Текст книги "Война Роузов"

Автор книги: Уоррен Адлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 4

Когда он пришел в сознание, в комнате было темно; он слышал странные звуки, что-то вроде "тик-так", словно он находился внутри огромных часов, может быть, в тех, из красного дерева, что стояли у них в гостиной. Он отчетливо слышал качание маятника, в то время как в его сознании один за другим возникали знакомые образы. Память возвращалась к нему и снова ускользала. Вот они с Барбарой проводят свой медовый месяц в гостинице Гротон-Инн – старом, покосившемся доме, доставшемся его владельцу еще от первых колонистов. Стол в гостиной, казалось, всегда был накрыт к чаю.

Для июня было слишком жарко. Солнце накаляло крышу, и им с Барбарой было очень душно в постели. Она не отдавалась ему со всей страстью, как до свадьбы, и он приписывал это волнениям, с которыми им пришлось столкнуться. Родители Оливера и Барбары были против их брака. Ему нужно учиться еще два года, чтобы получить диплом адвоката, ей тоже предстояло еще два курса до окончания Бостонского университета.

– Я могу работать и учиться одновременно, – заявил он своим родителям в тот жаркий весенний день, когда объявил о своем решении. Нет, они ничего не имели против Барбары, просто он не должен испортить будущую карьеру, женившись на бедной девятнадцатилетней девушке и взвалив тем самым на свои плечи непомерный груз ответственности.

– Но я люблю ее, – протестующе уверял он, словно эти слова объясняли столь ответственный поступок, который должен был изменить всю его жизнь. Он не без оснований полагал, что протест вызван крахом их собственной жизни и надеждами на его блестящее будущее. Он старался быть с ними помягче. Мысль о том, что их единственный сын станет безработным, была для них невыносима.

– Я бы очень не хотел быть неблагодарным и ни за что не оставлю вас без средств к существованию, – пообещал он им, зная, как нелегко даются им деньги на его образование, – но я просто ни минуты не могу без нее жить, – шел 1961 год, никаких сексуальных революций тогда еще не было и в помине, и они не могли себе позволить жить вместе, не будучи женатыми.

– Ты сошел с ума, – заявил тогда отец. Мать же молча сидела за кухонным столом и плакала.

– И я не собираюсь просить вас оплачивать мое дальнейшее обучение, – заявил он. – Теперь у меня своя жизнь, – он поколебался, – вместе с Барбарой.

– Мы вполне можем сами о себе позаботиться, – заверила его Барбара.

Ее родители пришли в еще большее смятение. Они преподавали в университете, и мысль о том, что ей придется бросить учебу, просто убила их.

– Я люблю его, – заявила она. В то время три этих слова говорили сами за себя и звучали как самое надежное заверение. Любовь означала все на свете. Они были как помешанные. Он вспоминал, как хотелось коснуться Барбары, вдохнуть ее запах, услышать ее голос.

– Я люблю тебя больше всего на свете, – говорил он ей без конца. Он даже на минуту не в силах был выпустить ее из объятий.

– Я готова умереть ради тебя, Оливер, – поклялась она тогда.

"Умереть?" – его мозг словно озарила какая-то вспышка.

Он никак не мог понять, почему он думает об этом, лежа здесь, в этой темной комнате. Внезапно Оливер с удивлением почувствовал, что у него эрекция, простыня немного приподнялась. Что ж, значит, я еще не умер, подумал он, обнаруживая, что больше не чувствует боли. Врачи, по всей видимости, напичкали его какими-то успокоительными таблетками или еще чем-то, и теперь он пребывал в странной полудреме, слыша тихие слова, которыми обменивались окружавшие его врачи и которые, как он был уверен, касались непосредственно его состояния. Каждую секунду он готов был услышать звук каблучков Барбары, спешащей по коридору, и почувствовать ее нежное прохладное прикосновение.

Он почему-то начал думать о стеклянной горке времен Людовика XV [19]19
  Людовик XV (1715–1774) – французский король.


[Закрыть]из инкрустированного тюльпанного дерева с подлинными гранеными стеклами и резным орнаментом, которую он так хотел купить. Но Барбара отговорила, хотя он спорил с ней до хрипоты. Однако логика была на ее стороне.

– У нас нет места, – заявила жена, сжимая его дрожащую руку. Продавец пристально посмотрел на него.

– Но она же великолепна?

– Наш дом переполнен мебелью, Оливер.

