Текст книги "Пейзанизм"
Автор книги: В. Бирюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
Ну вот, Иване, "народ безмолвствует" – твой выход.
– День добрый, гости дорогие. Простите что не ждали, не встретили. Столы не накрыли, яств не наготовили. Хорошо ли дошли-добиралися? Не замочили ли вас дожди мокрые, не заморозили морозы лютые? А то уж мы ждали-ждали да и соскучились. Говорить будем или сразу вас порубить-порезать? У того вон доброго молодца полный колчан стрел вострых. Как зачнёт стрелять – полный двор вас – битых гостей незваных положит. Кто тут главный? Выходи вперёд.
Полный бред, происходящий от острого ощущения возможной в любой момент катастрофы. Мужики начали ворчать. Ноготок демонстративно крутанул своей секирой и сделал страшную морду. Ивашка постарался не отстать. Смердам с воинами драться...
Вот как описывает хронист появление норманнов в одной из западно-европейских провинций: "стекавшиеся отовсюду многочисленные толпы крестьян вырезались язычниками подобно бессловесному скоту". Это на Западе. А на Востоке... Две тысячи ветеранов-татабов разгромили миллионное ополчение одной из южно-китайских империй. В тот раз берег Янцзы на несколько десятков километров был сплошь покрыт телами зарубленных крестьян.
Конечно, смерды на Руси – не китайцы или немцы. Но против двух вооружённых, бронных, а главное – обученных... Полусотней двоих – затопчут. Но на верхотуре сидит Чарджи. В здешних условиях опытный стрелок с полным колчаном и хорошим луков – аналог мотострелка с автоматом. Половину присутствующих он положит. А вот сможет ли вторая половина "затоптать" – вопрос. И еще: для воина важна победа. Воин идет в бой, предполагая возможность собственной смерти. Он к этой мысли привычен. А крестьянин – нет.
Из толпы высунулся знакомый персонаж: долгомерная утренняя альфа. Видок... Рак речной озлобленный в качестве косметического средства создаёт яркие, незабываемые, хорошо различимые и с трудом излечиваемые...
– Вот этот! Это он нас там...
Здоровый, матёрый мужик, стоявший рядом, смерил альфу взглядом, потом обратился ко мне:
– Ты, что ль, ублюдок Акимовский?
– Я – Иван Акимович. Законный сын Акима Яновича. Отцом своим принятый и признанный. А ты кто?
– Я-то... Эта... А Аким где?
– Я тебя спросил, ты не ответил. Ты на подворье отца моего стоишь, а вежества не знаешь. Имя у тебя есть?
Мужик крутанул головой, явно не желая иметь дела с сопляком. Из-за угла дома появился Аким, поддерживаемый нашим Пауком – Потаном, с одной стороны, и Долбонлавом – с другой. Доман, вероятно, еще лежит. А вот где Яков? А Яков уже при деле: вон на крышу амбара Охрим выбрался. С луком и колчаном. Лучший стрелок из Акимовских "верных". И сам Яков с напарником возле кузни нарисовались. Уже в тигелях и с мечами. Тянем время. За спиной скрипнула дверь – высунулась мордашка Любавы.
– Любава, скажи Николаю – пусть тащит скамью и шубу побогаче. Аким Янович с народом разговаривать будет.
И старшему из "пауков":
– Вели своим от построек отойти, сюда всех собери, к крыльцу.
– Ты, выблядок, еще раз тявкнешь при старших – уши оборву.
– А сельчан своих положить не боишься? Под перекрёстным огнем?
Насчёт "перекрёстного огня" – зря. Он не понял. Но по моему жесту обратил внимание на второго стрелка. И Акима заметил. Бороду – в кулак, пара взглядов исподлобья по сторонам. Дошло. Пока инвалидная команда к крыльцу добирается – "пауки" могут их задавить. Но уйдут только большой кровью. Если уйдут.
Мужик рявкнул, призывно махнул рукой, пошёл общий ропот. "Да мы чё... да мы не чё... а они чё...". Ответ недовольно-обиженный. Исполняется хором селян. Общее свойство мужиков необученных – они собираются в стадо. Это соответствует крестьянскому повседневному опыту оптимального поведения во время конфликтов. Выраженному, в частности, в народной мудрости: "хором и батьку бить легче".
