355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Гитин » Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2 » Текст книги (страница 7)
Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2"


Автор книги: Валерий Гитин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)

Там, в Европе, они жаловались на то, что нет возможностей развернуться, проявить себя, что тяжко обрабатывать чужую землю… Вот если бы свою… А в Америке, получив огромные, немыслимые по европейским меркам земельные владения, они начали судорожно обдумывать проблему рабочей силы, и как все люди с торгашеско-криминальным складом ума, пришли к выводу, что нет ничего дешевле привозного рабского труда, а если так, то почему бы им не воспользоваться?

Да, во главе угла стояла выгода – простая, пошлая, базарная выгода, – а вот все остальное, типа возможности казнить и миловать, было все-таки второстепенным, потому что для этих людей смыслом и целью жизни является выгода, и ничто иное.

А относительно куража, даже в жестоком, издевательском, унижающем человеческое достоинство смысле, я все-таки поначалу, каюсь, идеализировал эту пену. Куражиться могли Генрих VIII, Людовик XIII или Иван Грозный, а вот эти не куражились, им подавай нечто более материальное, чем кураж, они любую оплеуху с благодарностью примут, если она будет оплачена ударяющим, вот почему они не задумывались о последствиях ввоза на новые земли африканских рабов. Это ведь та же самая категория людей, которая сейчас убивает окружающую среду, потому что выгода прежде всего…

Типичная позиция социального дна. Между прочим, «дно» – это далеко не всегда бомжи, проститутки, подзаборные пьяницы и т.п. В наше время «дно» зачастую ездит на престижных автомобилях, посещает дорогие клубы, заседает в парламенте. Оно может одеваться у лучших кутюрье и оплачивать обучение своих отпрысков в Оксфорде, но никогда не сможет изменить свою подлую суть.


КСТАТИ:

«Благородный человек знает только долг, низкий человек знает только выгоду».

Конфуций

Я не восхищаюсь, вопреки сложившимся стереотипам, пионерами Америки, как не восхищаюсь пионерами Сибири, я вообще не восхищаюсь пионерами в любом значении этого слова. Но еще более я не восхищаюсь теми, кто был вторым эшелоном. Если у первых еще можно предположить наличие куража, азарта первопроходцев, корсарской романтики, то вторые двигались на плечах первых с единственной целью – захватить, заграбастать, присвоить, причем любыми способами.

Ввоз в Америку негров я рассматриваю как тяжелейшее преступление и против самих негров, и против всех грядущих поколений американцев, расхлебывающих кашу, которую заварили их предки, обуянные слепой жаждой наживы. Нельзя совмещать несовместимое, а путем насилия – тем более.

Как нельзя было встревать в размеренную жизнь арабских бедуинов, которые бы и по сей день ездили бы, куда им заблагорассудится, на своих верблюдах и не знали бы, что такое автомат Калашникова или Центр мировой торговли в Нью-Йорке. Так нет же… нефти арабской пожелалось, благо цена подходящая…


КСТАТИ:

«Они – хищные животные: в их слове работать слышится еще и грабить, в их слове зарабатывать слышится также перехитрить. Потому-то пусть им достается все с трудом».

Фридрих Ницше

И пусть они во всем и всегда будут вторыми. И в плане сорта – тоже.

Вместе с тем следует отметить, что базарный прагматизм в эпоху Возрождения все же знал свое место и не рисковал, как в последующие эпохи, заявлять о себе как о господствующей идеологии. Да, уже подсмеивались над чудаковатым Дон-Кихотом, но еще не допускали мысли о том, что Санчо Панса не понарошку может быть губернатором. Основные позиции все-таки оставались на тех местах, которые обеспечивали устойчивость общественной пирамиды.


А. Дюрер. Крестьянин и крестьянка

Эта устойчивость была сильно поколеблена Реформацией, продемонстрировавшей вероятность того, что при сильном желании любой авантюрист типа Кальвина или любой монарх-самодур типа Генриха VIII может создать свою Церковь – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Официальная Церковь отреагировала на случившееся запоздалой и неоправданной жестокостью по отношению к последователям Лютера, Кальвина и т.д., однако при этом почти ничего не предприняла для цивилизованного развенчания новых «учений».

Кое-что, правда, было сделано в этом направлении.

