355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Гитин » Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2 » Текст книги (страница 17)
Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 2"


Автор книги: Валерий Гитин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)

Но вот однажды случилось непредвиденное. Во время смотра Преображенского полка Аракчеев, недовольный выправкой нескольких унтер-офицеров, побил их тростью, а подполковника Лена обложил перед строем площадной бранью. Подполковник, возвратившись домой, написал Аракчееву письмо обвинительного содержания и застрелился.

Разгневанный император отправил Аракчеева сначала в отпуск по болезни, а потом – в отставку. Через полгода он был возвращен на службу, но в октябре следующего 1799 года снова отправлен в отставку.

Звезда Аракчеева вновь засияла на имперском небосклоне уже в 1807 году, при Александре Первом, а пока, в 1799 году, он из грозного «всей России притеснителя» стал обыкновенным штатским лицом. При всех его изъянах, он проявлял совершенно искреннюю, неподкупную и непоколебимую преданность Павлу, будучи, пожалуй, единственным человеком такого рода в его окружении. Отставка Аракчеева имела для Павла роковые последствия.

Пост Петербургского военного губернатора занял генерал фон дер Пален, человек взвешенный, умный, расчетливый и жестокий, но не по-аракчеевски, а гораздо страшнее – от души, холодной и не знающей сострадания.

Он-то и стал во главе заговора против Павла, заговора, который давно уже зрел, вовлекая в свою орбиту все новых и новых людей, включая Александра, сына императора и наследника престола.

Когда Екатерина готовила его к роли императора, – в обход Павла, – Александр отчаянно сопротивлялся, даже угрожал сбежать в Америку, но теперь занял прямо противоположную позицию, сгорая от желания «спасти Россию». Хороший предлог…

А пока наблюдалось ужасающее всю остальную Европу сближение Павла и Наполеона, грозившее далеко идущими последствиями. В их совместных планах присутствовало и изгнание из Индии англичан. Нетерпеливый Павел, загоревшись этой идеей, приказал доставить в его кабинет из каземата Петропавловской крепости казачьего атамана Матвея Ивановича Платова, сидевшего там уже полгода по причине никому не известной.

– Вы знаете дорогу в Индию? – спросил Платова император. Атаман в первое мгновение опешил, а затем сообразил, что

в случае отрицательного ответа отправится туда, откуда привезен, и ответил как можно более уверенно:

– До последней ухабины, Ваше Императорское Величество!

Он была немедленно отправлен на Дон, и вскоре 22 500 казаков Всевеликого Войска Донского двинулись в поход навстречу восходящему Солнцу.

Но шли они очень недолго…

Получив анонимный донос о готовящемся заговоре и список заговорщиков, Павел вызвал к себе военного губернатора Петербурга.

– Изменник! – заорал он. – Повешу!

– За что, государь?

– За что? Вот вещественное доказательство!

И Павел швырнул на стол список заговорщиков.

– Все правильно, – невозмутимо проговорил Пален, пробежав глазами список. – Но у Вашего Величества нет причин для беспокойства. Если во главе заговора стоит военный губернатор Петербурга, значит, все будет в полном порядке.

– В каком-таком порядке?!

– Ваше Величество, – все так же невозмутимо проговорил Пален, – я состою в заговоре, чтобы выведать планы заговорщиков и управлять ими.

Чтобы окончательно успокоить Павла, он попросил у него ордер на арест наследника престола. Павел подписал ордер, правда, не проставив даты.

А Пален, выйдя из кабинета императора, направился в апартаменты Александра, показал ему ордер и потребовал ускорить переворот.