Граф Игнатьев описывает манеру резервистов Сибирского корпуса Российской императорской армии собираться кучками на поле боя во время русско-японской войны. Шрапнель противника собирала в таких неуставных собраниях военнослужащих особо обильный урожай.
У меня тут два профессиональных лучника. По эффективности их вполне можно сравнить с ветеранами-автоматчиками, вооружённых "калашами". Против толпы с дрекольем. У стрелка колчан на три десятка стрел. Что, примерно, соответствует магазину АК. И темп стрельбы на такой дистанции – выстрел в 1-2 секунды. Как при верхнем положении переводчика. Переводчика с одиночных на автоматический и обратно.
Лук – прекрасное оружие. Но – тихое. На охоте, при тайных операциях – преимущество. А вот когда пугать нужно... Диким кабанам даже звука "калаша" не хватает для испуга. Нужно гладкоствольное крупнокалиберное. Помповое там или просто тулка с ижевкой. . Хорошо бы типа "Ремингтона" или нашей "Сайги". Хоть что, но чтоб бабахнуло, а не только убило тихо.
Только туземцы этого не понимают. Для вразумления придётся набить полный двор трупов этих... предков. К счастью – не пришлось. Ещё один демонстрационный выстрел Чарджи в угол конюшни. Прямо перед группой возбуждённых... товарищей крестьян. И демонстративное помахивание Якова мечом. А вот и Охрим положил две стрелы. Одну – в дверь курятника перед носом любителей... белого мяса и бегающих окорочков. Вторую – очень рискованно – прямо в корзину, извлекаемую из погреба. В корзину на спине "паука"-идиота. До центральной группы начало доходить. А тут и Николай с Ольбегом обрисовались. Вытащили лавку на крыльцо, Любава какой-то красной тряпкой застлала. Ритуал подготовки к переговорам. Ещё пару минут ожидали подхода инвалидной группы. Потом долго усаживали Акима Яныча. Он демонстративно стонал, жаловался, милостиво здоровался со знакомыми селянами.
Яков успел без шума перехватить группу грабителей и расхитителей, выбиравшихся их конюшни с упряжью в руках и хомутах на шее. Кажется, внутри кому-то и по сусалам надавали. Группа наших конюхов переместилась к воротам. Ещё не заперты, но просто так тащить краденное не получится. И возле Домны пара наших мужиков образовалась.
Наконец Аким решился приступить к дипломатическим переговорам, запахнулся в шубу, вздохнул и жалостливо произнёс:
– Здорово Хохряк. Ну и чего припёрлись. Сказывайте.
Глава 48
Вождь местных ирокезов начал излагать. Хохряк... Ну и имечко. Вполне соответствует облику. И в части «хряк», и в части «хо». Товарищ Хо с трудноразделимыми от бороды глазками.
Моё место в дипломатическом протоколе – явно не в первом ряду. Убрался с авансценовой ступеньки вглубь крыльца. Выдохнул. И обнаружил в своей руке свёрнутый берестяной свиток. С висюлькой. Называется эта блямба... Печать. Точно. Вислая. Причём, судя по гербу – княжеская. У рюриковичей общего герба нет. Есть основные конструктивные элементы: дву– или три-зубец. С добавлениями для персонализации. Отростки, точки, крестики. Как у китайцев: иероглифов около десяти тысяч, а составляются всего их пяти элементов. Каждый князь на основе общего городит себе своё. Почему эта хрень похожа на систему гербов Боспорского царства... Этого не только я, никто не знает.
А вот конкретна эта висюлька похожа на то, что я видел в Смоленске в Князевом Городище. Какая-то грамотка князя Романа? Или его отца? Точно – надельная грамота.
"Князь Смоленский Ростислав сын Мстиславлев внук Мономахов... бла-бла-бла... сотнику Акиму сыну Янову... где и садиться и брать себе земли на пять вёрст в округе...". Это на столе у Акима было, пока я стол не своротил. "Вышиб дверь и вышел вон". А что под руку попало... – хватательный рефлекс, знаете ли. Это – врождённое. У всех потомков мартышек. Кто не хватался за мамкину шерсть – потомства не оставил.