В 1540 году Папа Павел III освятил элитное подразделение католической Церкви, называемое «Общество Иисуса» или Орден иезуитов.

Основателем ордена был человек известный как своей непоколебимой набожностью, так и агрессивной воинственностью. Это был некий Иниго Лопес де Рекальде, более известный как Игнатий Лойола (1491—1556 гг.), впоследствии причисленный к лику святых.

Орден иезуитов по характеру своему был военно-идеологическим. Целью своей он ставил «возвращение заблудших душ в лоно Церкви», ну а средства ее достижения… они определялись исключительно важностью цели. Там царила суровая дисциплина, категорически исключающая все возможные «зачем» и «почему». Согласно уставу ордена, «если Церковь определяла, что вещь, кажущаяся вам белой, черна, вы сразу же должны признать ее черной».

Возглавлял орден генерал, который подчинялся непосредственно папе. Естественно, его полномочия и действия обсуждению не подлежали, как и положено, когда каждый из исполнителей общей задачи знает лишь свой участок работы и не должен вникать в то, чем заняты его коллеги. Это и есть то, что называется «работой на результат». Нужно же было учесть просчеты, приведшие к Реформации…

Всего за несколько десятилетий своего существования иезуиты создали развернутую сеть своих штаб-квартир, откуда их миссионеры проникали во все точки планеты – от Мексики до Киева или Японии. Они имели своих людей практически при всех монарших дворах мира и активно влияли на внутреннюю и внешнюю политику самых непохожих друг на друга правителей и государств.

Судя по бесспорным успехам ордена, можно с уверенностью сказать, что там не держали дураков и не было ни кумовства, ни круговой поруки. Иезуиты славились железной логикой в богословских спорах и способностью активно воздействовать на массовые аудитории любого уровня развития. Все это в сочетании с немалыми богатствами, накопленными орденом, порождало массу негативных эмоций и у протестантов, и у католиков, собственно говоря, у всех простых людей, которые не приемлют чужого богатства в сочетании с интеллектуальным превосходством. Иезуитов накрепко связали с сакраментальной фразой «Цель оправдывает средства», забывая (вернее, сделав вид, что забыли) о том, что девять десятых человечества живет именно по этому принципу. Я далек от пиетета в адрес иезуитов, но ради элементарной справедливости все же следует признать, что образ иезуита – хитрого, коварного, беспринципного, с кинжалом в одной руке и кубком с ядом в другой – не более чем расхожий стереотип, созданный конкурентами «Общества Иисуса».


Неизвестный автор. Сестра Моника.


КСТАТИ:

«Подозрений у человека тем больше, чем меньше он знает».

Фрэнсис Бэкон

Еще один штрих к портрету эпохи – созданная в 1542 году так называемая «Священная конгрегация инквизиции» – своеобразный верховный суд по делам, связанным с преследованием ереси. Конгрегация призвана была осуществлять надзор за деятельностью инквизиции, неустанно сжигавшей на кострах тысячи людей по весьма сомнительным поводам. Это было если не пресечением беспредела ущербных ортодоксов, то, по крайней мере, его обузданием, как того требовало изменившееся время.

В 1557 году «Священная конгрегация инквизиции» создала печально знаменитый «Индекс запрещенных книг» – добросовестно составленный каталог литературных шедевров, который оказал весьма дурную услугу репутации католической Церкви.


КСТАТИ:

«Любоваться миром можно бесплатно. Платить приходится за комментарии».

Станислав Ежи Лец

Особым, совершенно уникальным явлением эпохи Возрождения было казачество, возникшее в XIV веке на окраинах московских и украинских земель.

Казаки образовывали поселения непосредственно на границах, таким образом создавая буферную зону, предназначенную для защиты государства от внешних посягательств. От обычных пограничников они отличались (да и отличаются в настоящее время) тем, что пограничники несут службу на границе, а казаки там живут. Если первые могут беспечально отступить в случае возникновения крайне неблагоприятной боевой ситуации, то вторым отступать попросту некуда, потому что их родина – это именно та земля, на которой они живут, и другой земли у них нет: таков уговор с государственной властью.

