Текст книги "Война Роузов"

Автор книги: Уоррен Адлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 25

В дрожащем свете свечи он обозревал длинный ряд винных бутылок, которые спас из бесполезного теперь погреба. Он уже прикончил одну, Гранд Вин де Шато Латюр урожая 66-го года, одновременно отщипывая от куска камамбера, обнаруженного им в быстро нагревавшемся холодильнике. Теперь он вытащил пробку из бутылки с вином той же марки, но урожая 64-го. Эта определенно хуже, подумал он, медленно смакуя вино. Покончив с дегустацией, он перевернул бутылку и сделал несколько жадных глотков.

Сняв с себя все, кроме шортов, он все равно обливался потом. Через открытое окно до него доносились звуки ночного города: автомобильный гудок, визг шины по асфальту, детский крик. Он вспоминал о разгроме, который устроил днем в ее комнате. Как там сейчас, должно быть, отвратительно. Его сотряс приступ истерического смеха.

Но ничего, впереди еще много развлечений подобного рода, сказал он себе, приканчивая бутылку и закатывая ее под кровать. Уже несколько раз он свистел Бенни, которого ему не хватало. Надо было поговорить. Бенни все понимал так, как нужно. Оливер высунул голову из окна и закричал: "Бенни, Бенни, где ты, старый рогоносец?" Надо было позвонить в приемник для животных еще утром. Как-то раз или два Бенни удирал слишком далеко от дома, и тогда его приводил служащий по отлову собак. "Я тебе надеру задницу, за то что ты бросил меня, – твердо пообещал Оливер. – В такой момент, когда ты мне особенно нужен". Он чувствовал, что уже пьян, но трезвая голова ни к чему. Ни теперь. Ни впредь.

Прихватив еще одну бутылку вина и фонарик, он прихрамывая вышел из комнаты и остановился у ее дверей. Из щели в косяке все еще тянуло вонью. Он был уверен, что выкурил ее из комнаты навсегда. Из их комнаты. Это только первый шаг. Он отпраздновал победу глотком из бутылки, зашел в комнату Евы, покрутил рукоятку настройки большого переносного радиоприемника, поймал орущую рок-станцию и включил звук на полную мощность. Оглушающие звуки заполнили молчащий дом. Затем он открыл дверь в комнату Джоша, заглянул внутрь, убедился, что там никого нет, и выволок радиоприемник в коридор, предварительно выломав регулятор громкости, чтобы звук невозможно было убавить. Барбара ненавидела громкую рок-музыку еще больше, чем он сам. "Слушай на здоровье, сука", – пробормотал он.

Оперевшись на медные поручни лестницы в коридоре, он обнаружил, что ему трудно нести одновременно и фонарь и бутылку. Прикончив последнюю длинным глотком и отшвырнув ее в сторону, он стал осторожно спускаться вниз. В библиотеке он посмотрел на шкаф, похожий на отдыхающее чудовище. Вся комната пропахла спиртным. Он пожал плечами и отвернулся. Что толку оплакивать погибших солдат? Впереди еще много трудных испытаний, много других потерь. Покинув библиотеку, он прохромал по коридору, миновал кухню и направился к двери, которая вела в мастерскую.

Хотя порой он смутно представлял себе, что творится у него в голове, все же, уверял он себя, это никак не влияло на мотивы его действий, на одну-единственную цель всех его поступков – выдворить ее из дома. Из егодома. Подняв фонарик повыше, чтобы осветить лестницу, он сделал первый шаг. Здоровая нога ступила на что-то неустойчивое. Стопа подогнулась, причинив ему боль. Он не успел ухватиться за перила, потеряв равновесие, выронил фонарь и покатился вниз по деревянным ступеням, пытаясь ухватиться за гладкую стену. Болезненные уколы от многочисленных металлических предметов, рассыпанных по лестнице, обжигали кожу.

Фонарь от удара погас, и все вокруг погрузилось в темноту. Падение и боль мгновенно протрезвили его. Он понял, что лежит у входа в свою мастерскую. Ощупав себя, он стряхнул какие-то металлические предметы, часть которых вонзилась ему в тело. Наверное, он весь в крови. Глаза постепенно привыкли к темноте, он начал различать знакомые предметы в мастерской, пытаясь определить масштабы разрушений. Опираясь на руки и колени, он осторожно двинулся по направлению к сауне, поднялся, опираясь на деревянную ручку, и ощупью прошел внутрь.