– А ты, сынок, что скажешь?
Это Аким мне. Что-то я обвинительную речь этого... "паучьего хряка" пропустил. Последнее там было... Что-то насчёт "паяльник". Прижечь меня паяльником? Как в девяностые пытались? А где 220 возьмёте? Как говаривал один мой... знакомый:
– Забить в задний проход паяльник ручкой вперёд.
– А почему ручкой вперёд?
– А чтоб не вытащил.
Не, вру. Опять этот... древне-местно-русско-славянский. "Пояльник" через "о". В смысле "насильник". Именно "насильник", именно через "и", а не, к примеру, "насельник". Ну не знают здесь теорем Шенона. О необходимом расстоянии между информационными пакетами в пространстве используемых кодовых комбинаций. И с помехоустойчивыми кодами не работают. А уж про элементарные контрольные суммы... Из всего множества возможных сочетаний букв и звуков человеческие языки используют в качестве осмысленных слов всего примерно 0.7 процента. Кажется чего проще – выбери такие комбинации букв, чтобы каждое слово было совсем не похоже на другие. Нет, язык человеческий письменный... не формализуется. А уж что говорят – как... солому жуют...
– Кудря Паук здесь есть? Ты этой девке, Пригоде, отец? Как она утром из дома ушла, ты проверял – была целка на месте или нет?
– Чё?! Ты, бля... Ты кому...
– Тебе, Паук Кудря. Твоя девка – тебе и проверять. Вот ты народ собрал – за невинность её девичью мстить. А была она? Точно знаешь?
– Да ты... Да я...
Кудря рванул к крыльцу подымая жердину в руках. И встал. Рожно секиры Ноготка в грудь упёрлось. С другой стороны Ивашко руку с саблей для удара отвёл. Толпа от возмущённо-раздражённого гудения с напиранием перешла сначала к ошарашенному молчанию, потом к скандально-скабрезному подхихикиванию. Такой взгляд на ситуацию оказался для деревенских внове. Учитесь, ребята, пока я живой. Всякие разборки, что в инженерном деле, что в серьёзном криминале начинаются с чёткого фиксирования исходного состояния. Start point – называется.
Сама мысль о необходимости ежеутренней поверки личного состава... по этому критерию... Пусть думают. А пока:
– Домна! Тащи сюда Пригоду.
"А сама-то величава
Выступает будто пава".
Это не про царевну-лебедь, это про нашу повариху. Какой там варикоз с тромбофлебитом... Марш торжествующих хакасцев в исполнении сводного гренадерского... В одной руке – девка, в другой руке – ухват кухонный рогатый. Голова поднята, глаза устремлены, лицо выражает. Сосредоточенность и целеустремлённость. А также полное понимание историчности момента и своего сильно выдающегося места в нем. Ирокезы отваливают с дороги смятенные впечатлением. Не дожидаясь разъяснений и ощущений.
– Вот, люди добрые, Кудрина Пригода. Живая-здоровая, не клятая, не мятая. Одежонка целая, личико белое, ручки-ножки на месте. Сейчас и остальное проверим. Давай её сюда на крыльцо.
Домна... воздвигнулась. Девка собралась, было, заплакать на всякий случай, просто по поводу всенародного собрания. Но мне надо было продолжать выступление. Тем более, что у ворот усадьбы группа "пауков" из наиболее материально-озабоченных и уже имущественно-отягощенных, спорила с Яковом и его людьми. Удержать внимание основной массы селян в этой ситуации означало спасти им жизнь. Всем. И свою – тоже.
– А давайте-ка поглядим-посмотрим, проверим-удостоверимся. Вот Кудря утром девку не проверил – девка ли она, аль нет, а сюда пришёл-прибежал. Что же получается – если она девка, то и дел никаких не было, вины мои клёпанные, одна лжа бесстыдная. А если нет – то нет. Если не девка, то и сказать ничего нельзя. Что, где, когда. А также – кто, с кем и почём – науке не известно. Поглядим-ка люди добрые, чтобы и впредь таких ссор-разговоров промеж нас не было.