Казаки – полновластные хозяева этой земли, в пределах которой действуют их органы самоуправления, суд и т.п. Они, как правило, освобождены от уплаты налогов и пользуются весьма ощутимыми привилегиями, за что обязаны по первому требованию власти выступать на защиту державных границ или на их расширение.

Казачество стало особым сословием элитного порядка, стоящим, условно говоря, на полступени ниже дворянства, но на ступень выше мещанства.

Территориально казачьи поселения относятся к тем или иным войскам: Всевеликое Войско Донское, Кубанское войско, Терское, Уральское (бывшее Яицкое) и т.д.

А тогда, в эпоху Возрождения, это сословие только формировалось под влиянием экстремальных условий жизни на южных окраинах христианского мира европейского Востока. Казаки селились не просто на границах государств, а на границах двух противоположных по духу и сути, взаимоисключающих миров, и это обстоятельство, несомненно, сыграло значительную роль в деле формирования этого сословия.

Особого порядка явлением, возникшим в ходе общего процесса становления казачества, можно считать Запорожскую Сечь, которая, в отличие от русских и украинских военно-общинных поселений того времени, была своеобразным орденом вольных воинов, маленьким государством, жившим по своим законам и правилам, некоей «вещью в себе», совершенно автономной единицей, не признающей над собой никакой власти, кроме христианского Бога.

Образовалась она по причинам не очень романтического свойства. Дело в том, что в ту эпоху, когда монголы, уйдя восвояси, оставили после себя на территории Украины, по крайней мере, ее центральной и восточной частей, так называемое Дикое поле, поросшее травой, способной надежно спрятать всадника с лошадью, появились в этом поле люди, которые избрали своим делом нападение на татарские отряды, проникающие с территории Крыма.

Эти отряды в поисках добычи углублялись на довольно большие расстояния, доходя даже до московских земель, а затем возвращались в Крым с захваченными невольниками (так называемым «ясыром») и огромными стадами домашних животных.

Вот тут-то эти вольные казаки нападали на татар и отнимали их добычу. Со временем таким образом образовалось довольно мощное движение сопротивления татарским набегам.

Но при этом существовали и другие казаки, которые базировались вокруг замков украинских князей и в городах, расположенных на рубежах обитаемых земель. Старосты этих городов, да и сами казаки, которых называли «городовыми», начали выражать неудовольствие по поводу обогащения вольных казаков, как говорится, на ровном месте. Короче говоря, они начали изнывать от жгучей зависти. Казалось бы, нет никаких препятствий к тому, чтобы самим сделать то же самое, ан нет…


КСТАТИ:

«Зависть есть беспокойство души, вызванное сознанием того, что желательным нам благом завладел другой человек, который, по нашему мнению, не должен обладать им раньше нас».

Джон Локк

Так вот, старосты этих городов не нашли ничего лучшего, чем взять и обложить данью вольных казаков. Те вначале совершенно беспрекословно отдавали им часть своей добычи, но когда аппетиты старост начали стремительно возрастать, казаки решительно отказались делиться с ними своими трофеями, что привело к весьма кровопролитной войне местного характера. Затем казаки ушли от греха подальше в низовья Днепра, но и там их достали загребущие руки охотников до тыловой наживы, и вот тогда-то двинулись казаки туда, где сама Природа воздвигла перед путниками почти непреодолимую преграду – грозные днепровские пороги, с их ревущей водой, перепадами и коварными подводными скалами.

Это была безумная затея – пройти днепровские пороги на утлых лодчонках, которые каждую секунду грозили расколоться, разбиться вдребезги при любом неверном движении рулевого, и тем не менее казаки с минимальными потерями миновали эту преграду и вышли на мирную воду.

Отныне пороги стали союзниками, защитниками и надежной гарантией свободы и независимости вольных казаков, которые стали называться запорожскими, или запорожцами.

Украинский князь Дмитрий Вишневецкий (Байда) построил там, за днепровскими порогами, на острове Малая Хортица, мощный укрепленный лагерь, получивший название Запорожская Сечь.

Это был форпост, надежно защищавший украинские земли с юга и державший под военным контролем довольно большую территорию на обе стороны нижнего течения Днепра. Это была точка непосредственного контакта христианского и чужого, перевернутого мира, своего рода та самая сказочная «избушка на курьих ножках», которая служила контрольно-пропускным пунктом на границе этого и того света.

