Текст книги "К нам едет… Ревизор! (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Опытный аудитор попадает в тело писаря при ревизоре XIX в. Он знает схемы и видит ложь в отчётах. И вся уездная власть ещё не понимает, что для неё игра уже началась.

К нам едет… Ревизор!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

К нам едет… Ревизор!

Глава 1

Предутренний час давил тишиной, в которой слишком отчётливо было слышно собственное дыхание.

Я сдвинул бумаги на край стола, освободив место под ноутбук, и подтащил его ближе, так что край корпуса упёрся мне в запястье. Кружку с давно остывшим чаем передвинул подальше, чтобы не задеть. Только потом заметил, что пальцы покалывает, будто на морозе без перчаток. Это раздражало, потому что означало простую вещь: запас прочности таял быстрее, чем мне хотелось.

Впрочем, свой выбор я уже сделал.

Телефон пиликнул – в мессенджер пришло голосовое:

– Алексей Михалыч, это из областной… У нас по спискам меропенем есть, а по факту… в общем, партия до сих пор не пришла. Боюсь, что реанимационный протокол невозможен, а пацанов уже везут…

Я не стал ничего отвечать.

Прекрасно понимал, чем обернётся отсутствие этого препарата. Меропенем не «улучшал показатели», как это значилось в отчётах, а вытаскивал наших ребят с того света. Тех самых, что ещё вчера дышали пылью и гарью в окопах, а сегодня лежали под белыми лампами, веря, что тыл не подведёт.

Вдруг ожила моя голосовая «помощница» – умные часы завибрировали:

– Алексей, ваше давление превышает допустимый порог. Рекомендуется прекратить работу и вызвать скорую помощь.

Знаю я, знаю.

Я открыл ящик стола и нащупал блистер почти вслепую, вытаскивая его вместе с пачкой старых чеков. Несколько таблеток были уже выдавлены. Я всё равно пересчитал взглядом таблетки, прежде чем выдавить ещё одну и положить под язык. Третья за ночь, хотя кардиолог говорил: пить не больше одной. Запил холодным чаем, не чувствуя вкуса, и только после этого ответил.

– Потом, – сказал я, хотя прекрасно знал, что система это слово «не любит». – Отмени напоминание.

– Я не могу отменить медицинское предупреждение, – невозмутимо возразила помощница. – Я могу отложить его на пятнадцать минут.

Голос был ровный, почти человеческий – но я знал: это не «она». Это мой режим, который я когда-то сам включил, чтобы не сливаться, когда начинаю врать себе.

– Откладывай, – сказал я и не глядя нажал клавишу подтверждения.

Смотреть мне сейчас нужно было совсем в другое место. Я достал свой старый блокнот и положил его рядом с клавиатурой. Лист я не заполнял строками. Провёл две короткие линии, разделив страницу на блоки, и в верхнем углу поставил дату.

В левом – отметил маршрут. Не словами, а стрелками: склад → перегрузка → ожидание → приёмка.

В правом выписал риски. Коротко и без пояснений: температура, праздники, дежурная смена.

Внизу отдельной строкой обозначил точку невозврата, вывел её связи с остальными факторами. Подчеркнул.

Я всегда сначала собирал схему: вход, фиксация, подпись, крайний… Я видел мир не рассказом, а этакой схемой поверх всего, что мне говорили или показывали. Поэтому любые чужие слова я автоматически раскладывал на блоки. Кто, что говорит, чего хочет? Где рычаг, а где срок?

Цифры были вторичны – важны были узлы между блоками. Коллеги шутили, что я не читаю отчёты, а «раскладываю их на молекулы».

Вот и сейчас картинка начала складываться.

Когда я развернул отчёт о поставках меропенема на весь экран и пролистал документ вверх, потом вниз, я уже знал, куда смотреть. В таблице всё было на своих местах, выверено, аккуратно. Ровно так, как любят люди, которые уверены, что дальше их бумаги никто не полезет.

Я полезу. Я уже вижу.

Формально я уже, можно сказать, числился «на выход». Сердце напоминало о себе чаще, чем хотелось, и врачи дружно отправляли меня на покой – санаторий, режим, тишина.

Билет в Кисловодск, кстати, лежал в ящике стола, между бумагами, как издёвка: «отдыхайте».