И вот 11 марта 1801 года после ужина, на котором присутствовали сыновья императора, Александр и Константин, когда Павел отправился в свои покои, предварительно распорядившись вызвать Аракчеева из его имения в Петербург, группа заговорщиков, убив одного из камер-гусаров и камер-лакея, ворвалась в его спальню…

Потом они утверждали, что не собирались убивать императора, что их целью было только заставить его подписать отречение от престола, но в подобные утверждения верят только уж очень наивные люди. Когда грабитель произносит: «Кошелек или жизнь!», он в равной мере жаждет отобрать у своей жертвы и то, и другое, а зачастую «другое» даже более, чем «то». Что поделать, таков человек в большинстве своем, если можно так выразиться.

Да, они сначала потребовали у Павла отречения, а затем… Они, эти блестящие придворные господа, убивали его долго и в то же время суетливо, как перепуганные собственной решимостью полупьяные лакеи, явно напоминающие членов ГКЧП, устроивших жалкое подобие государственного переворота в Москве 19 августа 1991 года.

Но тем, которые действовали вечером 11 марта 1801 года, в итоге все удалось: Павел был умерщвлен в результате удушения шарфом и многочисленных ударов носками хорошо начищенных сапог. Лакеи – они и есть лакеи, даже в камергерских мундирах. Главное ведь не происхождение, а душа…

Так в лице Павла погибла эпоха абсолютизма в России. Правда, на восемь лет позже, чем во Франции, казнившей своего Людовика XVI, но… что уж тут поделать, Россия всегда отставала в области нововведений, зато потом, в 17 году следующего столетия, она взяла реванш, да такой, что все страшилки французского производства оказались на поверку просто детским лепетом…

А короли, вопреки популярной песенке, утверждающей, будто они «все могут», к началу XIX века продемонстрировали свою крайнюю уязвимость, когда их начали воспринимать сквозь призму разума, а не слепой веры.


КСТАТИ:

«Вера и знания – это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая».

Артур Шопенгауэр

Маяки Просвещения

Советская пропаганда часто использовала слово «маяк» для обозначения какого-либо примера, достойного подражания. Так, СССР был «путеводным маяком для передового человечества», а какой-нибудь искусственно выращенный «герой труда» был «маяком» для участников социалистического соревнования, ставших на трудовую вахту в честь исторического… У них все было непременно «историческим» – и съезды партии, и стройки каналов, которые либо основательно убивали экологию, либо, и это в лучшем случае, благополучно пересыхали, и так называемые «битвы за урожай», в результате которых все же закупали зерно в Канаде… Да ладно, не о них сейчас речь, просто слово уж больно сигнальное – «маяк».

Так вот, если мало-мальски вникнуть в суть, то станет очевидно, что держать курс прямо на маяк никак нельзя, ибо он стоит либо на острове, либо на скалистом берегу, а нужно его обойти, и чем подальше, тем, наверное, лучше.

Мыслители эпохи Просвещения схожи с маяками. Свет, который они излучали, и продолжают излучать до сих пор, скорее предупреждает об опасности сесть на мель, чем призывает стремиться к нему подобно обезумевшему от жажды света мотыльку. Они, мыслители той эпохи, сочли своим долгом излучать свет знаний и независимых суждений, не взяв на себя труд пораскинуть мозгами относительно того, не станет ли этот свет для кого-то излишне возбуждающим, для кого-то – ложным, а для кого-то попросту губительным.

Но вот об этом они как-то не задумывались, разбрасывая направо и налево семена того просвещения, которое они считали панацеей от всех социальных болезней, забывая о том, что значительной части социума требуется вовсе не знание, а слепая вера, а вот знание делает этих людей либо глубоко несчастными, либо самодовольно преступными.

Знание – сила, а если сила есть, ума не надо.

Но при этом, как заметил философ эпохи Просвещения Бенедикт Спиноза, (1632—1677 гг.), «невежество не есть аргумент».