Но все это не столь важно в сравнении с тем, что Запорожская Сечь была республикой, в то время как весь остальной мир стремительно формировал абсолютизм, причем, в наиболее жестких, наиболее одиозных его вариантах. Это была классическая республика, в которой правительство избиралось путем свободного волеизъявления каждого из ее граждан и при этом строго придерживалось принципа подотчетности своим избирателям.

Например, для руководства военным походом избирался напольный гетман, который на время этого похода получал совершенно неограниченные полномочия диктатора, но если поход завершался неудачей или сопровождался слишком большими потерями, напольный гетман лишался головы.

Человек, который обретает право распоряжаться судьбами многих тысяч (в данном случае) людей автоматически лишается права на ошибку, как не имеет этого права пилот воздушного лайнера или сапер. Мы же, в нашем конформистском настоящем, спокойно воспринимаем жутчайшие просчеты носителей высшей власти, мало того, мы еще им сочувствуем, входим в их положение, когда они ссылаются на свою неопытность или на непредвиденные обстоятельства.

Запорожцы в таких случаях попросту рубили головы, потому что ни до них, ни после человечество так и не изобрело другого способа заставить власть быть добросовестной и порядочной.

Сечь не имела писаных законов. Ее жизнь регулировалось обычаями и традициями, определяющими иерархию социальных ценностей, которые не подлежали обсуждению и должны были безоговорочно приниматься всеми без исключения членами сообщества.

По обычаю, прийти на Сечь имел право каждый желающий. Никто не интересовался его прошлым, хотя довольно часто у неофитов имелись веские причины скрываться за днепровскими порогами от польского, московского или, скажем, французского правосудия. Сечь была многонациональным образованием, но национальность того, кто приходил туда, становилась таким же прошлым, как и вся его биография. Он начинал жизнь с чистого листа, оставив за крепостными воротами все былое, даже свое имя, вернее, фамилию.

Кроме символического, смена фамилии имела еще и практическое значение: таким образом запорожцы обретали защиту от преследований властей из своего прошлого. Так, если, предположим, польский король требует выдать ему на расправу некоего пана Старицкого, то канцелярия Войска Запорожского уверенно и, главное, совершенно правдиво отвечает на это требование заявлением о том, что в реестре такой человек не значится. Да, это чистая правда, потому что, вступая в Войско, пан Старицкий стал казаком Ракитой, а к Раките никто никаких претензий пока не предъявлял…

Но единым и непреложным требованием для любого из пришедших на Сечь было православное крещение.

Традиционный вопрос, который кошевой атаман задавал каждому новичку:

– В Бога веруешь?

– Верую, – отвечал тот.

– Перекрестись.

Если новичок крестился по-православному, его тут же принимали в сообщество, если же нет, то вели в церковь, где он должен был принять православие. Исключений не допускалось.

Не допускались и разночтения такого понятия как свобода личности, понятия, имевшего на Сечи принципиальное, основополагающее значение. Прежде всего оно предполагало внутреннюю независимость человека от каких-либо стереотипов мышления окружающего рабско-феодального мира, в том числе и от семейно-бытовых устоев.

Запорожский казак должен был быть холостым, потому что семейные узы – это якорь, причем занесенный илом, так что при такой привязке невозможно быть полноценным воином, который обязан думать только о своих товарищах, о чести и славе, и ни о чем другом.

Если пришедший на Сечь был женатым, он должен был, во-первых, умолчать об этом и, во-вторых, как можно скорее забыть, как должен был он забыть о других обстоятельствах своего прошлого.


КСТАТИ:

«Свободу нельзя симулировать!»

Станислав Ежи Лец

Впрочем, каждый казак-запорожец имел право покинуть Сечь когда ему заблагорассудится и избрать себе какой угодно образ жизни, но в этом случае он лишался права голоса при обсуждении насущных проблем Сечи (если возвращался) и, соответственно, рыцарских привилегий.

Существовал категорический запрет на посещение Сечи женщинами. Этот запрет был одним из самых жестких, и нарушителей его ждала немедленная казнь. Поступок нарушителя расценивался как предательство, как попытка подорвать обороноспособность военного лагеря. Кроме того, согласно поверию, Сечь ожидала погибель, если на ее землю ступит нога женщины.