По моей команде Домна заставила селянку усесться на ступеньку у ног Акима. Затем опрокинула её на спину прямо головой к его сапогам. А Николай с Потаном задрали ей подол и растянули в разные стороны колени. Наконец, после моего злобного шипения, раздвинули и складочки, предоставив присутствующей во дворе публике особо интимную и столь горячо обсуждаемую часть девкиного тела. Для любования и визуального исследования. Публика заворожённо уставилась в зрелище "красы чудовой".
На каком-то банкете английских лордов один весьма уважаемый член ихней одноимённой палаты как-то провозгласил тост за самую англиканскую церковь. Имея ввиду свой же тост, произнесённый несколько ранее и в чисто мужской компании: "За самое интимное место у женщин". Однако сей британский аристократ не учёл присутствие за столом своей... леди. Которая испортила общее впечатление комментарием:
– Не верьте ему, он был там всего два раза – когда родился и когда женился.
Такое ощущение, что все "пауки" – сплошь английские лорды. Прямо из палаты. Где-то даже "Номер шесть". Никогда в англиканской церкви не бывали. Что, наверное, правда. Это – об англиканской церкви. А и были – так позабыли. Смотрят – как в первый раз. У ворот, тем временем, Яков уже двоих положил мордами в землю. Продолжаем.
– Что ж это народ честной стоит, не подходит? Может кому видно плохо, так подойди-потрогай. Мы тут люди честные, слову своему верные, дела ведём без обману. Ежели кто сомневается – и попробовать дадим.
Вот последнее – уже перебор. Кудря снова взгромоздил свою поленницу над головой. Но тут уж Хохряк остановил:
– Лады. Вижу. (Кудре) Забирай свою... красавицу. (Снова Акиму) Сию вину – прощаем. Взыску не будет. Другая вина есть.
Кудря несколько мгновений моргал. Мои-то сразу девку отпустили, а вот Пригода как-то несколько... задержалась. С приведением своих коленных чашечек в более плотное соприкосновение. Чей-то молодой и задорный голос из толпы выразительно прокомментировал эту, отмеченную широкими народными массами,... неспешность. Кудря ухватил девку за косу и злобно толкнул в толпу. Крепко ухватил – Пригода взвыла. Сестричку приняли в полете ранее упомянутые ею братья. И, судя по повторному взвыванию, обеспечили надёжный захват. Хохряк обернулся на звук, подумал, снова развернулся к крыльцу. И нарвался на радостную ухмылку Акима Яновича:
– Какая такая "другая вина"? Что детишки подрались? Так мой-то сынок из ваших никого не тронул. А если "паучата" твои с раками речными справится не могут, так то твоя вина – худо детишек учишь. Да и не дело честным мужам по детячьим сварам разборки устраивать.
Настроение толпы после демонстрации Пригодиных прелестей изменилось. За исключением первых двух рядов старых и матёрых "пауков", все остальные собрались вокруг Кудриной семейки и оттачивали своё остроумие. Или что у них там взамен. Даже раскрашенный раками альфа возле Хохряка, весь вывернулся назад, пытаясь через головы стоящих разглядеть подробности. Хохряк внимательно оглядел этого своего... соседа.
– Ну положим. А раки с нашей реки взятые?
Я постоянно пытался контролировать общую обстановку на дворе и поэтому увидел, как из-за угла терема показалась физиономия давешнего мужика – затычки дверного проёма. Это был чистый автоматизм:
– А наши мужики битые?
Все посмотрели в ту же сторону. Тут я вспомнил Домана:
– А стадо наше?
– А чего стадо? Цело ваше стадо. Наши присматривают – ваш-то пастух второй сразу лёг как ему по уху...
– Николай, какая вира за мордобой?