Как часто мы слышим в ответ на призыв следовать элементарным нормам человеческого общежития самодовольно-насмешливую фразу: «Не знаем такого! В университетах не учились!» Конечно, не всем требуется учиться в университете для того, чтобы стать достойным членом общества. Хороший токарь может не оканчивать университет, как и хороший кузнец или хороший фермер, то есть мастера своего дела, которое приносит им почет и уважение общества, а вот люмпен-пролетарий – другое дело: он не захотел быть ни умелым, ни квалифицированным, ни образованным, а посему должен занимать свое место и оттуда низко кланяться мастерам и ученым. Это никак не порок – не иметь университетского образования, но вот гордиться этим – порочно.


КСТАТИ:

«Люди неизвиняемы перед лицом Бога только по той причине, что они находятся во власти самого Бога, подобно тому, как глина находится во власти горшечника, который из одной и той же массы делает различные сосуды – один для почетного, другие для низкого употребления».

Бенедикт Спиноза

Деяния же самого человека гораздо менее значительны, чем это кажется ему, охваченному эйфорией самовозвеличивания и порочной идеей богоравности. Как не без сарказма заметил знаменитый французский мыслитель той эпохи Жан де Лабрюйер (1645—1696 гг.), человек от природы лжив, а вот истина проста и обнажена, но человека она не устраивает: ему подавай только то, что он создал сам, – небылицы и басни.


КСТАТИ:

«О, тщеславный и самонадеянный человек! Сумей создать хотя бы того червяка, которого ты попираешь ногой и презираешь».

Жан де Лабрюйер

Лабрюйер – скромный библиотекарь в доме принца Конде, написавший бестселлер того времени – «Характеры и нравы нынешнего века», за что в 1693 году был избран членом Французской Академии.

Он был, несомненно, очень смелым человеком, если в период апогея царствования Людовика XIV, с его безумной роскошью и слепящей мишурой, написал такие строки: «Монарх, окруженный роскошью, – это пастух в одежде, усыпанной золотом и каменьями, с золотым посохом в руке, с овчаркой в золотом ошейнике, на парчовой ли шелковой сворке. Какая польза стаду от этого золота? Разве оно защищает его от волков?»

Слова, что были написаны по конкретному поводу и в определенное время, в следующем веке обретут силу грозного обвинительного заключения со всеми вытекающими отсюда последствиями, которых никак не мог предугадать Лабрюйер, умерший задолго до того, как фразы философов обрели печальную способность иметь кровавые последствия.

А вот такие его слова, пережившие века, не вызвали никаких печальных последствий, если, конечно, не считать таковыми нервный тик и массовый энурез у феминисток: «На ученую женщину мы смотрим как на драгоценную шпагу: она тщательно отделана, искусно отполирована, покрыта тонкой гравировкой. Это стенное украшение показывают знатокам, но его не берут с собой ни на войну, ни на охоту, ибо оно так же не годится в дело, как манежная лошадь, даже отлично выезженная».

Хорошо сказано, ни добавить, ни убавить!


КСТАТИ:

«Ум всех людей, вместе взятых, не поможет тому, у кого нет своего: слепому ни к чему чужая зоркость».

Жан де Лабрюйер

Приятно все-таки осознавать, что есть на свете что-то, чего нельзя ни отнять, ни купить, ни выспросить у его законного владельца…


Обладатель блестящего и насмешливого ума, английский философ Антони Эшли Купер Шефтсбери (1671—1713 гг.), граф, лорд, мыслитель-моралист, тот, который ввел в философский лексикон понятие «здравый смысл», как-то заметил со свойственной ему иронией: «Все превосходно, все заслуживает любви, все радует и веселит – абсолютно все, кроме человека и его жизненных обстоятельств, которые представляются не столь совершенными».

Однажды, в ходе неспешного вечернего разговора у камина, Шефтсбери обсуждал со своим гостем вопросы, касающиеся религии. Оба пришли к выводу, что, несмотря на невежество народа и алчность священников, то есть на причины религиозной разобщенности, у всех умных людей существует одна религия.

Когда присутствующая в гостиной леди спросила, скрывая тревогу, что это за религия, лорд Шефтсбери ответил с тонкой улыбкой: «Мадам, умные люди никогда этого не произносят».