Но когда волонтёры написали про отсутствие партии лекарств – вопрос отдыха просто испарился. Отдохнуть, если повезёт, получится потом. А сейчас – работать. Оставаться в стороне, когда из-за таких вот умельцев, подделывающих отчёты, гибли наши пацаны, я не мог.

Я задержал прокрутку, вернулся на несколько страниц назад и поставил курсор туда, куда указывал результат моего анализа на бумаге. Здесь строка выглядела слишком правильной. Такой, словно её вылизали отдельно от остального документа.

Поставка медикаментов. Температурный режим препарата был +2 – + 8 градусов. Срок доставки значился: двадцать четыре часа. А значит, по бумагам, партия должна была прийти как раз сегодняшним вечером.

Цифры бывают честными. Эта… эта была удобной.

Я откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и на секунду закрыл глаза, прокручивая в голове маршрут поставки. Склад, перегрузка, ожидание допуска, второй транспорт, потом приёмка… Ни один из этих этапов не исчезает оттого, что в отчёте написали «сутки». Да и никакая галочка не подгоняет автоматически людей, которые работают по своему графику.

Я знал этот путь, и потому цифра в отчете смотрелась попросту нагло.

Я прикинул в голове сроки ещё раз. По факту партия сейчас должна стоять на промежуточном складе – между приёмкой и распределением. Новогодние праздники, сокращённые смены, дежурный персонал. Формально груз уже числился доставленным. Фактически – он просто стоял без движения.

В груди кольнуло сильнее, чем раньше, и на этот раз боль не прошла сразу, а разлилась тупым, тяжёлым давлением. Я знал этот приступ – такой же был год назад, за месяц до первого инфаркта, прорва времени тогда ушла на восстановление. И знал, чем он обычно заканчивается, если не остановиться вовремя.

Да, безусловно, лекарство доставят – может быть, даже уже завтра к обеду, в крайнем случае, к вечеру. Вот только лекарству нельзя нагреваться, а в каких условиях короб стоит где-то там, на складе? А в итоге лечить будут тем, что есть… некондиционной субстанцией.

Увы, если на бумаге препарат будет «в наличии», никто не поднимет резерв и не побежит искать замену.

Я потянулся к кружке, но рука остановилась на полпути, и вместо этого я опёрся ладонью о столешницу, перенося вес вперёд и намеренно удерживая себя в этом положении. Таблетка начала действовать, но слишком медленно, а давление в груди стало плотным, почти вязким, будто внутри что-то раздували насосом.

Я мог встать, мог вызвать скорую и поехать туда, где мне действительно должны помочь. Но тогда отчёт уйдёт автоматически, и утром эта строка станет нормой. А потом… все.

Капля крови сорвалась неожиданно быстро, ударилась о край экрана и поползла по стеклу, оставляя за собой мутный след. Она растеклась ровно там, где стояли эти самые «двадцать четыре часа», размазав цифры так, что они на мгновение перестали быть цифрами и превратились в пятно. Я смотрел, как кровь делает то, что я уже сделал в голове – стирает формальность и подчёркивает ложь.

– Алексей, – снова заговорила помощница, и теперь в её голосе появилась настойчивость. – Я фиксирую ухудшение показателей. Вам необходимо прекратить работу немедленно.

– Я сказал, потом, – ответил я жёстче.

Вытер экран салфеткой, смахнул кровь с клавиш, выпрямился, подвигал мышью и открыл вкладку с ИИ. Это не был абстрактный «искусственный интеллект». Это была моя схема проверки, просто завернутая в удобную оболочку и наученная быстро сравнивать данные. Я кормил её не знаниями, не набором фактов, а своими таблицами и правилами: если срок невозможен – поднимай маршрут; если есть подпись – ищи, кто крайний.

– Сравни маршрут, сроки и температурный режим, – потребовал я. – Без допущений.

– Анализ завершён. Вероятность нарушения температурного режима – высокая. Риск деградации препарата – критический.

– То есть на бумаге всё «в наличии», а по факту – рулетка, – сказал я вслух и сам себе поставил точку.

– Так и есть, Алексей, – ответила машина, хотя я и не спрашивал.