У него появилось ощущение, словно он забрался в мешок с углем. Теперь темнота стала кромешной, и он растянулся на пристроенной к стене полке из красного дерева, зная, что не сможет выйти отсюда до тех пор, пока дневной свет не просочится в мастерскую через окна первого этажа. Кончиками пальцев он принялся ощупывать раны на своем теле, извлекая все новые металлические предметы.

Время от времени ему казалось, что до него доносятся приглушенные звуки рок-музыки. Мысль о том, что она, вероятно, тоже ворочается сейчас где-то без сна, немного успокаивала, хотя досада от собственного бессилия не проходила. От недавнего радостного возбуждения не осталось и следа. Он проклинал свою глупость, неспособность предвидеть ее следующий ход. Он все еще продолжал видеть в ней прежнюю Барбару, а не вероломную змею, в которую она теперь превратилась.

Шок, вызванный падением, заставил его мозг заработать особенно остро. Он перебрал в голове весь дом, все его закоулки, вплоть до последней трубы или самого тонкого проводка. Он был уверен, что ему дом знаком лучше, чем ей. И если дому суждено стать оружием, что ж, пусть так. В его силах подстроить ей не одну, а сотню таких же ужасных ловушек. Дом принадлежал ему, а значит, был его верным союзником. Они начнут сражаться вместе. По-настоящему в жизни значит лишь то, за что стоит сражаться, подумал он, возбуждая в себе мужество. И терпение.

Его тело исходило потом. Время от времени он открывал дверь в сауну, чтобы посмотреть, не начало ли светать. Ночь казалась бесконечной.

Когда наконец наступил рассвет, он выбрался из сауны и осторожно пробрался сквозь разгром, царивший в мастерской. Теперь его решимость обрела четкие очертания, и он точно знал, что ему необходимо найти. С удивлением он обнаружил, что баллоны с силиконовым распылителем и канистра со смазочным маслом остались нетронуты и стояли там же, где он обычно их хранил.

Прихватив их с собой вместе с небольшим ломиком, который он подобрал без всякой определенной цели, просто как оружие, он пробрался через разбросанные инструменты к двери и начал осторожно подниматься по лестнице, смахивая ладонью лежавшие на ступенях гайки, винты и шурупы. Ничто не могло отвратить его от выполнения намеченного плана. Хромая он прошел через коридор и случайно бросил взгляд в зеркало, висевшее в вестибюле. На него глянуло омерзительное лицо – измотанное, небритое, дикое.

У подножия лестницы, которая вела на второй этаж, лежал вдребезги разбитый радиоприемник. Видимо, она напала на него и безжалостно умертвила. Хватаясь руками за перила, он одолел несколько лестничных пролетов, заключив, что Барбара притаилась в комнате Энн.

С помощью ломика он оторвал упоры, которые держали ковер на ступенях лестницы, и скатал его вниз ступенька за ступенькой, обнажив голое дерево. Затем хладнокровно обрызгал каждую ступеньку силиконом. Когда распылитель в баллонах закончился, он нанес на оставшиеся ступени тонкий слой смазочного масла.

В шортах работать было неудобно, но он действовал методично и целеустремленно, словно набрасывал план предстоящего выступления в суде или диктовал какую-нибудь бумагу мисс Харлоу. Он предпринимал необходимые меры, призванные смирить ее слепое и разрушительное упрямство. Можно, конечно, избежать этой войны, но Барбара такая упертая и ужасно безрассудная. У него просто нет иного выхода.

Покончив с этой трудоемкой задачей, он поднялся наверх по задней лестнице. Добравшись до верхней площадки, он забил в дверь деревянный клин, так, чтобы застопорить ее в закрытом положении, и, словно человек, покончивший на сегодня со всеми трудами, удалился к себе в комнату. Он чувствовал, что заслужил хороший глоток спиртного, и откупорил бутылку Лафит Ротсчилд урожая 59-го. В конце концов у него появился повод. Быстро покончив с бутылкой, он в изнеможении растянулся на кровати, и тут ему показалось, что он слышит знакомый лай Бенни где-то в отдалении. Это напомнило ему, что надо позвонить в приемник для животных. Но в телефонной трубке стояла гробовая тишина. В раздражении он сорвал аппарат со стены и швырнул его через всю комнату в угол, где тот грохнулся об пол и раскололся. Тогда Оливер открыл еще одну бутылку вина и выпил ее.