Николай возвёл очи в гору, точнее в крышу над крыльцом, и погнал наизусть по "Русской Правде" начиная со статьи 19. Потом перешёл к краже скота в поле. Суммы с трёх гривен снизились до 60 кун, но настроения селянам это не подняло – здесь нет поглощения меньшего наказанием большим. Все суммируется. А по скотинке взыск идет не от краденных голов, а от дурных – с каждого татя. Почему – понятно. Правосудие здесь – функция княжеской власти. Штрафы идут в княжескую казну. Чем больше пойманных злоумышленников, тем эффективнее власть и полнее бюджет. Такое сдельно-прогрессивное правосудие. Шесть десятков злоумышленников укравших хором хотя бы одну овцу или козу... Паучью весь можно будет закрывать на переучёт. Настроение собрания снова переменилось – закон законом, но бьют-то не по "Правде", а по морде. По нашей. Потом селянам будет... стыдно. Но это уже потом. Снова вступил Аким:
– Вот что Хохряк, мне эти ваши свары глупые слушать не интересно. Болею я, устал. Верни стадо, мужиков моих. Мы тут посмотрим – все ли на месте? Честь ли по чести? Девку вам вернули целой. А об остальном – давай после поговорим. Приходи со стариками – потолкуем спокойно. А твоим, поди, и свои дела делать надо. Солнце-то вон уже где.
Хохряк обернулся к народу, народ издал... разнонаправленное согласие. После чего толпа, медленно выворачиваясь наизнанку, двинулась к воротам. Отмобилизованные Яковом рябиновские – встречали уходящих у ворот и освобождали от несвойственной им клади усадебного происхождения. Свита ясновельможного боярина Акима Яновича тоже двинулась следом. А меня Аким поймал за подол рубахи. Стёр с лица важное самоуверенное выражение, схватился за бок и скомандовал:
– Отведи в дом.
До двери мы старательно изображали любящего, но утомлённого батюшку и почтительно помогающего ему сыночка. Сразу за порогом Аким ухватил меня за ухо и старательно выворачивая его своими тощими, но очень крепкими пальцами, зашипел мне в лицо:
– Ты, ублюдок безродный, решил всех нас в сырую землю положить? С соседями смертно поссорить? Я тебя, гада ползучего, прежде сам закопаю.
Последние слова его были проглочены вместе с задушенным воем. Или – задушевным. Поскольку взвыл он очень искренне, всей душой. От подагры не умирают. Но, при сочетании с правильно направленным дрючком берёзовым, получают массу впечатлений. Некоторое время мы оба приводили наши синапсы в рабочее состояние. Наконец, Аким сформулировал. Слил все свои недо-боярские отеческие чувства в одно короткое слово:
– Гнида.
– А ты – вша. Или кто тут у вас гнидским папашкой считается.
– Ты зачем на их берег попёрся? Ты что – не знал...
– Не знал. Ты обещал учить. А сам только бражку дуешь да отлёживаешься.
– На отца родного...
– "Ублюдок безродный" – твои слова. Так что насчёт "родного"... Ты уж или так, или эдак.
Аким тяжело, демонстративно кряхтя и стеная, поднялся держась вдоль стенки. Инстинкт, вбиваемое повсеместно, вплоть до табличек в метро, уважение к старости, просто обыкновенная вежливость – требовали помочь. Но ухо горело очень выразительно. "Нет уж, старый хрыч. Или помощь – или ухи крутить. А смешивать два этих ремесла есть тьма искусников. Я не из числа".
Дед тяжко уселся наконец-то на лавку возле центрального стола в гриднице и умирающим голосом произнёс последнюю предсмертную просьбу:
– Ты там Яшеньку позови. Он один-единственный меня любит.
Что общего между "старпёром" и "старосратом"? Кроме пенсионного удостоверения единого образца? – Сходная гаденькая жалостливо-хамская манера общения. Плеваться на пол я не стал. Просто обошёл по большому кругу и вышел на крыльцо. Пауки уже убрались со двора. Удивительно, сколько интересных вещей могут найти посторонние люди на нашей усадьбе. И не посторонние тоже. Потан нашёл дочку. Теперь он транспортировал находку к дому. С мощным акустическим сопровождением. Поскольку держал Любаву за ухо. При виде потенциального заступничка в моем лице ребёнок рванулся, извернулся, метнулся и... спрятался. Естественно, у меня за спиной. Увлёкшийся педагогическим процессом еще один родитель шагнул ко мне, оценил вероятный ход... педсовета. Сплюнул и удалился. А я пошёл раздавать... благодарности.