Потрясающая своей простотой истина. Действительно, всех действительно умных людей нашей небольшой планеты объединяет одна религия, вернее, вера в нечто недоступное пониманию, но сотворившее все сущее, вера в справедливость Его и мудрость, в вечность и нетленность. А неумные, подстрекаемые своими алчными попами, убивают друг друга из-за того, что один крестится слева направо, другой – справа налево, а третий – молится Аллаху…

Но умные люди всегда в подавленном меньшинстве, так что прав был лорд Шефтсбери, заметив, что они никогда не произносят того, что царапает ороговевшие стереотипы большинства…


КСТАТИ:

«Я принял за правило все говорить не иначе как скрыто или изящно с насмешкой над самим собой, или же косвенно, в форме „мыслей о разном“.

Антони Эшли Купер Шефтсбери

Разумно, однако далеко не всем понятно.

А, может быть, именно так и надо?

Скорее всего, если вспомнить Библию, свиней и жемчуг.


КСТАТИ:

«И свиньи порой, глядя на пастуха, презрительно хрюкают: „Свинопас!“

Станислав Ежи Лец

Особенности подобных взаимоотношений были предметом мучительных размышлений великого французского философа Шарля де Монтескье (Шарля-Луи-Секонда, барона де ла Бред), жившего в период с 1689 по 1755 гг.

Он написал множество подлинных бестселлеров, самый известный из которых, – «О духе законов», – сразу после выхода в свет занял достойное место в печально известном «Индексе запрещенных книг». Плохие книги в этот «Индекс», как известно, никогда не попадали…


АРГУМЕНТЫ:

«Народ назначил государя в силу договора, и этот договор должен исполняться: государь представляет народ только так, как угодно народу. К тому же, неверно, чтобы уполномоченный имел столько же власти, сколько уполномочивший, и не зависел бы от него».

«Как для республики нужна добродетель, а для монархии честь, так для деспотического правления нужен страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была бы для него опасна».

«Если судебная власть соединена с исполнительной, то судья получает возможность стать угнетателем».

Шарль де Монтескье. «О духе законов».

А еще этот человек является бесспорным автором крылатой фразы «Буря в стакане воды». Он всегда выражался кратко, точно и однозначно, считая, что лишь «недостающую глубину мысли компенсируют ее длиной».


Но если мысли Монтескье по принципу своего воздействия можно сравнить с остро отточенной шпагой, то мысли его современника, которого называли символом эпохи, сыграли роль гранаты, взорвавшейся в пороховом погребе, ни больше, ни меньше. Речь идет о великом французском философе, драматурге и поэте Франсуа-Мари Аруэ, больше известным под именем Вольтер (1694—1778 гг.).

Он начал с язвительных эпиграмм, героями которых стали сильные мира сего, вследствие чего одиннадцать месяцев провел в Бастилии, где сочинил трагедию «Эдип» и поэму «Генриада». Так как ему по приговору суда было запрещено пользоваться в камере чернилами и бумагой, он заучил свои сочинения наизусть и зафиксировал их на бумаге лишь по выходе на свободу.

«Эдип» принес Вольтеру громкую славу, с которой, собственно, и берет начало его всемирная известность.

С 1745 года Вольтер становится придворным историографом Людовика XV, а с 1746 – членом Французской Академии.

Он искренне восхищался Фридрихом Вторым и при их первой встрече называл его не «Ваше Величество», а «Ваше Человечество». Король не остался в долгу: «Если я когда-нибудь прибуду во Францию, первое, что я спрошу, будет: „Где господин Вольтер?“ Ни король, ни двор, ни Париж, ни Версаль, ни женщины, ни развлечения не будут интересовать меня. Только вы».

Фридрих настойчиво приглашал Вольтера пожить при его дворе, не скупясь на самые цветистые выражения: «Вы подобны белому слону, из-за обладания которым ведут войны персидский шах и Великий Могол; тот, кто его получит в конце концов, увеличивает свои титулы указанием того, чем он владеет. Когда Вы приедете сюда, то увидите в начале моих титулов следующее: „Фридрих, Божьей милостью король Прусский, курфюрст Бранденбургский, владелец Вольтера“.

С 1751 по 1753 гг. Вольтер пользуется гостеприимством Фридриха Великого, который буквально осыпал его почестями, наградами и прочими выражениями своего расположения. Однако Вольтер стал довольно скоро тяготиться своим статусом экзотической птицы в золотой клетке, да и прославленный король-полководец также чувствовал себя весьма дискомфортно рядом с великим мудрецом, который не мог, да и не хотел скрывать своего отношения к деспотии, закамуфлированной под просвещенную монархию.

И снова скитания, снова конфликты с сильными мира сего и опасные последствия этих конфликтов…

Нужно заметить, что он был несдержан на язык, а это весьма опасное качество в сочетании с болезненным чувством справедливости. С другой стороны, не обладая опасными качествами, не станешь кумиром миллионов…


КСТАТИ:

«Не бойтесь высмеивать суеверия, друзья мои. Я не знаю лучшего способа убить суеверие, чем выставление его в смешном виде. Что сделалось смешным, не может быть опасным».

Вольтер

Он не просто высмеивал суеверия, он давал им бой, яростный, беспощадный и напрочь исключающий мирные соглашения.

1762 год. Суд города Тулузы – по требованию местной общественности – рассмотрел дело семидесятидвухлетнего протестанта Каласа, обвиненного в убийстве собственного сына.

Поводом к убийству якобы послужило решение двадцатисемилетнего молодого человека принять католичество. Рассматривая это дело, суд почему-то (!) не принял во внимание таких очевидных обстоятельств, как необычайную физическую силу покойного, его сумасшествие и неоднократные попытки покончить жизнь самоубийством, что он и сделал в данном случае. Щуплый и больной старик – его отец – практически никак не мог повесить этого молодого и сильного (как все сумасшедшие) человека.

Да, если объективно, то все так, однако Калас был протестантом, и «доброжелательные» соседи не раз слышали, как он пренебрежительно отзывался о католической мессе, поэтому его судьба была предопределена, и суд превратился в пустую формальность. Старик был колесован на городской площади, а остальных его детей сослали на галеры.

В этом деле не было ничего необычного для того времени, и затерялось бы оно в длинном списке подобных дел, наглядно подтверждающих гуманизм христианской (как, впрочем, и всякой иной) религии, если бы не Вольтер, который был так потрясен случившимся, что запретил себе улыбаться до тех пор, пока невинная жертва религиозного фанатизма и судебного произвола не будет реабилитирована, а дети Каласа не будут возвращены с галер.

Он не улыбался ровно три года, пока вследствие его титанических усилий Парижский парламент не отменил преступный приговор Тулузского суда.

Ненависть Вольтера к католицизму со временем переросла в ненависть к религии вообще. К религии как к социальному институту, но не к вере во всемогущего Творца. Это очень важно. Церковники ведь из кожи вон лезут, чтобы вбить в массовую голову осознание идентичности своей религии и веры любого нормального человека в непознанную основу Мирозданья. Так же, как чиновники веками вбивают в массовое сознание идентичность понятий «родина» и «держава». Мотив один и тот же – корысть.

Вольтер вел обширную переписку. Его послания друзьям, да и вообще всем, кого он искренне уважал, неизменно касались Церкви и «растления ею духовной жизни общества», после чего он писал одну и ту же фразу: «Раздавите гадину!»

Вершиной его антиклерикализма стал «карманный философский словарь», изданный в 1764 году и ставший знаменитым бестселлером. Напрасно один из церковных графоманов, некий аббат Шодон тужился, сочиняя противовес вольтеровскому шедевру – «Анти-философский словарь». Напрасно. Чтобы противостоять Вольтеру, нужно быть каким-нибудь Анти-Вольтером, но не каким-то истекающим злобой попом.

Этот аббат написал в итоге: «Из всех сочинений, которые извергла на свет ярость безбожия, нет ни одного, отмеченного более мрачными чертами, чем „Философский словарь“… Его все читают, все его цитируют – военные, магистры, женщины, аббаты; эта чаша, из которой все состояния и все возрасты отравляются ядом безбожия…»

Не безбожия, малоуважаемый, а внутренней свободы, независимости от ваших мертвящих догм и стереотипов. Впрочем, вам этого не понять…

А девятнадцатилетний де ла Бар был в 1766 году казнен по обвинению в безбожии, и главной уликой послужил найденный у него «Философский словарь» Вольтера.


КСТАТИ:

«Суеверие – самый страшный враг человеческого рода»

«Растет новое поколение, которое ненавидит фанатизм. Наступит день, когда у руководства встанут философы. Грядет царство разума».

Вольтер

Как бы не так, безмерно уважаемый господин Вольтер! Как бы не так. Вам очень повезло не дожить до кровавого и совершенно безмозглого хаоса, называемого Французской революцией, иначе бы ее вожди припомнили одну из самых знаменитых Ваших фраз: «Если чернь принимается рассуждать – все погибло!» И натравили бы на Вас эту самую чернь, которая бы решительно потребовала казни «врага народа» (этот термин возник гораздо раньше, но тогда вот засиял с новой силой), а глас народа – это… Понятно. Так что Вам повезло…

А сколько появится желающих извратить Ваше понятие «царства разума»!

Помнится, в бытность заведующим кафедрой, идя по коридору, я услышал за полуотворенной дверью одной из аудиторий бодрый голос своего коллеги, утверждающего, что «Вольтер был провидцем, особым чутьем ощущавшим неизбежность такого исторического события, как Великая Октябрьская Социалистическая Революция, то самое „царство разума“, о котором…»

Когда этот мой коллега после лекции вернулся в помещение кафедры, я пригласил его в свой кабинет и как можно более доброжелательно заметил, что Вольтер, судя по его произведениям, никак не мог отождествлять пролетарскую революцию с идеальным «царством разума», ну никак…

Коллега в ответ слегка покачал головой, а затем спросил, что я усматриваю такого уж неразумного в Октябрьской революции, если столь уверенно противопоставляю ее вольтеровскому «царству разума».

И тут я сорвался, каюсь. Я сказал ему, что Вольтер действительно великий провидец, если за два с половиной столетия разглядел феномен рассуждающей черни.

Ровно через 24 часа в дверь моего кабинета постучался Костя Д. бывший студент, а затем офицер КГБ. Войдя, он приложил палец к губам, сел на гостевой стул и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги, при этом живо расспрашивая о здоровье, житье-бытье и пр. Приняв правила игры, я обстоятельно отвечал на его вопросы, одновременно читая написанное. Там была изложена вчерашняя беседа с коллегой относительно Вольтера, причем, от первого лица, не таясь и не прячась за псевдонимами, с анализом моего политического кредо и выводами относительно невозможности дальнейшего использования меня в качестве заведующего кафедрой истории.

«Использования»… Емкая фраза, ничего не скажешь.

Прощаясь, Костя кивнул на дверь. Я вызвался его проводить. В коридоре он сказал, что до сего времени в моем кабинете не устанавливали «жучков», но после этого письма – вполне могли сделать это прошлой ночью.

– Не берите близко к сердцу, – проговорил он на прощанье. – И ни в коем случае не подавайте вида… Все образуется…

Через некоторое время все действительно образовалось. Одна студентка, дочь крупного функционера, пожаловалась папе на сексуальные домогательства со стороны этого моего коллеги, и он во мгновение ока был переведен в какую-то комиссию по охране памятников, причем, на довольно-таки теплое место. Коммунист, как-никак…

За всем этим угадывалась сильная и справедливая рука Кости, и я тогда подумал, что и вправду не место красит человека, а наоборот.


КСТАТИ:

«Случайности не существует – все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие».

Вольтер

Что же касается политических убеждений Вольтера, то они более всего тяготели к такому понятию, как «просвещенный абсолютизм» и уж никак не к «народной революции». Вся видимая революционность его характера замыкалась только лишь на борьбе с католической Церковью, да и с Церковью как таковой. А то «вольтерьянство», которое пытались приписать к своему политическому активу социалисты, было в действительности вольнодумством, несовместимым с любой деспотией, и социалистической в том числе. Поэтому не нужно навешивать на Вольтера пролетарско-революционные ярлыки. Он был аристократом духа в полном смысле этого слова.


КСТАТИ:

«Я могу быть не согласным с Вашим мнением, но я отдам жизнь за Ваше право высказывать его».

Вольтер

Он постоянно испытывал сильные перепады между до неправдоподобности громкой славой и жесточайшими гонениями, заставлявшими его жить в тревожном ожидании опасности. И лишь в 1758 году он купил замок Ферне, стоящий неподалеку от швейцарской границы (на всякий случай!), где провел последние 20 лет своей жизни.

В своем замке он развернул бурную просветительскую деятельность. Он вел переписку с сотнями людей самых разных рангов и убеждений. Среди них были и король Фридрих II Великий, и Екатерина II Великая, и польский король Станислав Август Понятовский, и шведский король Густав III, и датский король Христиан VII, и т.д.

Там он написал великое множество научных трудов и художественных произведений, которые в конце 80-х годов XVIII столетия вошли в посмертное 80-томное собрание сочинений.

Вот это след в Истории!


КСТАТИ:

«Нас увещевают: довольствуйтесь тем, что имеете, не желайте ничего лучшего, обуздывайте ваше любопытство, смиряйте ваш беспокойный дух. Это прекрасные поучения, но если бы мы всегда следовали им, до сих пор питались бы желудями и спали под открытым небом».

Вольтер

Что и говорить, небосклон эпохи Просвещения озарен ярчайшим сиянием звезд первой величины, таких как Вольтер, Франклин и Ломоносов – тех, которые действительно имеют право именоваться звездами, в отличие от какой-нибудь современной трехгрошевой шлюшки, манерно мурлыкающей «под фанеру» примитивнейшую мелодию, написанную каким-нибудь полупьяным недоучкой.

Таких вот в наше люмпенское время называют «звездами», оправдывая это тем, что, мол, они «собирают полные стадионы». Во-первых, следует учитывать, кем переполнен такой вот стадион, а во-вторых, не забывать, что в старину публичные казни тоже собирали массовые аудитории. Массовый интерес к чему-либо отнюдь не является свидетельством высокого качества объекта. Скорее напротив…


КСТАТИ:

«Развитие истории сопровождается крайне неблагоприятным явлением: значение масс постоянно возрастает, значение индивидуумов уменьшается».

Джон Стюарт Милль

Возрастает, на мой взгляд, не значение масс, а их сила, основанная на количественном превосходстве. Если на Диогена или Сократа приходилось, скажем, двадцать тысяч частиц общей массы, то на Вольтера – двадцать миллионов. Масса ведь размножается неизмеримо быстрее, чем какой-нибудь там Сократ.


Ж.-Л. Давид. Портрет госпожи Хэмелин

А вот блестящий, неповторимый индивидуум – Бенджамин Франклин  (1706—1790 гг.), американский философ, ученый, политик, изобретатель, почетный член академий многих стран мира, один из авторов Конституции Соединенных Штатов.

Изобретатель громоотвода.

Изобретатель кресла-качалки.

Автор ряда открытий в области электричества.

Тот, кого называли «первым среди цивилизованных американцев».

Автор бессмертного афоризма «Время – деньги».

Его портрет на стодолларовой банкноте является как бы дополнительной гарантией стабильности этого денежного знака.