* * *

Он проснулся, еще витая на самом краю кошмарного сна, но не мог вспомнить, когда закончился сон и началась реальность. В комнате было темно, жара стояла невыносимая. Он плавал в луже зловонного пота. С трудом выбравшись из кровати, он еле доковылял до ванны, чувствуя приступ тошноты. В горле горело, и он, сунув голову под кран, повернул рукоятку. Воды не было. Пробравшись обратно в комнату, он откупорил очередную бутылку и вылил немного вина себе на голову, затем набрал его в рот, сполоснул горло и выплюнул. Лишь после этого сделал долгий глоток.

Вино подбодрило его, и он зажег свечу и поднес ее к зеркалу, чтобы посмотреть на себя. Увидев собственное отражение, он в отчаянии покачал головой. Щеки покрыты густой щетиной, глаза обведены темными кругами, а голый торс в синяках и царапинах.

Открыв дверь в коридор, он рассчитывал увидеть на лестнице ее бесчувственное тело, и застонал от разочарования. В коридоре никого не оказалось и не было слышно криков боли. А ему так хотелось бы сейчас услышать ее крики.

Стоя в коридоре, он испытал странное чувство, будто уже когда-то чувствовал нечто подобное. Это ощущение сбило его с толку, он потерял ориентацию во времени. Казалось, какой-то странный запах наполнял воздух, и внезапно он сообразил, что слышит знакомый аромат ее стряпни внизу на кухне. Мысль об этом, учитывая все происшедшее, показалась ему необычайно странной.

Внезапно обернувшись, словно она ударила его сзади, он увидел на своей двери приклеенную скотчем записку, аккуратно выведенную более уверенной, как ему показалось, чем обычно, рукой.

"Так дальше не пойдет, Оливер, – гласила записка. – Нам надо поговорить. Приходи в столовую к девяти".

От записки веяло странным успокоением. На минуту на него волной накатил стыд, который быстро сменился надеждой. Может быть, этот кошмар наконец кончится. Неужели она все-таки взялась за ум? Он снова перечитал записку. Ну конечно. Не может же все это тянуться до бесконечности. Словно для того чтобы подкрепить его оптимизм, часы в вестибюле пробили девять раз. Вспомнив, что он голый, Оливер вернулся в комнату и накинул на себя халат. Ради возможного примирения можно и одеться.

ГЛАВА 26

Энн записалась в число слушателей летней школы больше для того, чтобы иметь повод не уезжать из города, а не из-за диссертации. Лишь из чувства вины и отсутствия денег продолжала она ходить на занятия. А голова ее была занята Роузами, а точнее – Оливером.

Она запретила себе все другие виды общения с ним, кроме кратких телефонных звонков в офис. Ей необходимо иногда слышать его голос и знать, что он по-прежнему помнит о ней. Для начала, говорила она себе, хватит игр в неразделенную любовь. Это глупо и как-то по-детски. Но он ни разу не позвонил ей сам. Она же не дурочка, уверяла себя Энн. Кроме того, она сможет выяснить, действительно ли он скучает по ней. Очень плохо, что она попала под власть такого захватывающего, вероломно отбирающего все время и пожирающего все силы чувства. Но никакие попытки обуздать себя не увенчались успехом. Это какое-то проклятие. Самым коварным в ее положении было то, что она не теряла надежды, надежды на то, что развод когда-нибудь состоится, и тогда безразличие уступит место интересу. Она сумеет сделать его по-настоящему счастливым. Кроме того, она полюбила его детей. Каждый день она ждала звонка от него. Но он не звонил. Она писала детям в лагерь. Время от времени звонила Еве.

– Ты видишься с мамой и папой? – спросила у нее Ева в последний раз.

– Да, иногда, – солгала Энн.

– Я получила письмо от папы и еще одно – от мамы, – робко пыталась поддержать тему Ева. Энн чувствовала ее грустное настроение. – Главная проблема для нас с Джошем – как быть с родительским днем.

Энн поймала нотки нарастающего беспокойства в ее голосе. Она намеренно не стала обнаруживать этого, отделавшись незначительной шуткой.

– Надо мне было остаться дома, – сказала Ева. – Зачем они послали меня сюда?

– Это их проблемы, Ева. Им надо самим во всем разобраться.

– Я знаю, – но ничто не могло ее убедить. – Мне надо было быть дома, вместе с ними. Я нужна им.

– С ними ничего не случится.

Энн произнесла последние слова без всякого убеждения.