КСТАТИ:

«И нашел я, что горше смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею».

Экклезиаст. Глава 7:26

Еще одно ограничительное требование заключалось в том, что прибывший на Сечь мог быть кем угодно, но только не крестьянином.

В силу обстоятельств это требование со временем было упразднено, но на этапе становления Сечи оно было непреложным. И дело тут вовсе не в сословных предрассудках, а в том, что крестьянское хозяйство – это тоже якорь, причем, еще более занесенный илом, чем просто семейные связи.

Конечно, запорожский конгломерат состоял из очень и очень разных по характеру и наклонностям людей, но крайне экстремальная жизнь в сочетании с жесточайшей дисциплиной надежно отсеивала слабых духом и порочных людей. Вследствие этого идея равноправия, которая в других сообществах неизменно приводит к доминированию недостойных над достойными, то есть к гибели такого сообщества, в условиях Сечи не имела таких последствий.

По крайней мере, в первые десятилетия истории Войска Запорожского там не было социальных, имущественных или каких-либо иных контрастов. Это были люди далеко не бедные, одетые в шелка и бархат (совсем не как на картине И. Репина «Запорожцы»), владеющие весьма дорогим оружием, ценность которого, между прочим, была своеобразным индикатором воинской доблести. Бедность была пороком, укорачивающем жизнь.

Пороком считалась и неуемная страсть к алкоголю. Одно дело, если мужчина любит выпить, и совсем иное – если он не может не выпить. В перерывах между походами на Сечи царил пьяный разгул, но он прекращался сразу же после объявления подготовки к очередной операции. В походе категорически запрещалось употребление алкоголя. Нарушители этого запрета приравнивались к предателям со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Запорожцы предпринимали наряду с ближними походами в Крым и достаточно дальние – в Турцию и другие страны Черноморского бассейна, откуда они возвращались далеко не все, но с богатыми трофеями, которые могли бы позволить наслаждаться годы и годы безмятежной жизнью, но проходило совсем немного времени, и объявлялся новый поход, в который они шли с радостью и надеждой…


КСТАТИ:

«Что делает героическим? Одновременно идти навстречу своему величайшему страданию и своей великой надежде».

Фридрих Ницше

И они шли.

Шел основатель Запорожской Сечи князь Вишневецкий-Байда, мужественно принявший мучительную смерть в турецком плену.

Шел гетман Самойло Кошка, проживший 26 лет во вражеской неволе, а затем снова возглавивший Войско.

Гетман Иван Свирговский, который повел своих казаков на помощь молдавскому господарю, чтобы помочь ему освободиться от турецкого ига. Не успели они построить свои войска на берегу Днестра, как оказались прижатыми к воде турецкой армией, вдесятеро превышающей их совместные силы. Молдавский господарь предложил Свирговскому увести своих казаков за Днестр, чтобы молдаване прикрыли их отступление, но гетман гордо отказался от этого спасительного предложения, и они приняли геройскую смерть…


И. Крислач. Сеча

Гетман Богдан Ружинский (Богданко) – гроза крымских татар и союзник Ивана Грозного в деле защиты от набегов кочевников южных земель Московщины…

Исходя из территориального статуса, запорожцы считались польскими подданными, но это не мешало им проводить совершенно самостоятельную внешнюю политику и вступать в любые международные контакты по своему усмотрению. Польское правительство вначале старалось не замечать растущее могущество казацкой республики, но когда это могущество стало фактором влияния на реалии европейского бытия, правительство заволновалось, и от волнения начало предпринимать и запоздалые, и неуклюжие попытки затолкать в бутылку вырвавшегося оттуда джинна.

Дело осложнялось еще и тем, что в Польше (Речи Посполитой) к тому времени сформировалась модель государственного устройства, которую можно было бы назвать аристократической республикой, где шляхта выбирала, вернее, нанимала короля, который был весьма ограничен в своих правах и действиях, будучи скорее символом, чем реально функционирующим монархом.

Польская шляхта была настолько увлечена отправлением своего коллективного деспотизма и при этом, как всякий коллективный деспот, была настолько кичливой и настолько уверенной в собственной непогрешимости, что это не могло не привести к фатальным просчетам как во внутренней, так и во внешней политике.

В 1590 году был созван сейм Речи Посполитой, на котором основным вопросом был запорожский. Прежде всего чванливых шляхтичей оскорбляло то, что запорожцы считались хоть и не родовой, но все же шляхтой, а следовательно… Собственно, что – «следовательно»? Какие права и привилегии польской шляхты от этого страдали? Принцип, и не более того, но как дорого этот самый принцип обошелся в обозримом будущем!

На сейме было принято решение о «наведении должного порядка» в Запорожской Сечи, что послужило ключом зажигания всех последующих событий, которые можно охарактеризовать исключительно как разрушительно-гибельные.

Ответом на это решение сейма было решение военного совета Запорожской Сечи оказать вооруженное сопротивление тем, кто придет «наводить должный порядок».

Польский коронный гетман не решился приближаться со своим войском к Сечи, но зато отыгрался на городовых казаках и крестьянах, которым отныне было запрещено по собственной инициативе менять место проживания.

Это вызвало негативную реакцию запорожцев, которые к этому времени ввиду значительных потерь личного состава вынуждены были снять запрет на прием крестьян в число войскового товарищества.

Крестьянская часть запорожцев потребовала силовой реакции на действия коронного гетмана, но большинство сечевиков категорически отказалось предпринимать какие-либо боевые действия против вооруженных сил своей же державы, тем более, что в данном случае коронный гетман не посягает на права и вольности Войска Запорожского.

Здесь нужно кое-что заметить по поводу стереотипа, согласно которому казак – благородный защитник народных низов, носитель справедливости для сирых и убогих. Казаки всегда, во все времена служили державе, охраняя ее пределы, но они никогда не принимали участия во внутренних конфликтах социальной пирамиды, никогда не служили народу в смысле насильственного перераспределения благ, никогда не смешивались с ним, потому что в этом случае они не смогли бы выполнять свои специфические задачи. Мало того, на Дону в совсем недавнее время выписывали паспорта с записью «казак» в графе «национальность».

То есть, казаки не могут быть вызволителями какой-то части населения, не нашедшей общего языка с другой частью населения. Казак и повстанец, казак и революционер – «две вещи несовместные».

А тогда, в 1590 году, впервые произошел раскол на Сечи, когда часть казаков проявила явно антиказацкие настроения, призвав к вмешательству во внутренние дела державы. Эта часть была немногочисленной, но, тем не менее, избрав своим напольным гетманом Криштофа Косинского, украинского шляхтича, отличавшегося некоторым прекраснодушием, выступила в поход против тех, кого считала обидчиками народа. Они успели разгромить несколько замков польской шляхты, прежде чем были окружены и разбиты войсками коронного гетмана.

Побежденный Косинский дал слово чести, что вернется на Сечь и не будет впредь устраивать разборок внутри страны. На Сечь-то он вернулся, но ненадолго. Вскоре, собрав ватагу «народных мстителей», он снова двинулся в поход по Украине, но был выслежен и убит в ходе спровоцированной пьяной драки в корчме.

А тут началась нашествие турок на Австрию, и запорожцы, хорошо понимая, какую опасность таит в себе мусульманская военная экспансия, заявили австрийскому правительству о своей готовности выступить на защиту христианской страны.

Нужно отметить, что, в отличие от многих и многих европейских монархов, запорожцы в своей военной политике не делали различий между, предположим, католической Польшей или кальвинистской Австрией. Речь шла лишь о христианском мире и мире ему враждебном – мусульманском, все же остальное не имело особого значения.

И вот тут-то на арену выходит довольно одиозная фигура, о которой можно было бы вообще не вспоминать, если бы она не фигурировала во всех популярных исторических изданиях чуть ли не как символ казацкой чести и доблести, коварно преданный приспешниками польских магнатов.

Речь идет о Северине Наливайко.

Неглупый и достаточно образованный человек, сотник в войске князя Константина Острожского, он принимал участие в разгроме отрядов Косинского, а затем, узнав о намерениях Войска Запорожского оказать помощь Австрии в отражении турецкой агрессии, Наливайко решил загладить свою вину перед запорожцами за смерть Косинского тем, что, собрав большой отряд вольных воинов, самостоятельно напал на турецкий арьергард и изрядно пощипал его, захватив богатые трофеи.