Я кивнул. «Она» считала так же, как считал я. И всё-таки набрал номер.

– Аркаша, это я. Можешь с пацанами заскочить на склад, проверить одну партию?

– Конечно, Алексей Михайлович, – ответил он без паузы. – Вы там что-то снова нарыли?

Я посмотрел на экран с отчётом.

– Нарыли. Только без бумаги вас туда не пустят.

Вот в этом и была ловушка. Исправить всё можно было быстро – одним звонком, одной командой ответственного лица. Партию снимут с автоматической приёмки, поднимут резерв, перекинут другую. Ничего героического. Но для этого кто-то должен был первым признать, что отчёт – ложь.

А система не оставляла права на такую роскошь. В ней ошибку не исправляли, а прятали. Потому что тот, кто признавался первым, становился крайним.

И потом, решительно никому не хотелось портить свои новогодние праздники отписками, рекламациями, штрафами.

– Я все пришлю, – заверил я и сбросил вызов.

И начал заполнять поля, фиксируя маршрут, время, перегрузки, нормативы. Время ещё было, но я знал, что к утру его не станет, потому что утром этот отчёт либо уйдёт дальше, либо застрянет здесь, и от этого зависело куда больше, чем моё самочувствие.

Телефон завибрировал на столе. Я посмотрел на экран и взял трубку.

– Алексей Михайлович! – голос был нарочито бодрым, праздничным. – С Новым годом вас! Ну что, как отдыхается?

На фоне кто-то уже орал: «С Новым годом!», звякали бокалы, смеялись, хлопала дверь – там праздник шёл полным ходом.

– Я не на отдыхе, – ответил я.

На том конце повисла короткая пауза, за которую успевают быстро пересчитать все варианты.

– Как это не на отдыхе? – удивление прозвучало слишком аккуратно. – Вы же собирались… ну, как все. Мы думали, вы уже…

– Я обнаружил ошибку, – сказал я спокойно.

Пауза стала длиннее.

Он знал. Знал с самого начала – просто надеялся, что я уже выключен из игры.

– Алексей Михайлович, – в голосе появилась мягкая, почти отеческая интонация, – ну зачем сейчас-то… Новый год всё-таки. После праздников бы спокойно посмотрели, без суеты…

Я посмотрел на часы. Без пяти двенадцать.

– Всё, милый человек. Слушай президента.

Я не дал ему договорить и сбросил вызов. Подпись они хотят… вот только подпись – это не формальность. Это согласие с тем, что будет дальше. Система ведь убивает не резкими жестами, а как раз такими вот молчаливыми согласиями…

Когда я закрыл первую часть заключения, капля на салфетке уже высохла, а строка в отчёте по-прежнему ждала подписи, которой сегодня не получит.

Курсор послушно перескакивал между строками, пока в какой-то момент указательный палец не перестал слушаться, и я лишь с третьего раза попал по Enter.

Я понял, что это конец, именно тогда. Но все-таки нашел силы отправить сообщение Аркаше. Прочитано было сразу. Ответ пришёл короткий: «Принял. Едем».

Со двора донёсся крик – там уже считали последние секунды до Нового года. Где-то хлопнула пробка, за стеной засмеялись. Я понял, что Новый год встречаю на работе. Как и в прошлые двадцать лет.

Экран часов мигнул и показал нули.

В Новый год, как водится, загадывают желания. У меня было только одно – чтобы моя страна когда-нибудь избавилась от этой проклятой смеси бюрократии и взяточничества, которая убивает тише пули, но надёжнее.

Экран снова мигнул и погас.

Я откинулся на спинку стула, медленно выдохнул и вдруг понял, что вдохнуть уже не получится. Зрение отказало не сразу – сначала пропал край экрана, потом цифры, а потом всё остальное.

Последним, что я услышал, был бой курантов.

* * *

Сознание возвращалось тяжело, рывками, будто его вытаскивали из мутной, вязкой глубины. Я ещё не открыл глаза, но голоса уже пробивались сквозь шум в голове – слишком отчётливо, чтобы быть сном.

– А если он услышит, шо мы тута шепчемся? – спросил кто-то вполголоса.