Оливер молчал почти две недели, и Энн позвонила к нему в офис, но узнала, что он взял отпуск. Она слегка удивилась, – ведь дети не упомянули об этом в своих письмах, которые становились все более и более тревожными.

После долгих колебаний она позвонила Оливеру домой. Голос, записанный на автоответчик, проинформировал ее, что данный номер отключен от городской сети. Приготовив множество ничего не значащих вопросов, она стала звонить Гольдштейну и Термонту. Но и те оказались в отпусках.

Недоумение возросло. Почему родители ни о чем не сообщили детям? Неизвестность раздражала ее, порождая всевозможные дурные предчувствия. Не в силах оставаться бездеятельной, как-то во второй половине дня Энн прошла пешком по Коннектикут-авеню до Калорама-серкл. Снаружи дом выглядел по-прежнему сияющим и величественным. Она обошла его и вышла к саду, где заглянула в гараж через стеклянную панель на двери. "Феррари" стоял грудой мятого металла, вид которой еще больше испугали запутал ее, но микроавтобус Барбары и "Хонда" Евы находились на своих обычных местах. По ним ничего нельзя было определить. Может быть, супруги все-таки как-то примирились и уехали отдыхать. Но что же тогда случилось со знаменитым "Феррари" Оливера? Она заставила себя отбросить все посторонние в данный момент вопросы, кроме главного: куда они оба делись? И почему они не сообщили детям?

Снова обойдя дом, она увидела мальчика, служившего разносчиком "Вашингтон стар", которого она несколько раз видела, когда жила здесь.

– Они отказались от доставки, – сказал он, пожав плечами.

– Ты хочешь сказать, они просили прекратить доставку почты на какой-то определенный период, а потом снова ее возобновят? – она решила разузнать все подробно.

– Да нет, просто отказались и все, – ответил мальчик, кидая газету на крыльцо веранды соседнего дома.

Несмотря на его уверения, она поднялась по ступеням и взялась за дверной молоток, который тут же отозвался веселым мелодичным звоном. Подождав ответа, она отступила назад и оглядела окна верхних этажей. Все занавеси были закрыты. Как и на окнах первого этажа. Она снова постучала молотком, подождала немного и пошла прочь от дома. Позже она спросила себя, не позвонить ли ей в полицию, но отвергла эту идею. Прошло еще слишком мало времени, чтобы заявлять об их исчезновении.

Утром она позвонила мисс Харлоу.

– Мне очень жаль, но он в отпуске, – снова повторила секретарша.

– Дети волнуются, – ответила Энн. – Я тоже.

– Они уже звонили сюда, – призналась мисс Харлоу. – Я тоже обеспокоена.

– А Барбара?

– Я позвонила на французский рынок. Они полагают, что она тоже отправилась в отпуск, – наступила долгая пауза. – Вы не думаете, что они могли помириться и вместе уехать?

– Возможно, – ответила Энн неуверенно. Теперь она уже действительно обеспокоилась и подумала, не стоит ли рассказать мисс Харлоу о "Феррари". Это не мое дело, решила она наконец и попрощалась.

Ранним утром следующего дня, после бессонной ночи, она снова отправилась к их дому. "Вашингтон пост" им явно перестали посылать, или в доме никто не жил. Редкий житель Вашингтона начинает день без этой газеты.

Когда она уже собралась уходить, что-то вдруг приковало ее к месту. Она внимательно осмотрела фасад и заметила, что оконная рама в хозяйской спальне не отражает солнечный свет. После более тщательного изучения она поняла, что в переплете не было стекол.

Может быть, стекла разбили случайно, начала рассуждать она. Не раз бывало, что пустые дома подвергались актам вандализма подобного рода. Но все шестнадцать стекол в двух оконных створках?

В тот день она не могла ни на чем сосредоточиться и вернулась к дому уже вечером. Она долго стояла в тени деревьев, которые росли на другой стороне улицы, наблюдая за домом до тех пор, пока окончательно не стемнело. На улице зажглось освещение. Однако дом по-прежнему был погружен в темноту. Все еще не уверенная, она снова постучалась в дверь, подождала, и лишь тогда направилась назад, в ХСЖМ.

Через несколько дней она позвонила Еве.

– Я ничего не получала от них вот уже две недели, – сказала Ева. Теперь в ее голосе слышался страх. – Ни писем, ни звонков. Мы ничего не понимаем.

– Все хорошо, – солгала Энн. – Я видела их только вчера. Они оба выглядят замечательно.

– Так почему же они не пишут? Или не позвонят?

– Твой папа уезжал. А мама ужасно занята своим бизнесом.

– Но это совсем не похоже на них. Неужели их больше ничего не волнует? – Ева начала всхлипывать. – На следующей неделе родительский день. Я боюсь, Энн.

– Им обоим сейчас очень нелегко, – объясняла Энн, ненавидя себя за эту ложь. – Будь терпеливой, – предупредила она Еву, которая повесила трубку, плача навзрыд.

Это совсем не похоже на Роузов. Как они могли забыть о детях? Но в нынешнем их состоянии все возможно.

И все же она не удовлетворилась таким объяснением и снова пришла к дому. Она прекрасно понимала, что выглядит идиоткой, когда принялась стучать в дверь. Как и раньше, ей никто не ответил. Она приложила ухо к толстой двойной двери, но расслышала только тиканье больших часов в вестибюле. Она больше не могла сдерживать охватившее ее беспокойство и не представляла, что скажет Еве. Одно из двух: или ее родители намеренно не давали о себе знать, или они пропали. Пропали.Энн вздрогнула от этой мысли.

Лишь поздно ночью в голове ее сложился ответ. Она проснулась, подавляя крик, готовый сорваться с ее губ. Кто заводил часы в вестибюле? Долгое время она, дрожа, лежала в постели, пытаясь рассуждать логично. Может, это приходящая горничная. Или дом кто-нибудь специально сторожил, или они договорились с соседями, чтобы те время от времени навещали дом в их отсутствие. Но тогда зачем заводить часы? Она твердо решила разгадать эту тайну.

С самого раннего утра она уже стояла у дома. Постелив несколько газет на землю под деревом на другой стороне улицы, она уселась и не поднималась на протяжении всего дня. Ничего не изменилось. Мимо проезжали автомобили. Сидевшие в них люди с любопытством разглядывали ее. Но она не уходила, набравшись решимости узнать все до конца, чувствуя себя очень неловко в роли сыщика. Она даже не представляла, чего именно она ждет. Годо [52]52
  Годо – имеется в виду название известной пьесы ирландско-французского драматурга и писателя Сэмюэля Беккета (1906—?) "В ожидании Годо", принадлежащей к жанру театра абсурда; на протяжении всей пьесы два ее персонажа ожидают таинственного Годо, который в конце концов так и не появляется.


[Закрыть], подумала она, удивляясь своей глупости. Видимо, решила она, ей досталась главная роль в ее собственном театре абсурда. Необъяснимым образом эта слежка вымотала ее вконец, и она прикрыла глаза, погружаясь в дремоту. Снова открыв их, она тут же поняла – что-то изменилось. Вздрогнув от неожиданности, она уставилась на фасад. Наверху в спальне опустились жалюзи. Ее сердце замерло. Она поднялась на ноги, не отрывая взгляда от опущенных черных жалюзей. Затем перебежала улицу и снова заколотила в дверной молоток. Перезвон разнесся, казалось, по всему дому. Но вскоре стих.

– Оливер, Барбара, – закричала она. – Пожалуйста. Это я, Энн.

Вновь приложив ухо к двери, она услышала лишь неутомимое тиканье часов. Из соседнего дома вышла женщина и посмотрела на Энн.

– А я думала, они уехали, – вежливо сказала она Энн с оттенком упрека. – Хотя меня это, конечно, не касается, – с этими словами женщина вернулась к себе в дом.

Весь район был заражен психозом невмешательства в чужие дела. Каждый жил только своей жизнью. Но она знала, что не ошиблась. Кто-то опустил жалюзи. Кто-то, она была теперь уверена в этом, находился в доме. Ей придется проникнуть внутрь. Но она вовсе не хотела, чтобы ее приняли за взломщика и еще, чего доброго, схватили. Она стала терпеливо дожидаться, пока на улице окончательно стемнеет.

Стальные решетки на окнах не позволяли забраться в дом через первый этаж. Она обошла дом сзади и попробовала открыть дверь, которая вела в подвал и в мастерскую Оливера. Дверь оказалась плотно закрытой и запертой изнутри.

Вспомнив, что Оливер держал лестницу под навесом гаража, она открыла дверь в гараж и перенесла лестницу к задней стене дома. Поднявшись наверх, она заглянула в окна оранжереи. Луна, светившая в три четверти, давала немного света, и глаза ее быстро привыкли к полутьме. В знакомой комнате все казалось в полном порядке. Как раз под ней на полу в ряд стояли пустые горшки из-под цветов. Сняв туфлю, она выбила стекло и осторожно удалила обломки из рамы. Но, когда она перелезала через окно, оставшийся осколок оцарапал ее колено. Пытаясь уклониться, она нечаянно откинула лестницу, которая упала на землю с глухим стуком.

Порез болел, но ранка была неглубокой. Не обращая на нее внимания, Энн осторожно пошла в кухню. Было слишком темно, чтобы можно было рассмотреть что-нибудь, кроме неясных силуэтов, а двигаться наугад она не решалась, опасаясь, что память может подвести ее. Она ступала вперед очень осторожно.

Попав на кухню, она тут же почувствовала, что здесь все кардинально и безнадежно переменилось. Все сдвинулось со своих мест, за исключением рабочего стола посередине. Выставив вперед руки, она сделала несколько коротких, осторожных шагов. Внезапно рядом с ней что-то замаячило, какая-то веревка. Она потянула за нее, и тут же на нее обрушился град кастрюль с оглушающим, раздирающим уши грохотом. Она вскрикнула, попыталась отбежать и упала. Потом осторожно поднялась и вышла в коридор, который вел в вестибюль. Но как только она ступила на мраморные плиты пола, сила трения, казалось, исчезла. Ноги разъехались, и она грохнулась на пол, заскользив по его поверхности. Встать на ноги не удавалось. За что бы она ни взялась, все было скользким.

При других обстоятельствах происходящее напомнило бы ей какой-нибудь аттракцион в парке, но сейчас было не до смеха. Она испугалась и ровным счетом ничего не понимала. Сила гравитации, казалось, напрочь куда-то исчезла, и все же с помощью сверхчеловеческих усилий ей удалось пробраться обратно на кухню. Она коснулась чего-то плечом и тут же почувствовала, что на нее наваливается какой-то тяжелый предмет. Это был холодильник. Охваченная паникой, она сумела отпрыгнуть за мгновение до того, как холодильник обрушился на пол. Она снова закричала, спрашивая себя, не сходит ли с ума.

Нащупав ручку двери, ведущей в подвал, она толкнула ее и, разыскав в темноте лестничные перила, сделала шаг вперед. Но ступеней не оказалось, и она почувствовала, что ноги повисли над пустотой. Однако она не упала. Каким-то чудом ей удалось сомкнуть руки вокруг деревянных перил. Спасаясь от неминуемой опасности, она выбросила ноги вверх и, уперевшись ими в стену, повисла наподобие распорки в узком лестничном колодце. Осторожно перебирая руками и ногами, она сумела спуститься вниз, и вскоре ноги ее коснулись пола подвала. Как раз вовремя. Она чувствовала, что слабеет.

Вся в синяках, в состоянии, близком к истерике, она осторожно кралась по цементному полу, пока не отыскала дверь наружу. Но между ней и косяком был забит клин. Она нащупала его, но вытащить не смогла.

Она была уверена, что с ней что-то происходит; видимо, она утратила способность адекватно воспринимать реальность. Дом и все, что в нем находилось, составили заговор с целью навести на нее ужас. Это было бессмысленно; может быть, она уже в сумасшедшем доме или просто попала в чей-нибудь кошмарный сон. Она лежала на полу, тяжело дыша, ослабевшая от страха.

Она услышала над головой какие-то звуки. Шаги.Инстинктивное стремление выжить заставило ее попытаться определить свое местонахождение. Окружающие ее черные тени начали складываться в некоторую связную картину. Она находилась среди того, что осталось от его мастерской. Теперь тут царил полный разгром, но все же она пошарила по полу в поисках какого-нибудь инструмента, которым можно было бы выбить клин. В ближайшем углу ей под руку попалась кувалда. Поднявшись на ноги, она попыталась оторвать ее от пола. Страх удвоил ее энергию. "Помогите!" – закричала она про себя, каким-то чудом найдя в себе силы занести кувалду над головой. Размахнувшись, она обрушила тяжелый инструмент на дверь. Удар ослабил клин, и дверь распахнулась. Она выбежала в сад и уже в воротах обернулась назад.

Сквозь закрытое жалюзями окно оранжереи она увидела Оливера Роуза. Он был худ и бородат, глаза смотрели из темных впадин. Мгновение она колебалась в нерешительности, разрываясь между состраданием и страхом. Неужели это Оливер из ее мечты, из другой жизни? Оливер, которому она отдала свою любовь?

Она не решилась выяснить это.