Неутомимый, великий труженик, с полным правом на то ненавидевший косность и лень, Франклин как-то заметил не без едкого сарказма: «Мастер находить оправдания редко бывает мастером в чем-нибудь еще».

Он с глубочайшим презрением относился к людям, которые бормочут, вяло разводя руками: «Ну… не получилось…».


КСТАТИ:

«Опыт – это дорогая школа, но что поделать, если для дураков нет другой школы».

Бенджамин Франклин

Когда он умер, траур в США продолжался тридцать дней. Имя Бенджамина Франклина включено в список наиболее выдающихся представителей Человечества.

Это к вопросу о том, кого считать звездой. И не стоит говорит: «Ну, это ж когда было…» Критерии человеческого ума или таланта одни и те же во все времена.


КСТАТИ:

«Для причины необходимо одно – чтобы у нее было следствие».

Дэвид Юм

Юм, Ломоносов, Дешан, Вовенарг, Гольбах – вот истинные звезды эпохи, ее разум и ее достоинство, одни из последних мудрецов XVIII века, не успевших опалить крылья души в революционном пламени 1789 года…


Не опалил свои крылья и философ Дени Дидро (1713—1784 гг.), но как много масла заготовил он для этого убийственного огня…

Он успешно оканчивает иезуитский коллеж, получив звание магистра искусств, но отказывается от богословской карьеры и живет в Париже, пробавляясь случайными заработками и ночуя где попало.

В 1743 году, уже в возрасте тридцати лет, он женится на дочери купеческой вдовы и этим как-то поправляет свои материальные дела.

В 1746 году Дидро выпускает свое первое произведение «Философские мысли», приговоренное к публичному сожжению парламентом, признавшим его аморальным и богопротивным.

В 1748 году по заказу некоего Морена, устроителя сексуальных развлечений короля Людовика XV, Дидро пишет эротический роман «Нескромные сокровища».

Вскоре он попадает за решетку по обвинению в религиозном нигилизме, но уже через три месяца выходит на свободу благодаря усилиям каких-то покровителей, видимо, достаточно высокого ранга.

Дидро, прослыв вольнодумцем и борцом за идеи Просвещения, становится частым гостем салона барона Поля-Анри Гольбаха (1723—1789 г.), где собираются такие неординарные люди как философ Гельвеции, академик-математик д'Аламбер, Бенджамин Франклин и др.

Там, в этом салоне, и рождается идея создания «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», которую ввиду ее значимости для Истории назвали «Великой французской энциклопедией». Ее еще называют «Энциклопедия Дидро и д'Аламбера», потому что именно эти два энтузиаста стали не только ее основателями и редакторами, но и ее мятежной душой.

«Энциклопедия» потрясает как широтой охвата самых разных жизненных тем, так и непередаваемой манерой их отражения, где все противоречит господствующим стереотипам и догмам, издевается над ними, выставляет в самом идиотском свете, но настолько тонко и остроумно, что ни один цензор не смог бы предъявить авторам сколько-нибудь аргументированного обвинения.

Это все равно, что разговаривать с умным собеседником в присутствии стукача, полагающего, что он надежно законспирирован. Так полагает, естественно, лишь он один. И при нем, при дубине, можно говорить о чем угодно, но правильно построив фразы и запрятав иронию в той глубине, куда ему не проникнуть.


КСТАТИ:

«До глубокой мысли надо подняться».

Станислав Ежи Лец

К примеру, представив в самом отвратительном свете мусульманский фанатизм, Дидро в своей статье о суевериях ненавязчиво подталкивает читателя к естественному вопросу: «А, собственно, чем этот мусульманский фанатизм хуже родного, католического фанатизма?» И завершает статью словами: «Если читатель будет настолько несправедлив, что смешает католичество с чудовищными суевериями других народов, то мы возлагаем только на него ответственность за всю гнусность его извращенной логики».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю