в темноте. Подобное я видел и в своём веке…

Я аккуратно сложил лист, задул свечу и тоже лёг, позволяя усталости, наконец, одолеть меня.

Каким бы ни был этот невидимый порядок, цель у меня оставалась своя, вполне земная и ясная. И именно ради неё мне была нужна эта бумага в том виде, в котором она была составлена сейчас. Без неё утро могло превратиться в поражение ещё до того, как начнётся.

* * *

– Ну что же, Сергей Иванович, я, как вы изволили выразиться, готов к труду и обороне, – сказал ревизор с натянутой бодростью.

Он в третий раз повернулся к мутноватому зеркалу в простенке, поправляя ворот чистой, накрахмаленной рубахи. Ревизор уже успел пригладить волосы, сменить сюртук на более новый, с ещё не лоснящимися локтями. И теперь рассматривал себя с таким тщанием, будто собирался не на официальную службу, а на свидание в доме уездной барышни, где важна каждая складка и блеск каждой пуговицы.

Я считал опрятность необходимой, особенно для человека его положения, но в этой суетливой старательности чувствовалась отнюдь не служебная строгость. Это была попытка спрятать тревогу под внешней щепетильностью, и оттого всё это выглядело нарочито и почти даже жалко.

– Пойдёмте, – произнёс, наконец, Алексей Михайлович, словно поставив точку в собственных колебаниях.

– Пойдёмте, – согласился я, убирая в кожаную папку листы бумаги, перья и складную песочницу для подсушивания чернил.

Их я уже считал своими постоянными спутниками. Хотя и сам удивлялся, с какой быстротой привыкаю к этим предметам, будто пользовался ими всю жизнь.

Мы спустились по узкой деревянной лестнице с перилами, отполированными руками десятков постояльцев. Вышли из двухэтажного здания гостиницы «Орел», в котором снимали комнаты, прямо на улицу.

В этот момент я впервые увидел город при полном дневном свете, а не сквозь сумерки и огонь свечей. Передо мной открылась картина, к которой я не был готов ни по книгам, ни по обрывочным воспоминаниям прежнего обладателя этого тела.

Широкая, но неровная улица была утоптана до плотности едва ли не бетонной. По ней медленно тащились подводы с высокими колёсами. На обочине стояли низенькие деревянные дома с резными наличниками. Были лавки с вывесками, написанными густой краской, где буквы казались непривычно округлыми и будто тяжёлыми. Я заметил редкие фонари на столбах, ещё ненужные при свете солнца, выглядевшие здесь несколько чужеродно. И быстро представил, как, приставляя к каждому лесенку, их зажигает фонарщик.

Для меня видеть все это было… необычно. Я, как человек, впервые попавший в чужую эпоху, старался теперь же запомнить каждую мелочь. От запаха свежего навоза, хвостом тянувшегося от проехавшей телеги, до криков торговок у хлебной лавки…

Ведь без этих деталей невозможно по-настоящему понять мир, в который я угодил.

И почти сразу же я заметил другое, куда более важное. На нас смотрели. Явно не из праздного любопытства, как на всех приезжих, и даже не завистливо, поскольку одеты мы были хорошо. Смотрели пристально и оценивающе.

Мужик, опершийся на оглоблю, задержал взгляд из-под бровей. А пройдя ещё несколько шагов, я успел увидеть, как он негромко сказал что-то стоявшему рядом приказчику, и тот тоже посмотрел на нас. У лавки двое мещан умолкли, когда мы проходили мимо. А у калитки старуха, делавшая вид, что занята бельём, так и пялилась на ревизора, не поворачивая головы.

Я понимал, что происходит, на уровне инстинкта. Эти здорово потрепанные жизнью люди не хотели ни никаких перемен. Жилось им несладко, и если б и пришло что-то новое, то они не ждали от этого ничего хорошего. А появление в их уезде таких гостей, как мы, добрых новостей и не предвещало.

Здание, к которому мы подошли, было в два этажа из кирпича, с простым, но аккуратным фасадом. Оно выделялось среди приземистой деревянной застройки тяжестью и основательностью.

Над входом висела табличка с надписью «Городская управа», выполненная крупными, тщательно выведенными буквами.

Дверь была дубовая, с массивной латунной ручкой, истёртой до матового блеска.

По обе стороны от входа стояли два городовых в тёмных кафтанах. Оба сделали вид, что не обращают на нас никакого внимания. Однако я видел, как один из них выпрямился, когда ревизор поравнялся с крыльцом.

Мы остановились на мгновение перед ступенями, когда к крыльцу управы подкатила лёгкая дорожная бричка. В глаза бросились аккуратно вычищенные колёса и лаковая рессора. Кучер, ловко сдержав вожжи, помог выйти пассажиру. Из брички с важным видом сошёл Голощапов.

Глава 4

Ефим был среднего роста даже по нынешним меркам, но держался так, словно пространство вокруг само уступало ему дорогу и буквально стелилось под ноги. На нем был тёмный сюртук без единой складки, перчатки, которые он не спешил снимать, и трость, скорее для вида, чем по необходимости.

В его манерах было что-то показное, почти театральное. А уверенность Голощапова была выученной и потому особенно старательной.

– О, Алексей Михайлович, – произнёс он с мягкой улыбкой, чуть кивая, будто приветствовал старого приятеля, – как ваше самочувствие нынче? Надеюсь, ночь прошла спокойнее.

Я уловил это мгновенно: он говорил так, будто вчерашний вечер был всем известной и хоть и неприятной, но уже перевёрнутой страницей. Но именно в этой вежливости скрывалось куда больше смысла, чем в открытой грубости.

Меня же он окинул взглядом куда более долгим, чем того требовали приличия. В его глазах было раздражение, тщательно прикрытое учтивостью. Голощапов с первого же мгновения отметил во мне помеху, которая уже успела испортить тщательно выстроенный ход.

– Благодарю за участие в моём здоровье, – ответил Алексей Михайлович.

Ревизор чуть напрягся, очевидно, тоже услышав в этих словах скорее предупреждение, чем дружелюбие. Выражение лица у него стало натянутым, он весь подобрался. Ведь вопрос о здоровье здесь звучал двусмысленно и его вполне можно было понять как прозрачный намёк на то, что здоровье можно не только беречь, но и подправить в нужную сторону, если потребуется.

Голощапов улыбнулся шире, словно удовлетворённый тем, что подтекст был понят, и, слегка наклонив голову, добавил:

– Вы, я надеюсь, прибыли нынче с тем, чтобы завершить то, что по некоторым известным нам обоим причинам не было завершено накануне?

Голощапов говорил буднично, однако каждое его слово было выверено, чтобы оставить нужный осадок. Я ясно понял, что речь идёт о версии событий, которую он уже начал вшивать в действительность. Вчера ревизор был «нездоров» и не смог исполнить обязанность. Следовательно, сегодня Алексей Михайлович должен быть благодарен за возможность всё уладить без лишнего шума.

Хитро…

Голощапов ловко ставил рамку вокруг ситуации. Разумеется, в этой рамке заранее подразумевалось, что если вчера ревизор был не в форме, то сегодня ему надлежит быть покладистым.

Я ясно видел, что такая манера Голощапова, мягкая улыбка и показная любезность, была не чем иным, как хорошо отработанным приёмом. Рассчитанным на то, чтобы поставить человека в положение виноватого ещё до того, как тот успеет возразить.

Смысл был прост и прозрачен: Голощапов делал вид, будто вчерашнее произошло по одной лишь слабости ревизора. Разумеется, все видели, как тот «утратил надлежащее состояние». Ну а теперь от одного только доброго расположения Голощапова зависит, будет ли это забыто…

По ревизору было видно сразу – клюнул. Он поплыл, слишком хорошо понимая намёки и ясно представляя, что будет, если поползут слухи. На одно короткое мгновение мне даже показалось, что Алексей Михайлович готов отступить и сделать вид, будто никакого запроса не существует. А мы пришли лишь для того, чтобы поставить подпись под заранее приготовленными бумагами и тихо разойтись.

– Ну пойдёмте же, Алексей Михайлович, всё подпишем-с, всё устроим-с, и будет вам покой, – продолжал Голощапов с той же мягкостью.

Он, словно между прочим, положил руку ревизору на плечо, якобы в жесте дружеской поддержки. Я же видел, что так мужчина берет ревизора под контроль.

И понял, что если сейчас промолчу, то весь наш план пойдет прахом. Следовало удержать инициативу в первые же минуты.

– Алексей Михайлович, вы, кажется, запамятовали упомянуть господину городскому голове, что у вас к нему имеется важный разговор по служебному делу, – невозмутимо обозначил я.