Никогда не следует пропускать возможность сказать людям "спасибо". Мне – не тяжело, а им приятно. Тем более, сегодня они спасли мою жизнь. Свои – тоже. Но пусть думают что мою. Всеобщая защита меня – есть мощная связующая нить. Укрепляющая наш разносторонний, вплоть до разношёрстности, коллектив. Пожалуй, первый раз в этом мире я чётко понял и ощутил: один в поле не воин. Не так. Не в поле, а хоть где. И один – весьма воин. Но... Если война на уничтожение – то да. Убивать я здесь могу. Уже немало покойников за моей спиной. Ну и что с этими мертвяками делать? Я же даже и закопать их... – сил не хватит. А вот остановить... Особенно группу, толпу, ватагу... Нужен воспринимаемый туземцами аргумент. И очень хорошо, что такой аргумент у меня появился. В виде моей разношёрстной команды.
«Ворогов господин и сам побьёт. А войско ему надобно только мертвяков обдирать». Присказка сия многие годы за мною ходила. Таково было хвастовство людей моих, коим они страх свой смертный перед битвами побеждали. Неправда это. Выдумка. Но смысл в сём речении есть. Убить, истребить, уничтожить – и один может. А вот победить, победу, плоды её взять и применить – только купно, сообща. Нету победителя без верных друзей, помощников, слуг. Только убийца, разоритель. Потому и думал я всегда о людях своих. И ныне думаю. Не в славах моих честь моя, но в людях моих.
Ужин Аким велел накрыть не в поварне, а в гриднице. Торжественный ужин по поводу победы... Над кем? Над толпой плохо вооружённых селян? Над своим страхом перед их многочисленностью? Я несколько припозднился – доделали с Ивашкой турник в малом дворе между теремом и тыном. Потом увлеклись опробованием. Фигово, однако – больше восьми раз не могу подтянуться. У Ивашки и того меньше – брюхо наел. Ладно, с завтрашнего дня начнём отрабатывать армейские нормативы. Ещё бы и вспомнить – какие они.
За стол собралось почти все население усадьбы. Кое-кого я до сих пор и не видал, многих по именам не знаю. Главное блюдо на столе – раки варёные. Вся моя компания малолетних раколовов за стол допущена. Хоть и дети, а вот... Виновники торжества. Во главе стола – владетель, Аким Янович, под правой рукой – Ольбег. В парадной одежде, совершенно счастливый, глаза блестят. Ещё бы – как большого посадили, не с матерью. О, и Марьяша за столом. Первый выход в свет. В роли вдовы. На одной ноге после мужниной "ласки". Бледновато выглядит. А мне там места не видать. Ну и не надо, мы и тут, на нижнем конце стола сядем. Со слугами и пастухами.
Едва мы с Ивашкой приземлились возле овчаров, как шум за столом стал стихать. Я все расспрашивал битых пастухов о случившимся. Они начали сперва взахлёб и, видно, не по первому разу, пересказывать свои сегодняшние несчастья. Но через пять минут за столом стало тихо. Овчар начал испуганно оглядываться и замолк посреди фразы. В тишине чётко прозвучало сказанное Ольбегом:
– Так не честно, деда.
Ни дед, ни внук не ожидали, что их дискуссия станет достоянием общественности. Аким по привычке взвился:
– Ты, сопля, меня чести учить будешь?! Вон пошёл!
Ольбег всхлипнул, задрал нос и пошёл. Ко мне. Я усадил его рядом, дал из общей миски рака и изобразил свой бросок на нос пауковской альфе. Ольбег вспомнил и развеселился. Овчары быстренько свалили, а на их место мгновенно пересели Чарджи и Ноготок. Я, естественно, подколол Чарджи на тему того, что с его манерой колоть стрелами полена можно и лесорубом подрабатывать. Мои заржали не обидно. Охрим переспросил о чем речь, потом и возле Якова пошёл смех. У Акима не хватило ума оставить все как есть. Он снова наехал на внука:
– Ольбег! Я те сказал – вон из-за стола! Спать пошёл!
Отправить ребёнка спать – прямое его оскорбление. Мальчишка скис, слезы на глазах выступили. Марьяша за сына вступаться не будет – это понятно. Остальным – не вместно. Дело-то семейное. А я тут кто? Факеншит ублюдочный или ублюдок факеншитовый? Придавил мальчишку за плечо, чтоб тот сел на место. И в голос:
– Ты, Аким Янович, сказал чтоб он шёл вон. Он и ушёл. Из-за твоего стола. За мой.
– Твоего тута ничего нет! И ты пошёл вон отсюдова! Выкиньте барахло его в хлев! Пусть там с овцами обретается.
Как-то никто с места не рванулся выполнять волю господскую. Только в наступившей за столом тишине тяжко вздохнула Домна.
– Моего ничего нет? А что ты в руке держишь? Этого рака внук твой Ольбег вытащил. А ты внуку и поесть не дал, из-за стола выгнал. Боишься, что объест? Или жадность замучила? Или впрок наестся хочешь? Так ты не боись, хоть ты внуку куска не даёшь, из-за стола гонишь, но он-то тебя в старости да немощи не бросит. Корочку-то тебе за печку кинет.
Упрёк куском хлеба для моих современников – фигура литературной речи. А здесь – реальность. И очень обидная. Но и упрёк в упрёке – обвинение в жадности. Тоже весьма... Для "вятшего" – щедрость – обязательный элемент существования. Не будешь щедрым к слугам и родственникам своим – сдохнешь. Потому что просто бросят, не будут защищать. Хоть скупость, хоть экономность или бережливость, скромность в расходах – для боярина – оскорбление. А уж намёк на старость и немощь... в условиях полного отсутствия социальной защиты. По больному и неизбежному. Отчего – еще больнее.
Аким надувался долго. Никак не мог найти слов чтобы мне ответить. Апоплексический удар ему не грозит: лучники – не копейщики, толстыми не бывают. Если спереди что висит – тетиву не натянешь. У Геродота амазонки-лучницы вообще себе одну грудь выжигали.
При астеническом телосложении деда ждёт свой собственный букет заболеваний. Не сердечно-сосудистого, а, в основном, желудочно-кишечного или опорно-двигательного...
– Да ладно, не пыжся. Моё – не моё. Ты лучше скажи: почему ты твою землю, тебе данную княжеской волей, сам же и не берёшь?
Дед снова загрузился, подавившись словами и слюнями. Народ безмолвствовал. Из чувства самосохранения. Указанное чувство, равно как и чувство приличия, напрочь отсутствовало у Любавы. Она и озвучила столь необходимый мне для продолжения монолога риторический вопрос:
– Ой, а как это?
Не дело сопливице вообще за общим столом рот открывать. А уж когда такая малявка проявляет интерес в части особенностей местного землепользования... Примем за аксиому, что устами младенца глаголет истина. В перерывах между всеми остальными, этими же устами глаголящими. И ответим на этот заданный фундаментальный детский вопрос данного исторического периода.
– Аким Янович надельную грамоту от князя получил. А прочитать – не сумел. Плохо быть бестолковым, Аким Янович.
– Ты... мы... я...
– Это я понял. Я вот чего не понял. В грамоте сказано: "брать землю". Чем землю меряют?
– От дурень малой. (Это Доман мне) Вёрстами или поприщами.
– Кто тут дурень сам сейчас поймёшь. Акиму Яновичу землю дали. Чтоб он её взял и отмежевал. Так какой верстой землю меряют при межевании?
– Межевой. (Это Николай с просветлённым, от ощущения приближающегося открытия века, взглядом)
– А сколько до Паучьей веси? Пять вёрст. Каких?
– П-п-путевых. (Это Ольбег из-под локтя высунулся. Аналогичное выражение глазного просветления в ожидании чуда)
– А межевая верста вдвое больше путевой. Так что Паучья весь – вся на твоей земле стоит. Аким Янович. А вот почему ты с них податей не берёшь...
– Офигеть на фиг. (Это Николай. Он за последнее время кучу словечек моих усвоил. И что интересно – отнюдь не высокого литературного стиля)
Все-таки длина нервных волокон существенно снижает скорость проявления реакции. Первой завопила самая маленькая – Любава. Выскочила с ногами на стол и кинулась ко мне на шею вопя "Ураа!!!". Ближайшее моё окружение тоже бурно выражало восторг. Ольбег подпрыгивал, Николай лепетал, Ивашко, хоть и не понял причины радости, но от души приложил меня ладонью по спине. Присутствующие на банкете также бурно обсуждали волнующую новость. Сразу видна разница между селянами и челядью. У Пауков сегодня во дворе мозги со слышимым скрипом проворачивались. Эти соображают лучше. Все-таки жизнь в большой усадьбе предполагает и развивает коммуникативные навыки существенно эффективнее, чем просто деревенская жизнь, даже и в немаленьком по здешним меркам, селении. Скорость срабатывания выше, форма выражения реакции – экпрессивнее. На одном дворе живут: если отреагировал с задержкой – могут и в морду.
На другом конце стола Аким разразился бурным, несмолкающим... кашлем. Общая застольная радость начала затихать. Под аплодисменты Якова на спине поперхнувшегося феодала-начальника. Наконец Аким отдышался, вытер слезы. Явно – не радости. И огласил вердикт:
– Идиот.
Хлебнул бражки для промывания горла и провозгласил более развёрнуто:
– Дубина берёзовая бессмысленная.
Общество смутилось и затихло в ожидании убедительной и исчерпывающей аргументации.
– Их тама сколько? А нас? Да они только узнают про твои такие слова... Тебе что, сегодняшнего мало? Ты вокруг глянь – ты ж их всех, кто за столом сидит, под беду подведёшь. Тебе-то что – только заявился, тебе тут ничего не жалко. А мы тут... Каждое брёвнышко потом своим, руками вот этими... А эти... все дымом пойдёт. А то я не знал... Но – молчал. А ты вот... а дойдёт до "пауков"... Пожгут все, всех порежут... Так что молчком надо... было...
– Было... Поздно, Аким Янович. Или ты думаешь, что мною сказанное вот за этим столом так и останется?
Аким открыл, было, рот для возражения. Возражения просто по факту произнесения мною. И перехватил взгляд Якова, направленный на единственного "паука" за нашим общим столом, на Потана. Манера запихивать в минуты глубокого раздумья бороду в рот с последующим прожёвыванием и выплёвыванием – наше исконно-посконное. При повсеместной бородатости туземцев – также повсеместное. Начавшийся, после моей реплики на тему "нас слушает враг", общий опровержительно-возмущательный ропот – стих. Народ нашёл себе "врага".
Как все-таки интересно устроена человеческая психология. Как говорил один мой знакомый, уехавший в Израиль: "Чтобы стать русским нужно было приехать сюда. Здесь именно так нас и зовут". Советские финны, уехавшие из всего постсоветского, хоть из Кыргистана, в Финляндию, также называются местными – русские. Вне зависимости от этнической принадлежности и страны происхождения.
У кого-то из латиноамериканских классиков есть сюжет о гонке колонн тяжёлых грузовиков где-то на горной дороге в Венесуэле. А проблема там была очень простая. Сначала, при Муссолини, из Италии бежали коммунисты и социалисты, организовали диких водителей и стали организовано возить грузы. Потом прибежали тоже итальянцы, тоже социалисты, только "национал". Попытка договорится оказалось плохой идеей. Особенно из-за общего языка, обеспечивающего полное взаимопонимание и такое же неприятие. И две колонны тяжёлых "фиатов" с прицепами несутся наперегонки по отрогам Анд, сбивая друг друга в пропасти.
Потан был изгнан из семьи и из рода. Под угрозой смерти. Пожалуй, именно у него больше всего оснований не любить "пауков". Кстати, те его сегодня разглядывали очень враждебно. Там он "враг народа". Их "паучьего" народа. А здесь он чужак. Не смотря на десять лет жизни в усадьбе, жену, детей. Первый кандидат на... персональные приключения в общенародном исполнении.