– Иннокентий Карпович, не услышит, – возразил другой. – Вдрызг он. Мы его хорошо напоили, ты на его погляди – как себя родимого звать и то не вспомнит.

– Перебрал-с, – лениво подтвердил третий. – Юнец ещё, Алёшка… не рассчитал-с.

– Истинно так… – торопливо поддержал кто-то. – Это вы ж и постарались, Ефим Александрович.

Раздался негромкий, но дружный гогот.

– Ты давай, Петр Ильич, описи-то, по ревизии, готовь на подпись! Пора, пора!

– Да он и днём почти был готов, – хмыкнул кто-то. – Ему бумаги показали, по комнатам провели, доктор кивнул – он и поплыл, как маслице…

– Юнец, ага. Думает, раз печати стоят, значит, правда, – лениво добавил другой. – Ему бы не ревизию вести, а ведомости токмо сидеть переписывать.

Я слушал не столько слова, сколько интонации. А они были спокойные и уверенные – эти люди явно уже всё для себя решили.

А на меня как ушат с ледяной водой перевернулся. Какого чёрта происходит? И о какой ревизии речь?

Одновременно я понял, что жив – это ощущалось ясно, почти отчётливо. Болело тело, шумело в голове, но это была именно жизнь, а не пустота. И говорили, судя по всему, обо мне. По крайней мере, я так решил в первые секунды.

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу. Взгляд цеплялся за тусклый свет, неизвестно откуда шедший, картинка плыла, словно после тяжёлой, грязной попойки, когда организм ещё не сдался окончательно, но уже не принадлежит тебе.

Пространство вокруг качалось, словно я находился не в комнате, а на медленно идущей барже. Свет расползался, в висках тянуло, а во рту стоял сухой, металлический привкус – смутно знакомый признак перебора, но только будто увеличенный впятеро.

В воздухе стоял тяжёлый запах горячего дерева – дуба и берёзового веника, вперемешку с паром и влажной сыростью. Баня, значит… ну хоть с локацией стало яснее.

Тело ощущалось тяжёлым, непривычно неуклюжим, словно костюм, надетый второпях и не по размеру. Оно откликалось с задержкой, слушалось неохотно, будто между желанием и движением пролегала лишняя прослойка.

Нет, ну всё-таки надо встать, подумал я и собирался поднапрячься, как вдруг понял одну странную деталь. В голосах незнакомцев не было напряжения. Вот прямо ни малейшего. Их даже не интересовало: а вдруг я очнулся и всё слышу?

Вывод напрашивался сам по себе – они, похоже, уверены в моей беспомощности. Либо… либо же я для них не та фигура, которую стоит опасаться.

Мысль была холодной, почти отстранённой.

Меня называли юнцом – а ведь у меня скоро юбилей, первый пенсионерский. И, собственно, ни за что бы я не позволил затащить себя в баню во время проверки… Да такие разговоры в принципе при мне невозможны.

А тут…

Я оборвал мысль. Что-то явно тут не так. Но разбираться с этим сейчас было не время. Я сознательно отложил вопрос в сторону и вернулся к тому, что происходило вокруг.

С другого конца стола донёсся глухой, недовольный стон, будто кто-то попытался пошевелиться и тут же передумал.

– Тихо, очухался, – коротко бросил уже знакомый голос.

Разговор оборвался сразу, словно его обрезали, больше никто не сказал ни слова. А потом раздался стон:

– Ой, дурно мне сделалось, господа…

– Может, учиним-с подпись? Всё ведь приготовлено, Алексей Михайлович, а опосля и поправиться сможем.

В ответ на предложение раздалось невнятное, пьяно-уверенное бормотание. Я уловил лишь обрывки слов – «давай подпишу», «хинин… точно есть?». Тотчас сделал пометку о крайне занимательном говоре незнакомцев, слова у них были все словно какие-то округлые, катались, как калабашки. Где я, черт возьми, нахожусь?

– Есть, всё есть, господин ревизор… по ведомости значится… – послышались заверения медовыми голосами.

– Тогда хоро…

И «господин» не договорил.

Последовал глухой, тяжёлый звук, будто на пол рухнуло что-то массивное. Ну или кто-то. На секунду повисла тишина – тяжёлая, как задержанный вдох.

А сквозь мутную пелену перед моим взором наконец-то начали проступать силуэты.

Глава 2

Тяжёлый дубовый стол. Широкие лавки. Полуголые фигуры, едва прикрытые полотенцами. На головах банные колпаки, а на коже прилипшие листья веника.

Всё, что было ниже уровня лавок, оставалось в мутной каше, будто взгляд упорно не хотел туда опускаться. Свет из небольшого окна бил сбоку, резал по зрачкам, заставляя щуриться. Запах пара, трав и перегретых тел висел в воздухе плотным слоем.

Массивный стол был заставлен тяжёлыми блюдами и пузатыми штофами, а посреди стоял самовар, ближе к одному из сидящих – судя по всему, старшему.

На спинке лавки висел чиновничий мундир с потемневшими пуговицами, рядом – фуражка и мокрый от пара воротничок. Но стол занят был не только яствами да графинчиками, в одном углу лежали сургуч, печать с гербом и песочница для подсушивания чернил. Чернильница была тяжёлая, стеклянная, а перья – настоящие, гусиные, со срезанным остриём.

И всё это – вещи, которые не берут в баню случайно. Это была явно не попойка «между делом»…

Но куда важнее было другое.

Я сидел не во главе стола и даже не сбоку. Я сидел чуть в стороне, на маленькой скамеечке у стены. И в этот момент окончательно стало ясно: говорили не обо мне. Алексей Михайлович здесь был не я, а какой-то в стельку пьяный мужик.

Меня это не напрягло – сначала. Напряжение пришло следом, когда стало ясно, что здесь все слишком правдоподобно для «сна». Запахи, блики, звуки. Если это реальность – значит, паника бесполезна. Остаётся только принять правила и действовать.

Похоже, я был не участником разговора, а… хрен его даже знает, кем. Да и эта мысль потерялась на задворках сознания, когда я увидел собственные руки. Тонкие пальцы без пятен, бугорков и морщин… твою мать, руки-то не мои!

Один из сидящих вдруг приподнялся, не вставая полностью.

– Ему, кажется, дурно сделалось, – заметил этот некто без особого участия.

– Полно тебе, – отозвались почти сразу. – Перебрал, вот и всё. Сейчас отлежится чутка. Алексей Михалыч, вы там в порядке?

Мужчина приподнялся ещё на пол-ладони, глянул на лежащего сверху вниз и уже другим тоном добавил:

– Ну что, господин ревизор… отдышитесь-с – и подпись поставим. Дело-то готовое-с. Бумаги-то приготовлены-с, к чему ж тянуть?

Я, наконец, смог всмотреться. Этот, похоже, был из тех, у кого власть не в звании, а в привычке – говорить так, будто возражений и в природе-то не существует. Лицо гладкое, ухоженное, голос ленивый, но в этом ленивом тоне чувствовалась уверенность и привычка решать чужие судьбы.

И в этот же миг по краю зрения вспыхнули сухие строки – не на бревенчатой стене, а будто прямо в голове, поверх пара и чужих голосов. Я рефлекторно моргнул, затем ещё раз, резко, до боли в веках, проверяя, не привиделось ли после дыма и похмельной мути.

Строки вспыхнули, только когда я уцепился взглядом за человека и намеренно удержал его в фокусе. На долю секунды мир вокруг будто приглушило: голоса стали ватными, движения – смазанными.

Строки не исчезли, сколько я ни мотал головой и себя ни щипал, и от этого стало по-настоящему не по себе.

[СУБЪЕКТ]

Голощапов Ефим Александрович. Городской голова.

Характеристика: осторожный.

Ожидания: польза 60 / вред 40

Вот так новости. Галлюцинации так себя не ведут. Это было похоже… на что? На моего помощника в часах. На инструмент, который включили без моего согласия. И теперь он будто бы давал мне подсказку. Но кто же здесь осторожный? По мне, осторожностью тут даже и не пахло…

Следом из-за стола поднялся худощавый мужчина в полотенце, аккуратно обошёл свой кожаный саквояж, поставленный в ногах, но рядом, под рукой. В его глазах было глухое раздражение – и одновременно та самая осторожность.

[СУБЪЕКТ]

Татищев Иван Сергеевич. Доктор городской больницы.

Характеристика: трус.

Ожидания: польза 80 / вред 20

Подсказка вновь всплыла сама собою после того, как я вгляделся в этого человека пристальнее. Когда строки вспыхнули второй раз, виски резануло так, будто у меня снова стиснуло сердце. Я вдохнул – и понял, что тело будто протестует. Вот она, похоже, цена… хочешь видеть всех насквозь – плати собой.

Значит, подсказка включается не сама. Её надо брать, и платить за нее…

Этот Татищев тем временем даже не наклонился к лежащему – только бросил взгляд.

– Это не просто перепой, – сказал он холодно. – Припадок у него. Судорожье. Кровь к голове прилила. Хинин надобен. Немедля.

– Хинин? – переспросил Ефим Александрович с усмешкой. – Полно вам, Иван Сергеевич. Делом бы занялись, а не речами.

– В бумагах он есть, – продолжил доктор.

– Не вам тут порядок заводить, – огрызнулся Ефим Александрович.

– Я своё сказал, господа, – сухо отрезал Татищев. – А дальше – как вам будет угодно.

Я внутренне не согласился с «выводом», только недавно всплывшим перед глазами. Татищев единственный здесь говорил правду вслух. Доктор понимал, что прав, но ещё лучше понимал, кому здесь позволено быть правым вслух. Трус? Ой ли.

Я только теперь увидел того, о ком шла речь. Мужик лежал на полу, у края стола, явно потеряв контроль над собственным телом. Крупный, тучный, с налившимся, покрасневшим лицом, он дышал неровно, с хрипом, будто воздух с трудом проходил сквозь сжатое горло.

Одна рука у него при падении была подвернута под корпус, другая – беспомощно вытянута, пальцы подрагивали. Я присмотрелся.

[СУБЪЕКТ]

Лютов Алексей Михайлович. Ревизор.

Характеристика: решительный.

Ожидания: польза 50 / вред 50

Я посмотрел на его беспомощное тело.

Если это – решительность, то я чего-то не понимаю. «Карточки» не описывали то, что я вижу. Они как будто ставили метку заранее. Значит, они показывали не характер человека, а что-то другое…

Время от времени по телу Алексея Михайловича проходила судорога – короткая, но отчётливая. И да, доктор был прав – это был не пьяный угар. Это был приступ. И самое отвратительное было даже не в самом приступе. Никто ведь не бросился к лежащему и даже не попытался привести его в чувство.

– Братец, живой там? – ко мне повернулся тот самый Ефим Александрович. – Ты ж на ногах ещё? Очухался?

Я поднял голову.

– Сбегай-ка за фельдшером… или хоть воды принеси барину. Видишь, худо. Писаришка ревизорский, вставай, кому говорю. Дело ещё не кончено. Воды принеси – и обратно, к столу.

Писаришка. Вот как. Значит, моё место – рядом с актами… и под сапогом у этих «господ».

– Можно еще компресс холодный, – добавил кто-то из-за стола. – На грудь ему. Вон, парная рядом.

– Не поможет, – тихо сказал лекарь, даже не поднимая глаз.

– Поможет! – отрезал Ефим, явно желая избавиться от меня – Только побыстрее, шевелись, ей-богу!

Один из чиновников уже держал в руках папку с бумагами. Плотную, аккуратную, со вшитыми тесемками. Он нетерпеливо перебирал листы, словно опасался лишь одного – потерять время.

Другой оглядывался на дверь, третий – на меня, оценивающе, как на помеху, которую забыли заранее смести с дороги.

– Если не сейчас – завтра он очнётся и начнёт задавать вопросы. А нам это надо? – быстро и почти неслышно сказал один из них, наклоняясь к Ефиму.

– Вот именно-с, – торопливо поддакнул кто-то.

– Быть по-вашему, – сказал один из них, не глядя на лежащего. – Может, тянуть не будем, господа? Человек утомился, перетрудился… А бумаги-то готовы. Вы же слышали, что он сказал: хорошо?

[СУБЪЕКТ]

Шустров Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

Жестокий? Скорее, просто громкий… я опять не согласился с выводом.

Остальные в унисон кивнули.

Ефим положил папку на край стола и кивнул одному из сидящих. Тот уже держал перо. И уж очень уверенно поднёс его к руке ревизора.

А в следующий миг перед глазами вновь возникла карточка:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Основание: Учреждение для управления губерний (1775),

Свод законов Российской империи, т. XIII – Врачебный устав.

Подпись ревизионного акта признаёт больницу исправной и наличие лекарств подтверждённым на момент проверки.

Недостача после подписи считается утратой ПОСЛЕ ревизии.

Ответственность уездного правления прекращается.

ОКНО ВНЕСЕНИЯ В ЖУРНАЛ ПРАВЛЕНИЯ: 00:02:37

До этого момента отсутствие хинина сохраняет силу для обвинения.

Строки легли так, как я всегда раскладывал проверку на бумаге: основание – последствие – срок. Моя «карта» вдруг оказалась не на столе и не в мыслях, а прямо спроецированной поверх происходящего.

Занятно… эта штука формулировала некий протокол: основание, срок, крайний элемент. И появился он лишь тогда, когда я уложил мысль в эту форму…

На мгновение у меня в глазах мелькнуло отражение света этих строк – и лекарь вдруг посмотрел на меня так, будто почувствовал что-то лишнее.

Хм, значит, эта штука не только мне видна. Или, по крайней мере, её можно учуять. Пользоваться ей – значит рисковать. Надо будет разобраться, как вообще работает эта штуковина.

Взгляд Ефима вновь небрежно скользнул по мне.

– Давай, чего глазами хлопаешь, братец, иди уже! – ядовито сказал он. – А то я согрешу и прикажу тебя высечь!

Мне стало ясно: ещё секунда – и перо коснётся бумаги. Я сдвинулся со своего места прежде. Тело всё ещё было словно бы чужим. И потому даже само движение далось тяжело, ноги подгибались. Однако привычка действовать быстро в критической ситуации сработала быстрее сомнений.

Картина сложилась сама собой.

Ревизор. Спайка. Подпись за препараты, которых нет.

Ирония, или, может, даже ехидство судьбы: именно сейчас, когда по бумагам хинин «имелся в полном объёме», он понадобился по-настоящему.

А помогать проверяющему никто не собирался. Мёртвый проверяющий – всё равно подпишет. Живой он ещё мог передумать. Даже доктор понимал, что здесь на самом деле происходит, но словно бы упирался в стену: лекарства нет и власть не у него.

– Руку убрал, – сказал я негромко, придвинувшись ближе к этим дельцам.

Перо зависло в воздухе, уже вложенное в руку пухлощёкого.

– Ты чего, дурень, лезешь, куда не просят? – раздражённо бросили в мою сторону.

Я не ответил. Уже опустился на колени рядом с лежащим, аккуратно повернул его голову набок. Голова мотнулась, дыхание сорвалось было совсем, но через секунду воздух всё-таки пошёл – тяжело, рвано, будто сквозь узкую щель. Я подложил под грудь свернутое полотенце, чтобы он не заваливался обратно на живот.

– Воды, – сказал я коротко. – Холодной.

Плеснули сразу, не целясь. Холод ударил по лицу ревизора. Я прижал мокрое полотенце к груди, второй рукой приподнял ему ноги, чтобы прилило к груди, к голове. Тело дёрнулось ещё раз – уже слабее, без прежней ярости. Хрип тоже стал ровнее.

Я наклонился ниже, вслушиваясь, чувствуя ладонью редкий, слабый пульс под кожей. Он бился неровно, но не исчезал.

Ревизор всё ещё не приходил в себя. Глаза оставались закрытыми, лицо – тяжёлым, налитым кровью. Но он дышал, и этого сейчас было достаточно.

Я выпрямился медленно, не отводя взгляда от лежащего. В бане повисла тишина – никто не мог понять, что это я делаю. Ясно было одно: привычный ход вещей дал трещину.

– Ты чего тут раскомандовался? – наконец, недовольно бросил Ефим Александрович. – Это не твоё дело.

Я не ответил сразу. Посмотрел на лежащего ревизора – на грудь, которая поднималась рывками, на мокрое полотенце и его судорожно сведённые пальцы. Он всё ещё был на грани…

– У него приступ, – я поднял взгляд на Ефима. – Пока он в таком состоянии, никакой подписи не будет.

Я видел, как меняется выражение лиц чиновников. Не из жалости, нет – в их глазах был только голый расчёт. Чиновники начали понимать, что ситуация окончательно выходит из-под контроля.

– Да ты в своём ли уме? – повысил голос другой мужик, которого назвали Петром Ильичом. – Ты вообще понимаешь, где находишься и с кем?

Я перевел на него взгляд.

– Понимаю, – ответил я. – И вы тоже понимаете.

Те, конечно, не смирились, не умолкли. Попробовали взять напором. Заговорили разом – про порядок, полномочия, про то, что «сами разберутся» и «не в первый раз». Говорили громче, чем нужно, словно если орать и визжать, то можно повернуть всё обратно, в привычную колею.

Я дал им накричаться.

– Если ему станет хуже, – сказал я, когда гомон стих сам собой, – отвечать будете вы. Все, кто здесь был.

– Угрожаешь? – процедили сквозь зубы.

Я покачал головой.

– Нет. Я объясняю.

Ефим усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Все смотрели на неподвижного ревизора. На то, как он дышит и медленно, тяжело возвращается к жизни, которую у него почти забрали.

Мужчины начали переглядываться. Доктор шумно выдохнул и сел обратно на лавку, уставившись в стол. Возражать больше не стали. Контроль сейчас не нужно было удерживать силой. Он держался сам – исключительно на страхе последствий.

– Ему нужна кровать, – отрезал я. – И немедленно.

На этот раз не возразили вовсе.

– Иван! – рявкнул Ефим.

В проходе тут же появился мужик с простоватым выражением лица. Ефим коротко объяснил ему задачу – Иван кивнул и исчез в дверном проеме. Вскоре вернулся с еще одним кряжистым мужичком.

Ревизора подняли осторожно. Мужиком он был тяжёлым, да и обмяк основательно, но дышал уже ровнее и глубже. Алексея понесли к выходу.

– Мы с ним, – попытались было сказать сзади. – Поможем.

Я даже не обернулся.

– Не надо, – ответил я. – Уже помогли.

Дверь закрылась за нами, отрезая баню вместе с её жаром, запахами и недоговорённостями.

Ночной воздух ударил в лицо холодом, резким после банного жара. Ревизора вынесли осторожно, неловко, будто вместо человека несли тяжёлый мешок, который боятся уронить.

Алексей дышал уже не так поверхностно, глубже, чем раньше, но каждый вдох мужчине давался с усилием. Лет ему действительно было совсем немного, на больше двадцати пяти точно.

Не то чтобы безусый отрок, но и не зрелый муж.

– Аккуратнее, – сказал я негромко. – Голову держите ровно.

Двор был пуст. Фонари здесь горели тускло, а свет ложился неровными пятнами. На лавке поодаль валялась смятая газета. Я зацепился взглядом за крупное заглавие ведомостей, там стояла дата. 1864 год… Я перечитал ещё раз – значит, я нахожусь в 19-м веке. Вот откуда весь антураж.

Кто-то из чиновников вышел следом, остановился на пороге, словно раздумывая, стоит ли идти дальше.

– Мы бы… – начал он неуверенно. – Может, с вами? Вдруг понадобится…

Я ничего не ответил. Его взгляд наткнулся на сероватое лицо ревизора и судорожно поднимающуюся грудь. Возражать этот мужчина не стал.

Мы шли молча. Внутри двухэтажного особняка прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату, подальше от лестницы и шума. Внутри было прохладно, темно и тихо. Совсем другое пространство.

Ревизора уложили на кровать. Я сам поправил подушку, повернул голову набок, убедился, что дыхание не сбилось. Только после этого выпрямился.

– Воду оставьте, – сказал я мужикам. – И выходите.

Они переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Коридорные шаги быстро стихли.

Мы с Алексеем остались вдвоём.

Ревизор лежал неподвижно, но уже не так беспомощно, как в бане. Уже не казалось, что он покинул этот мир, а можно было подумать, что просто спит. Лицо оставалось налитым кровью, но паузы между вдохами стали короче. Алексей был всё ещё слаб и едва балансировал на грани, и всё же теперь эта грань от него словно бы отодвинулась.