Она, конечно, права; он вспомнил, что эта мысль потом ему не давала покоя несколько недель. Переполнен? Они начали обставлять его десять лет назад, с того самого момента, как увидели этот старый, облупленный фасад и восхитились великолепным видом из окон на парк с одной стороны и на высокие, красивые арки моста – с другой. Между прочим, у них оказались самые престижные соседи, а в Вашингтоне положение человека в обществе во многом зависит от того, в каком окружении он живет.

В течение долгих лет этот дом, как зыбучий песок, тянул из них каждый лишний цент – они ремонтировали, чинили, отделывали его и снаружи и внутри, постепенно, комната за комнатой.

Потом он снова погрузился в полузабытье, а очнувшись, почувствовал под собой движение носилок и увидел бесконечный ряд люминесцентных ламп под потолком.

– Мы везем вас на рентген, – объяснил ему неф-санитар. Оливер слышал, как санитар обсуждал с кем-то футбольный матч, пока они ехали в лифте. Наверное, решил Оливер, к нему пока не пускают посетителей, и представил себе Барбару, сидевшую где-нибудь в приемной, нервничавшую и с ужасом ожидавшую результатов анализов. Ему захотелось спросить: "Неужели я действительно умираю?", но он боялся услышать ответ, поэтому промолчал.

Оливер вдруг забеспокоился о своих орхидеях, которые он с такой гордостью и заботой пересаживал в горшочки и заносил в дом и которые теперь уже почти выросли и цвели в оранжерее позади целого леса из лиан и зарослей африканских фиалок и бостонских папоротников, о которых заботилась Барбара. Они так нежны и хрупки, что даже дотрагиваться до них страшно.

Он вспомнил и о Бенни, своем шнауцере, который боготворил хозяина и готов был выполнять для него все команды. Ни Барбара, ни дети не смогут справиться с ним. А инструменты, они ведь тоже требуют особого ухода, а сад… А кухня Барбары…

"Господи, не дай мне умереть именно сейчас!" – молился он про себя, чуть не плача.

Его положили на холодный рентгеновский стол и распяли как цыпленка на сковороде. Техник в белом комбинезоне деловито поколдовал над аппаратом, и Оливер услышал легкое гудение, какой-то частью сознания понимая, что сейчас на экране высвечиваются все его внутренности. "Почему я больше не чувствую боли?" – подумал он и вдруг заметил, что часы на стене показывают двенадцать.

– Какой сегодня день?

– Среда, – ответил техник.

Потом его отвезли в другую комнату, где он лежал, отгороженный от всего мира большим экраном. С ним пока ничего не делали, но он заметил, что его руки и ягодицы все в маленьких точечках, по видимости, от уколов. Удивленно заморгав, он увидел розовощекое лицо в очках.

– Вы поразительный счастливчик, мистер Роуз.

– Я не умру? – прошептал Оливер.

– Да вряд ли. Это оказалась всего лишь грыжа. Мы подумали, что это сердечный приступ, и приняли все меры предосторожности. Но у вас скопились газы, поэтому было так больно. Иногда это похоже на сердечный приступ.

Оливер поднялся, чувствуя невероятное облегчение.

– Значит, я заново родился, – выдохнул он, в ту же секунду ощутив слабую боль от процедур и уколов и застоявшуюся тяжесть в области грудной клетки.

– Да вы и не умирали.

– Да уж. И очень многие будут разочарованы. На службе из меня сделают посмешище, – он опустил ноги с кровати. – Скажите жене, что она может забрать меня отсюда к чертовой матери, – он посмотрел на доктора. – Не обижайтесь, но если вы только изгоняете газы из организма, то вам пора закрывать лавочку.

Доктор рассмеялся.

– Я только что звонил вашей жене и передал ей хорошие новости.

– А разве она не приехала?

– А зачем беспокоить даму из-за такого пустяка, – проговорил доктор.

– Но я думал… – произнес Оливер и замолчал. Он вдруг почувствовал смутное беспокойство: ведь с самого начала считали, что его жизнь в опасности.

Ему принесли одежду, кошелек, ключи, деньги и портфель. Голова немного кружилась, пока он одевался. Оказавшись в холле больницы, он зашел в телефонную будку и позвонил домой.

– О, Оливер! Мы так рады, – это был голос Энн.

Он тут же представил ее: светлые волосы, слегка заметные веснушки на круглом лице и широкая искренняя улыбка, от которой на щеках появлялись маленькие ямочки. Он вдруг вспомнил, что она всегда исподтишка подглядывает за ним. "Почему Энн подошла к телефону? – удивился он. – Где Барбара?"

– Если из-за меня, то я этого не стою, – пробормотал он.

– Барбара только что ушла. Она скоро вернется. Она очень занята, пошла в пакистанское посольство договариваться насчет заказа, – Энн немного поколебалась, словно собираясь сказать что-то еще, но промолчала. Оливер почему-то очень расстроился.

– Я собираюсь ненадолго задержаться, проведать своего клиента. Но обязательно приеду домой сегодня вечером. Дети в порядке?

– Они страшно волновались. Я позвонила им в школу после звонка доктора.

– Отлично, – он уже собирался распрощаться и повесить трубку, но передумал. – Энн, – тихо проговорил он, – когда Барбаре позвонили? Я имею в виду… в первый раз?

Последовала небольшая пауза.

– В понедельник утром. Я помню, потому что сама взяла трубку. Барбара очень беспокоилась. – Он вдруг снова почувствовал боль, но на этот раз приступ тут же прошел, не оставив следа.

– Да, но тогда почему… – он вдруг растерялся, словно игрок за шахматной доской, который боится сделать следующий ход, зная, что за этим последует. – Ладно, передай, что я буду дома к обеду.

Повесив трубку, он стоял, тупо уставившись на аппарат, все еще пытаясь понять, почему появилось чувство какой-то потери. Наконец он отбросил прочь эти мысли и позвонил Лараби.

– Ты заставил нас поволноваться, – сказал Лараби. Оливеру тут же вспомнились его елейный голос и уверения, что "все будет в порядке". Оливер с раздражением подумал, что этот человек как всегда оказался прав.

– Да что вы, пустяки, – ответил Оливер, недовольный тем, что вынужден бодриться. Но он не мог отделаться от чувства, что случившееся с ним проявление слабости прямо на глазах у всех, несмотря на то, что он был над собой не властен, каким-то образом подмочило репутацию. Когда адвокат проявляет слабость, это зачастую бывает роковым событием в его карьере. Он почувствовал отвращение к самому себе, и как бы в подтверждение этих мыслей в желудке у него возник спазм, подкатившийся к горлу неприятной отрыжкой.

– Алло?.. – проговорил Лараби.

– Должно быть, плохая связь, – ответил Оливер, почувствовав физическое облегчение.

Позже этим же днем он покинул кабинет председателя правления с мыслью, что хорошо потрудился над восстановлением своей репутации и вполне доказал свою состоятельность тем, что так, можно сказать, неприлично быстро оказался на ногах.

– Даже врачи почувствовали себя полными идиотами, когда обнаружили ошибку, – солгал он, раз и навсегда закрывая вопрос о своей болезни.

Но сидя в самолете, он снова и снова переживал случившееся, машинально чертил пальцем странные фигуры на ручке желтого кресла и задумчиво наблюдал, как на пронзительно голубом небе солнце клонится к западу. Наконец он понял, что его мучило с того самого момента, как он вышел из больницы: чувство полного опустошения и мучительного одиночества. Сейчас он испытывал еще больший страх, чем тогда, в больнице. Это казалось нелогичным и безосновательным. Ведь в конце концов он только что, если говорить образно, вырвался из объятий смерти. Тогда что же его так угнетает? Почему кажется, будто что-то потеряно?

"Позвоните моей жене", – прошептал он кому-то. Он вспоминал, что тогда эти слова показались ему спасательным кругом, той соломинкой, за которую хватается утопающий. Он представил Барбару на своем месте и ясно увидел, как он, бросив дела, несется к ней, ломая на своем пути все преграды. Воображение разыгралось. Он представил себе, как переплывает бушующие моря и океаны, бредет по бесконечным песчаным дюнам, карабкается на высоченные скалы, совершает массу героических подвигов только ради того, чтобы оказаться рядом с женой. Потом все его фантазии померкли, отступили, оставив ему лишь пустоту и горечь. В голове снова и снова возникал один и тот же горький вопрос: как Барбара посмела не прийтик его смертному одру?

ГЛАВА 5

"Почему я не поехала?" – спросила себя Барбара, усмехнувшись двусмысленности своего поступка. Зажатый в ее руке нож двигался совершенно механически, аккуратно снимая кожицу с шеи цыпленка – решающий момент в подготовке куриного филе. Это был уже четвертый цыпленок за день, и мысли ее бродили где-то далеко, словно она полностью утратила контроль над ними. Она с удивлением поймала себя на том, что думает о сексе – эта тема редко всплывала в ее сознании.

Обычно, когда они занимались любовью, он бывал нежен и возбужден, но ему никогда не удавалось зажечь в ней ответный огонь. Каждый раз Барбаре казалось, что она лишь исполняет свой супружеский долг, терпеливо снося то, что входило в ее обязанности. Она не могла припомнить, когда эта постельная акробатика доставляла ей истинное наслаждение. И он не мог, она знала, не заметить ее безразличия, несмотря на разыгрываемые ею спектакли, достойные наивысшей премии Академии театрального мастерства.

– Даже когда мы не уносились в небо, все равно здорово, – часто говорил он, тяжело дыша и приходя в себя после очередного шумного акта, все наслаждение от которого приходилось на его долю.

– Всегда к твоим услугам, мой мальчик, – отвечала она, пытаясь за шуткой скрыть разочарование. Подобного рода остроты были незаменимы, чтобы спрятать правду. Она сама не до конца понимала, почему так равнодушна к их сексуальным отношениям, тем более что когда-то заводилась от одного его прикосновения. Но это было очень давно. Тогда, еще до свадьбы, ей было достаточно дотронуться до него, чтобы почувствовать, как внутри у нее все переворачивается.

Позже, оценивая их брак в целом, она мысленно составила целый список всех "за" и "против". Секс оказался в графе "против", хотя она не могла возложить на мужа всю вину за свою холодность. Что-то поменялось с возрастом, решила она. В конце концов, для того чтобы станцевать танго, нужны двое партнеров. Втайне она знала, что достаточно возбудима и способна с помощью небольшой доли фантазии и легких манипуляций пальцами достичь вполне сносного результата. Но даже мысль об этом была ей противна.

Однако графа "за" была гораздо длиннее и полнее. Мысленно она видела, как записи в этой графе давно уже вылезли за рамки отведенной ей страницы. У ее мужа был просто фантастический доход: двести тысяч в год. Совсем не плохо для сына обыкновенного клерка. Эта способность мужа составляла особый предмет ее гордости.

И еще дом. Несомненно, тут была его заслуга, потому что он сразу разглядел все возможности и преимущества, которые обеспечены владельцам этого дома. Их район, Калорама-серкл, стоявший прямо напротив знаменитого Посольского ряда, смотрелся просто грандиозно. Он весь был засажен старыми деревьями, которые уже давно набрали силу, дома в нем начали здесь строить еще в начале века для столичной элиты. Потом часть особняков передали под посольства и дипломатические миссии. Но Калорама-серкл продолжал оставаться алмазом в этой золотой оправе, особенно со стороны Рок-Крик – скалистой гряды, заканчивавшейся крутым обрывом, с которого весной и летом открывался замечательный вид на цветущую долину. Фасад их дома выходил на мост Кальверт Стрит-бридж с его изящными арками и резными колоннами, на которых сидели напыщенные орлы. Этот вид радовал глаз, несмотря на то что сам мост был излюбленным местом самоубийц.

Когда они покупали дом, вид у него был старый и довольно поношенный, но в облике безошибочно угадывалась архитектура, присущая старинным французским замкам. К тому же гладкие белые стены, черные закрытые ставни придавали фасаду загадочный вид. Двойные парадные двери были довольно ободраны, но сверху покрашены той же черной краской, что и ставни, и украшены золотыми кнопками и ручками. Над дверями висели два ржавых канделябра, которые они потом заменили на искусно сделанные и украшенные затейливым орнаментом светильники.

На первом этаже окна были просто огромны, на втором этаже под каждым подоконником красовались резные металлические решетки. Окна мансарды казались совсем крошечными и как бы прятались среди грубой черепицы. В каждый проем был вставлен переплет с шестнадцатью стеклами. Дом превзошел все их ожидания. Он заворожил их. Позже, приводя его в порядок, они заказали несколько гравюр с видом дома, которые рассылали своим знакомым на каждое Рождество. В конце концов, это стал их родной дом.

Коллекционирование антиквариата было обоюдной страстью, и выходные посвящались аукционам или рысканию по старым усадьбам Вирджинии и Мэриленда, где можно было наметанным глазом разглядеть очередную ценную покупку. Большую часть отпусков они проводили в Европе, занимаясь тем же самым, поэтому все их воспоминания о поездках сводились к бесконечным блужданиям среди старинной мебели или другого антиквариата и поиску предметов, которые впоследствии становились частью их коллекции. Если принять во внимание обстоятельства их знакомства, то коллекционирование антиквариата стало частью их супружеской жизни, чем-то само собой разумеющимся, словно оба воплощали в реальность далекую мечту своей молодости.

Еще ее изрядно привлекало кулинарное искусство. Ее мать прекрасно готовила, да и сама она многому научилась, когда работала помощницей повара и булочника во время летних каникул. Когда дети подросли настолько, что перестали требовать ежеминутного внимания, она начала вынашивать смутные коммерческие планы. В глубине души Барбара понимала, что не смогла бы реализовать все свои способности, хотя всегда сознательно избегала смотреть на себя как на "обыкновенную женщину" – это словосочетание казалось ей грубым ярлыком, который некоторые женщины получали от своих более завистливых сестер.

Она обставляла кухню, памятуя о своих коммерческих замыслах. Оливер оказывал ей огромную поддержку, хотя она никогда не могла сказать с уверенностью, опекает ли он ее просто так или действительно верит в ее деловые способности. Но как бы то ни было, он с большим энтузиазмом взялся за дело и все выходные проводил, колдуя над каждым кухонным аппаратом. С его великолепным знанием электротехники и сноровкой он мастерски умел починить, переделать, приладить на свое место любой кухонный агрегат или прибор. Она в свою очередь научилась разбираться в механизмах, понимать, как они работают, могла самостоятельно и довольно профессионально сменить краны, подкрутить гайки, прочистить конфорки или поменять износившиеся прокладки. Как-то на Рождество он даже подарил ей набор инструментов. Потом в течение нескольких лет терпеливо учил, как ими пользоваться, заставляя часами торчать в его мастерской. Зато впоследствии она помогала ему строить сауну и еще душевую – все это они сделали сами, не приглашая никаких строителей. Также вдвоем они разобрали и реставрировали несколько предметов антикварной мебели.

Он был молодым, подающим большие надежды адвокатом. Чтобы сделать себе карьеру, приходилось много ездить, но суббота и воскресенье оставались для него святыми днями. Оба они прекрасно понимали, что дом для них стал чуть ли не единственным кругом интересов, поэтому без устали придумывали все новую и новую работу по хозяйству, которую могли бы осуществить, не прибегая к чьей-либо помощи. К числу таких забот относился и сад, хотя тут их интересы разошлись: он неожиданно увлекся орхидеями, в то время как она продолжала носиться со своими бостонскими папоротниками и африканскими фиалками.

Так что графа "за" была, без всякого сомнения, гораздо более полной, чем графа "против". Они оба старались привлечь к своим интересам и детей, но те, казалось, не разделяли восторгов родителей и жили своей обособленной жизнью. И все-таки родителей не покидала надежда, что их пример в будущем послужит детям хорошим уроком.

Конечно, существовала еще масса других "за". Он был умным, привлекательным, умел красиво говорить и обладал прекрасным чувством юмора. Помимо материальных у него был обширный круг и интеллектуальных интересов. И она приходила в радостное возбуждение, когда его коллеги и клиенты искренне восхищались ею, и не обращала внимания, если вдруг ей приходилось выслушивать ревнивые жалобы их жен.

"Тогда почему же? – спрашивала она себя, возможно, адресуя этот вопрос цыпленку, с которого снимала кожицу, словно капроновый чулок с ноги. – Почему я все-таки не поехала к нему?"

Она отделила верхнюю часть крылышка от нижней так, что теперь нижний конец крылышка можно было отрезать вместе с кожей. Потом осторожно начала снимать кожу с цыпленка. Когда край кожицы оказался на середине ноги курицы, она отломила кость и отбросила ее вместе с кожей, а затем проделала то же самое с другой ногой. Гузку тоже нужно было удалить вместе с кожей, и она отрезала ее ножницами.

Удовлетворенная проделанной операцией, она положила шкурку на разделочную доску и начала поправлять разорванные места, но неожиданно плашмя ударила по ней лезвием секача, который держала в руке.

– Потому что он меня нисколько не колышет! – выкрикнула она в сторону освежеванной тушки цыпленка. Она почувствовала, как из глубины ее существа поднимается комок злобы, мучая ее своей неопределенностью, требуя объяснений. Она задумалась, пытаясь найти причину этой злости.

– Должна же быть причина, – прошептала она, ощущая, как злость превращается во что-то почти материальное и заполняет собой всю кухню. Решив дать ей выход, Барбара размахнулась и изо всех сил вогнала нож в деревянную разделочную доску, оставив в ней глубокий шрам.

Какое у нее возникло первое желание, когда ей позвонили из больницы? Ей захотелось, чтобы он умер. Она помнила это совершенно точно. Ей захотелось, чтобы он как можно незаметнее испарился, исчез из ее жизни, словно вырванный больной зуб.

Она желала ему смерти? Эта мысль так напугала, что она вздрогнула. Нет, тут какая-то ошибка. Если она желает ему смерти – значит ненавидит. Ненавидит? Но это слишком жестоко. Она судорожно глотнула, чувствуя, как вся дрожит. Но она уже больше не могла отогнать от себя эту мысль. Она действительно надеялась,что Оливер умрет.