Он прислал на Сечь 1000 лошадей и письменное извинение в некорректном поведении, которое заканчивалось предложением совместной борьбы с турками и татарами.

Запорожцы, поколебавшись, все-таки приняли предложение и осуществили совместно с ним операцию против турок в Молдавии. Вот здесь, пожалуй, и заканчивается героическая тема в биографии Наливайко.

После молдавской операции запорожцы вернулись на Сечь, а вот Наливайко со своими людьми отправился грабить Полесье, Волынь и Белую Русь. Объектами его грабежей были названы польские магнаты, но грабил он целые города, не очень-то вдаваясь в подробности, кто магнат, а кто нет…

Тот период характеризовался массовым переходом украинской шляхты в лоно униатской Церкви, объединяющей католическую и православную ветви христианства.

Крестьяне обвинили шляхту в предательстве национальных интересов (!), а тут как раз подвернулся случай и посчитаться с этими благополучными «предателями народных интересов», как любят выражаться авторы учебников. Наливайко мотивировал свои разбойничьи рейды желанием отомстить угнетателям, так что у него не было недостатка в желающих реализовать то же самое желание. Очень скоро крестьянское восстание охватило значительную часть Украины и Белой Руси.

Сначала восставшие успешно отражали натиск королевских войск, но когда прибыли подкрепления из Варшавы и Кракова, Наливайко вынужден был отступить к порогам Днепра.

И обратился он к Войску Запорожскому за помощью, мотивируя свое обращение благородным стремлением защитить православную веру от угнетателей.

К тому времени на Сечи уже пребывало достаточно много людей, чуждых рыцарскому духу, а лишь желающих отомстить кому-либо за нанесенные им обиды или попросту улучшить свое материальное положение, используя для этого Войско Запорожское лишь в качестве средства достижения своих мелочных целей.

Таких людей набиралось уже столько, что при голосовании они могли составить серьезный противовес рыцарству. И вот когда на общем совете обсуждалось обращение Наливайко, голоса тех, которые резонно замечали, что Войску Запорожскому не пристало вмешиваться во внутренние дела государства и тем более разбойничать на его территории, попросту потонули в яростных призывах к «борьбе за спасение веры предков» и т.п. И двинулось Войско на соединение с повстанцами Наливайко…

В итоге, после целого ряда кровопролитных сражений, они вынуждены были занять оборонительную позицию, будучи плотно окружены королевскими войсками. И вот тут-то противоречия между запорожцами и повстанцами проявились во всей возможной неприглядности, когда, например, повстанцы потребовали, чтобы обороной лагеря командовал не напольный гетман запорожцев, а непременно Северин Наливайко. Запорожцы начали возражать. В кровавой стычке был убит напольный гетман. В отместку запорожцы связали Наливайко и выдали его осаждающим.

Такая вот негероическая история.


КСТАТИ:

«Многие из тех, кто рвался в светочи, повисли на фонарях».

Станислав Ежи Лец

А далее на сцену, где основной диалог вели Речь Посполитая и Запорожская Сечь, выходит третий персонаж – Московия. После смерти Ивана Грозного, фактически изолировавшего страну от окружающего мира, начался процесс, весьма напоминающий тот, который происходит с конечностью человеческого тела, туго перетянутой жгутом более допустимого времени…

После смерти сына Грозного, царя Федора Ивановича (1598 год), начался период истории Российского государства, получивший название «Смутное время», когда центральная власть сама собой распалась, а на так называемое свято место, которое пусто не бывает, начали карабкаться все, кому не лень.

С 1598-го по 1605 год страной правил первый министр царя Федора, боярин татарского рода Борис Годунов (ок. 1552—1605 гг.). Его попытки восстановить сильную власть были достаточно решительными, но малоэффективными на фоне тотальной нестабильности и вялотекущей войны всех против всех в государстве, где трон расценивался как предмет, который плохо лежит.

А тут началась Ливонская война (очередная) между Польшей и Швецией, которая вторглась в Ливонию и захватила значительную часть ее территории. Польское правительство обратилось за помощью к запорожцам, но те ответили, что и пальцем не пошевелят в пользу правительства, которое так и не отменило решение сейма относительно «непорядков на Сечи» и репрессивных мер против казачества.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю