Текст книги "Война Роузов"
Автор книги: Уоррен Адлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 6
Оливер почти не замечал, как такси проехало мост Мемориал-бридж, обогнуло памятник Линкольну, проехало мимо Государственного департамента и нырнуло в центральную часть города. Все эти достопримечательности Вашингтона промелькнули перед его глазами словно старые фотографические снимки. Видимо, Энн заметила его в окно, так как открыла дверь прежде, чем он успел достать ключ. Поставив "дипломат" на мраморный пол, он автоматически глянул на часы из красного дерева и отметил, что они показывают без двух минут шесть. Он вдруг вспомнил, что даже когда он лежал в больнице в полубессознательном состоянии, то, словно эхо чего-то родного, но далекого, слышал бой этих часов.
– Джош ушел на тренировку по баскетболу. У Евы урок бальных танцев. Барбара готовит очередную порцию жаркого на заказ, – в голосе девушки звучали извиняющиеся нотки, она пристально вглядывалась в его лицо, заметно волнуясь.
– Я чувствую себя великолепно, – проговорил Оливер. – Может быть, выгляжу чуть-чуть бледным.
– Совсем чуть-чуть.
Он быстро пошел в глубь дома, в оранжерею, страстно желая проверить орхидеи, которые, как и он сам, чудом остались живы. Он потрогал землю у корней и убедился, что она все еще влажная.
– Теперь можете не волноваться. Ваш папочка вернулся домой, – прошептал он цветам.
Потом поднялся к себе в спальню, разделся и немного поколебался, раздумывая, не спуститься ли ему в сауну, но в конце концов решил, что просто подольше постоит под душем. Ему захотелось острых ощущений, которые помогли бы снять депрессию. Он резко закрыл горячую воду и включил холодную. Кожа тут же покрылась мурашками, и на какое-то мгновение у него перехватило дыхание, но боль не возвращалась. Он немного удивился, вдруг подумав, что будет скучать по ней, как по старому другу.
Когда он вытирался, в ванную влетела Барбара и поцеловала его в губы. Он обнял ее и прижал к своему еще влажному телу.
– Я так чертовски перепугался, – прошептал он, уткнувшись лицом в родные каштановые волосы и жалобно всхлипнув. Исходившее от жены тепло немного успокоило его.
– Да, наверное, это было ужасно, – проговорила она, освобождаясь из его объятий и расстегивая намокшую блузку. Не спуская с нее глаз, он заметил, как она, откинув упавшую на лицо прядь волос, внимательно разглядывает себя в зеркало.
– Но теперь все прошло, – сказал он, глядя на ее отражение. Повернув краны из накладного золота, она опустила лицо к раковине, наполнявшейся теплой водой. Он задумчиво смотрел на ряд выступавших на ее спине позвонков. Ему захотелось провести по ним пальцем. Натягивая велюровый халат, он прошел в спальню и опустился в мягкое глубокое кресло, нежно поглаживая голыми ступнями шершавое дерево пола. Теперь он ее не видел, но слышал, как она подошла к ванне и включила воду, которая с силой вырвалась из душа. Наконец она появилась, кутаясь в махровый халат.
Он вдруг понял, что не просто наблюдает за ней, как делал это часто. На этот раз он пристально изучал жену, отметив про себя, что прошедшие годы почти не изменили ее стройное тело. Ноги и бедра остались по-прежнему упруги, как у молодой девушки, а большая грудь – все такой же высокой, хотя немного опустилась под собственной тяжестью – во всяком случае, он помнил, что, когда увидел ее в первый раз, она показалась ему более упругой. Ему страшно захотелось прикоснуться к Барбаре, он даже почувствовал, как его охватило желание, но она выглядела какой-то отрешенной, ее мысли, казалось, бродили где-то далеко.
– Ты должен гордиться мной, Оливер. Я теперь каждую неделю поставляю продукты в эквадорское посольство. Они заказали кучу изысканных кушаний в моем исполнении.
Он всегда горячо поддерживал ее кулинарные увлечения и сейчас был крайне удивлен, обнаружив, что почти не слушает жену. Она подошла к своему туалетному столику времен королевы Анны [20]20
Времен королевы Анны – стиль в архитектуре и мебельном искусстве, популярный в Англии в начале XVIII столетия; характеризовался простотой и изяществом форм, заимствованными у французских и итальянских мастеров.
[Закрыть]и начала не спеша расчесывать волосы. Она все еще казалась ему какой-то ненастоящей и совершенно незнакомой.
– Я уже было подумал, что ты нашла мне замену, – проговорил он, переводя взгляд на кружевное покрывало на кровати и гору огромных подушек, лежавших у резного изголовья. Одну стену спальни занимал огромный комод в стиле рококо [21]21
Рококо – стиль в архитектуре и декоративном искусстве, возникший во Франции около 1720 года на основе образцов стиля барокко с использованием элегантных витых украшений из различных материалов для достижения эффекта большей утонченности.
[Закрыть], который они в свое время аккуратно разобрали, почистили и отполировали. Портьеры были подняты, и через огромные – от пола до потолка – окна; из шестнадцати стекол каждое, Оливеру были видны огни машин, которые в большом количестве двигались в этот оживленный час по мосту Калверт Стрит-бридж. В проеме между окнами находился навесной секретер с откинутой крышкой. Барбара обычно использовала его как письменный стол. На его поверхности лежала фотография – они всей семьей в Великом каньоне [22]22
Великий каньон – узкое ущелье длиной 200 миль в штате Сев. Аризона, через которое протекает р. Колорадо.
[Закрыть].
На цветном снимке отвесные скалы были окрашены в оранжевый цвет. На стенах висели фотографии стройных красавиц в стиле арт деко [23]23
Декоративный стиль 1920—1930-х годов в прикладном искусстве; характеризуется яркими тонами, геометрическими линиями и отсутствием симметрии.
[Закрыть]– томных и чувственных. Он стал смотреть на них, но это занятие не доставило ему никакого удовольствия. Наоборот, он снова ощутил чувство опустошения.
– Все-таки не могу понять, почему ты не приехала, – проговорил он, судорожно глотая и обращаясь к фотографиям на стенах. Он, наконец, сделал свой ход в воображаемой шахматной партии. То, что произошло, задело его за живое. Он не смотрел на жену, но безошибочно догадался, что она повернулась к нему.
– Я все время была у телефона, – осторожно проговорила Барбара, в голосе явно чувствовалось напряжение.
– Они окончательно установили диагноз лишь сегодня утром, – он словно выплюнул из себя эти слова, все еще боясь посмотреть ей в лицо.
– Но мне сказали, что состояние у тебя стабильное.
– Но мне было очень больно. Я думал, что умираю.
– Но ты же не умер.
– Ты не могла этого знать.
– Не говори таким прокурорским тоном, Оливер.
Он дал себе отдохнуть, но боль, к его удивлению, не возникала, хотя в желудке появился неприятный холод. Он отрыгнул и почувствовал во рту кислый вкус. Затем посмотрел на нее. Она отвела глаза.
– Если бы на моем месте была ты, я бы примчался в больницу со скоростью света, – его все больше захватывало чувство собственной беспомощности.
– Но я оставалась на своем месте, – отрезала она, одновременно переодеваясь. – Мне нужно проследить за обедом. Дети вот-вот придут домой.
– Вот как ты относишься к тому, что произошло, – сказал он. – Я не понимаю тебя, – он намеренно повернулся так, чтобы ему было видно ее лицо. Оно оставалось спокойным, карие глаза смотрели на него совершенно безразлично. Он не заметил в ее лице никаких признаков сомнения или замешательства. Беспокойства не видно и в помине. Ему показалось, что его жену странным образом переделали или подменили кем-то другим.
– Может быть, я слишком преувеличиваю, говоря о смерти, – вздохнул он, признаваясь себе, что явно собрался на попятную, так как был уверен, что вовсе не преувеличивает. – Просто когда… – он пытался подыскать слова, которых никогда раньше не произносил, – когда ты на краю пропасти, то кажется, что все уже готовы вычеркнуть тебя из жизни. Это омерзительное ощущение.
– По-моему, ты принимаешь слишком близко к сердцу, Оливер, – она повернулась, чтобы уйти, но его слова заставили ее остановиться.
– А по-моему, мне просто хотелось, чтобы меня утешили, – он снова вздохнул, на этот раз намеренно еще более тяжело. Он даже сам удивился, что наконец понял свое состояние. Ему сейчас нужно одно, чтобы его обняли и приласкали. Может быть, как мать утешает ребенка, прижав его к груди. Черт возьми, кричала его душа, мне необходима твоя любовь, Барбара!
– Поверь, Оливер, – заговорила она, – если бы случилось что-то ужасное, я бы обязательно приехала. И ты это прекрасно знаешь.
Ему показалось, что она пытается убедить в этом саму себя. Он постарался отбросить эту мысль, поднялся и снова притянул ее к себе. Она поддалась не сразу, поколебавшись, прежде чем прижаться к нему.
– Но с тобой все в порядке, – прошептала она, не очень уверенно обнимая его, – и в этом суть дела.
Это выражение она явно у кого-то переняла. Может быть, у него самого. И оно прозвучало словно едва слышимый сигнал предупреждения. Что-то странное происходило в этом привычном для него мире, что-то не складывалось, сдвинулось с места. Но он никак не мог понять, что именно.
– Прости меня, Барбара. Но я не понимаю.
Внимательно глядя на него, она пожала плечами и улыбнулась. Но и улыбка тоже показалась ему неискренней. Может быть, размышлял он, лекарства так подействовали на его психику? Он четко уловил, что от нее веет равнодушием. Равнодушием…Словно у него в голове включилась какая-то антенна, усилив ясность восприятия.
– Ты сразу же повеселеешь после обеда, Оливер. Я уверена в этом.
– Почему? И почему я совсем в этом не уверен?
Она покачала головой, отворачиваясь от него. Он стоял и слушал, как она легко спускается по ступенькам, уходя прочь.
"Надолго ли она уходит?" – удивленно подумал он.
ГЛАВА 7
Она была на кухне одна. Энн и дети занимались в своих комнатах. Издалека доносился настойчивый, раздражающий лай Бенни. Ну вот, сейчас соседи придут жаловаться. Мерседес тихо спала, свернувшись на одной из верхних полок кухни. Стараясь не обращать внимания на лай, Барбара сосредоточилась на куриных потрохах: шейки, горлышки, сердца и печенки вместе с костями она положила в большую эмалированную кастрюлю, стоявшую на газовой плите. Потом налила туда воды, добавила соли и включила газ. Раздался легкий хлопок – это газ из колонки, пройдя по трубе, воспламенился и зажег конфорку под кастрюлей.
Вытерев руки о фартук, она медленно прошла в столовую и ласково погладила прохладную мраморную крышку серванта. Увидев искаженное отражение своего лица в серебряной крюшоннице, она удивилась – ей ли принадлежат эти черты. Может быть, отрешенно думала она, это вовсе не мое отражение, а всего лишь предмет отделки, как этот огромный канделябр – безжизненный и неподвижный, ценный лишь тем, что является частью Истории? Неожиданно она вспомнила слова матери, ту досаду и упрек, которые проскальзывали в ее тоне, когда дочь заявила, что собирается бросить колледж, чтобы полностью посвятить себя Оливеру. Это старая история, и она сейчас вспоминала ее безо всякого удовольствия.
– То, что ты кого-то любишь, еще не повод для изменения планов на жизнь, – предупреждала мать.
– Но я вернусь в университет, когда он закончит юридический факультет, – уверяла ее Барбара.
– Но тебе необходимо чем-нибудь заниматься.
Ее удивили тогда слова матери. Барбара всегда считала, что мать работает из-за денег, чтобы помочь отцу содержать семью.
– Но у меня не останется времени, ты даже представить себе не можешь, как я люблю Оливера, – не отступала Барбара, словно этой фразой все объяснила. Почему они не убедили ее тогда, что чувства так быстротечны? В этом мире ничто не вечно, кроме, может быть, старинных вещей, которые ее теперь окружают? Пальцы потянулись к искусно сделанному канделябру, она осторожно погладила его завитки.
И все-таки сейчас она злилась вовсе не на мать, которая так и не смогла настоять на своем, она злилась на себя, на ту девятнадцатилетнюю глупышку, которую сейчас оставалось только высмеять.
Любовь, подумала она, вспоминается лишь как обман, на который так легко поддаешься. Любовь оказалась ложью.
Тут на нее снова нахлынули недавние чувства, на этот раз более четкие. Нет, конечно, она не желала, чтобы Оливер погиб, находясь в полном здравии. Конечно, нет. Это жестоко, аморально и просто немыслимо. Но с того самого момента, когда в первый раз позвонил врач и сказал, что Оливер серьезно болен, у нее зародилась невероятная мысль… впрочем, нет, эта мысль вполне реальная.
С ней пришла и другая: как она будет жить одна? И можно ли дальше существовать рядом с Оливером?
Она не впервые задумывалась над тем, сможет ли прожить без мужа. Эта идея зародилась уже довольно давно. Может быть, с самого начала их семейной жизни. Она, правда, никогда серьезно над ней не задумывалась из-за недостатка свободного времени: ведь они постоянно были заняты: строительством, воспитанием детей, выращиванием цветов и других растений, собиранием антиквариата. Их совместная жизнь, казалось, вся состояла из сплошных проектов. Она стала для него нянькой, когда он учился на юридическом факультете. Потом играла роль образцовой жены перед прислугой, которая должна была создать им репутацию в светских кругах. А быть милой и нравиться всем его старшим партнерам – это вообще считалось прямой обязанностью образцовой современной супруги. Она только и делала, что льстила и заискивала. Да еще создавала ему уютный семейный очаг – место, где он мог бы выпустить пары. Им пришлось съехать из уютной меблированной квартиры и поселиться в большом доме за городом, что более подобало их положению. Потом они копили деньги на машину, на занятия танцами, потом снова копили на машину, на зубных техников. И все эти усилия привели их к этому… к гигантскому, немыслимому проекту перестройки дома, которому они оба отдавали всю энергию и фантазию. Так что же происходит теперь, когда этот проект завершается, спрашивала она себя, медленно заходя в библиотеку, где, уткнувшись в газету, сидел ее муж. Этот вопрос требовал ответа. И она готова дать его.
– Я не бросилась как сумасшедшая к тебе в больницу в Нью-Йорк, Оливер, потому что мне было все равно, – это не ответ на мучивший ее вопрос. И все-таки она сказала все, что накопилось в душе. Он поднял глаза и посмотрел на нее поверх очков.
– Все равно? – он снял очки и положил их на кожаный подлокотник честерфилдского кресла.
– Да, мне просто было все равно, – четко проговорила она.
– Ты хочешь сказать, что тебе все равно, умру я или останусь жив? – он уперся рукой в бедро и прищурился.
– Вот именно, Оливер.
– Ты это серьезно? – он казался совершенно обескураженным, и она подумала о миллионах других женщин, которые рано или поздно приходили к такому же выводу, как она.
– Серьезней не бывает. Можешь не сомневаться. Мне безразлично, что с тобой происходит. И я испытываю это чувство уже довольно давно, – она постаралась взять себя в руки, прекрасно понимая, что сейчас необходимо оставаться спокойной и осторожной.
– Вот значит как, – он щелкнул пальцами, – ты решила разрушить нашу жизнь, наши отношения, нашу семью, – он снова прищелкнул пальцами. – Так вот просто.
Она внимательно наблюдала, как он изо всех сил старается взять себя в руки. Вот он поднялся, открыл дверцу шкафа и налил себе виски, потом выпил его одним глотком.
– Я не могу в это поверить, – проговорил он после долгой паузы.
– Придется…
Она сидела в другом честерфилдском кресле, выпрямив спину и положив ладони под колени. Стаффордширские статуэтки, казалось, взирали на них, как живые свидетели. Он вытер подбородок и покачал головой.
– У тебя есть кто-то?
Его голос предательски надломился, и ему пришлось прокашляться. А может быть, ему понадобилось это для того, чтобы скрыть рыдания?
– Нет.
– Но ты хочешь завести любовника? – быстро спросил он, и она почувствовала в его тоне привычные адвокатские интонации.
– Может быть.
При перекрестном допросе всегда надо быть осторожной, он как-то сам говорил ей об этом.
– Я сделал что-то не так? – осторожно спросил он, по всей видимости, стараясь ухватиться за последнюю соломинку.
– Да нет, ничего особенного.
– Тогда, может быть, я чего-то не сделал?
Она тщательно подбирала слова для ответа.
– Сознательно ты ничего не делал, – тихо проговорила она. Потом стала наблюдать за его лицом, которое начал искажать гнев.
– Что, черт возьми, это должно означать? – взорвался он. Она прекрасно понимала, что взрыв просто неизбежен, и очень надеялась, что он не заплачет. Тогда придется наглядно показать, как он ей безразличен.
– Это означает, – спокойно начала объяснять она, – что ты не понимаешь, что происходит, и скорее всего здесь нет твоей вины. Все дело во мне, – она помолчала, пожала плечами и еще крепче обхватила руками ноги. – Я просто решила, что не смогу больше прожить с тобой ни одной минуты. Но ты, как я уже сказала, не виноват… – он попытался что-то сказать, но она предупреждающе подняла руку. – И все страдания, которые ты мне принес, делал несознательно.
– Страдания? – он был совершенно потрясен. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Зато я понимаю. Мне бы хотелось говорить более красноречиво. Но ты же понимаешь, у меня не было практики…
– А, я понял, – прервал он, найдя в себе силы саркастически улыбнуться. – Ты погубила из-за меня свою жизнь.
– Во всяком случае, ее часть.
– Я заставил тебя бросить учебу. Я превратил тебя в рабыню.
– В какой-то мере.
– И ты, – как это обычно звучит, – не смогла самовоплотиться?
– И это тоже.
Она чувствовала, как в нем нарастает презрение, но сдерживала себя, понимая, что происходит неизбежное, то, что так или иначе должно было случиться.
– А как же дети? Они не станут возражать?
– С детьми все будет в порядке. У меня нет ни малейшего желания снимать с себя материнские обязанности. И будь уверен, они не станут возражать.
– Господи, – он попытался заглянуть ей в глаза. – Ты ли это?
– Да, это я.
– Нет, Барбара. Во всяком случае, не та девушка, на которой я женился.
– Конечно нет. Мне очень жаль, Оливер. Действительно жаль. Мне очень хотелось сделать все так, чтобы тебе не было больно.
Последовала долгая пауза, в течение которой он шагал взад-вперед по комнате. Остановившись, он отвернулся и тупо уставился на корешки книг в кожаных переплетах, потом обошел разделявший их стол, подошел к шкафу и налил себе еще виски. Затем махнул бутылкой в ее сторону, предлагая ей тоже выпить. Совершенно очевидно, что он не представлял себе, что дальше делать.
– Нет, спасибо, – вежливо отказалась она.
Он пожал плечами и опрокинул второй стакан. Вдруг выставил палец и ткнул им себя в грудь.
– Это чертовски плохо влияет на мою грыжу.
– Выпей лекарство.
Он вздохнул, поморщился и уставился на нее, тяжело дыша.
– Да ты просто хладнокровная сука.
– Мне очень жаль, что ты так обо мне думаешь, – но его слова смутили ее. Она вовсе не была хладнокровной и безразличной, и ей уж совсем не хотелось быть жестокой.
– Это всегда трудно дается. Прости меня.
– Простить?!
Его губы слегка дрожали, и она поняла, что он едва сдерживается, чтобы не оскорбить ее еще хуже, чтобы не выплеснуть на нее клокотавший гнев.
– Мне кажется, это какая-то эпидемия. По-моему, всем девицам твоего поколения присуще сознание своей неполноценности. Они, видите ли, не смогли воплотить в жизнь свои мечты и стремления. Мы надрываем задницы, чтобы только ублажить вас, а вы гадите нам на головы. Мы стараемся дать вам рай на земле, черт возьми… – внезапно он умолк. И этого она тоже ожидала. Должен же он выложить все свои аргументы. – Значит, я понимаю, ты хочешь развода? – спросил он.
– Да, – кивнула она.
– И никаких попыток к примирению?
– Я же объяснила тебе, что чувствую, Оливер. Зачем же издеваться над собой?
Он пожал плечами, и она заметила, что у него на подбородке задергался нерв.
– Мне казалось, что как муж я вовсе не плох. Что наш брак сложился удачно.
– Нет, как видишь.
– Кажется, тут не обойдется без сложностей, – проговорил он.
– Вся наша жизнь состоит из сложностей.
– Нечего разводить тут свою долбаную философию, Барбара.
Она поднялась. Что им еще сказать друг другу? И хотя разговор оказался тяжелым, она чувствовала, как в душе позванивают радостные колокольчики свободы. Подумай о себе, звучало в такт этой мелодии. Она искренне надеялась, что утром он съедет из дома.
ГЛАВА 8
Но он не съехал. Оливер был сбит с толку. Избегая новой ссоры, он встал в шесть часов и, пока все еще спали, бесшумно выскользнул из дома, с удивлением обнаружив, что утро оказалось ярким и морозным. На работу он всегда ходил пешком, оставляя "Феррари" в гараже. Кроме "Феррари" и микроавтобуса "Форд", которым пользовалась Барбара, других машин у них не было, не считая, конечно, "Хонды" для Евы. Кому он мог доверить на целый рабочий день это чудо автомобилестроения? "Феррари" стоял в гараже, аккуратно накрытый чехлом. Он относился к нему, как к какому-нибудь редкостному драгоценному камню. И когда шел пешком на работу, даже в самые холодные дни, ему доставляла удовольствие мысль о том, что машина стоит на месте в полном порядке, что в любой момент он может в нее сесть и поехать. Сегодня эта мысль почему-то не порадовала.
Этой ночью он так и не смог заснуть. Никогда раньше ему не приходилось пользоваться высокой чиппендейловской [24]24
Чиппендейловская кровать, выполненная в стиле Томаса Чиппендейла (1718? —1779), английского краснодеревщика и художника по мебели.
[Закрыть]кроватью с балдахином работы Чиппендейла, которая стояла в свободной комнате, находившейся через коридор от их спальни. Когда они покупали эту высокую и массивную кровать, она казалась такой манящей и удобной. Всю комнату они обставляли исключительно в расчете на гостей: там был красивый геппельуайтский [25]25
См. примеч. к главе 15, с. 199. Геппельуайт, Джордж (ум. 1786), английский художник по мебели и краснодеревщик; благодаря изданию его фирмой в 1788 году серии гравюр, изображавшей различные фасоны мебели, геппельуайтской также стали называть стиль английской мебели, имевший распространение ок. 1780–1795 годов.
[Закрыть]секретер из атласного дерева, украшенный инкрустацией; туалетный столик из красного дерева и японский комод, покрытый черным лаком. На полу лежал огромный ковер в стиле арт деко, а на окнах – бежевые портьеры, как раз в тон ковру. Оказавшись в этой комнате, он понял, что она слишком вычурная и "показушная", чтобы быть уютной.
Он долго пытался устроиться, ворочался и крутился. Жесткие простыни сбились в складки, из-за чего он чувствовал себя еще более неуютно. Но он так и не решился встать и расправить их, может быть, из чувства какого-то глупого мазохизма, решив наказать себя за все те грехи, которые он якобы совершил в своей семейной жизни.
Этот феномен, – другого определения тому, что произошло, он подобрать не мог, – не был для него чем-то неожиданным, так как он часто сталкивался с подобными историями в кругу своих клиентов и знакомых. "Она просто поднялась и сказала: "Мы с тобой больше не муж и жена". Может быть, все дело в физиологии, когда женщине под сорок". Он слышал подобные рассуждения сотни раз.
"Да это просто какая-то эпидемия", – думал он, пока, наконец, не опомнился и не обнаружил, что стоит, перегнувшись через бортик фонтана на Дюпонт-серкл. И тут только почувствовал, что его словно обухом ударили по голове: до его сознания дошел весь смысл происходившего. Ему придется начать новую жизнь, а он к этому не готов. Да к тому же здоровье вдруг пошатнулось, подумал он, с трудом переводя дыхание. Уж лучше бы он умер от сердечного приступа.
Перед самым рассветом запас здравых мыслей иссяк, и он стал перебирать в голове всю их совместную жизнь с того самого момента, когда он впервые обратил на нее внимание в гостиной полуразвалившегося дома Баркеров в Чатеме. Крибб и Мулинекс. В первую их брачную ночь эти двое, наконец-то, соединились.
– И пусть они решают за нас все наши ссоры, – сказала тогда Барбара.
Это своего рода заклинание оставалось в силе многие годы, хотя сейчас, стоя в темноте и пытаясь привыкнуть к новым для него обстоятельствам, он понимал, что его комичность потеряла смысл. Когда-то давно из-за дилетантства продавца произошла ошибка. И повторять ее теперь просто казалось глупым. Хотя если бы статуэтки тогда не продавались по отдельности, то сейчас Оливер наверняка бы не оказался в такой переделке.
Оливер убеждал самого себя, что был заботливым и любящим мужем; хотел добавить еще и "честным", но вовремя вспомнил о двух незначительных эпизодах, когда он изменял жене с обыкновенными проститутками: один раз во время командировки в Сан-Франциско, а второй – в Лас-Вегасе; дети тогда были еще совсем маленькими.
– Боже мой, да у нее было все, что только можно пожелать! – выкрикнул он вслед уходящей ночи, не в силах больше сдерживать слезы усталости и растерянности.
И что обиднее всего, его даже не предупредили. Никаких намеков. Преподнесли сюрприз, от которого он чуть не сошел с ума.
– Похоже, у вас неприятности, – весело проговорил один из коллег, встретивший его в коридоре офиса. Этот выскочка вечно приходил на работу раньше всех. Оливеру совсем не хотелось, чтобы его кто-нибудь увидел, – он прекрасно понимал, что по его виду можно понять абсолютно все. Он и сам не раз сталкивался с такими людьми: небритыми, с опущенными плечами, в мятых костюмах и несвежих воротничках, приходивших на работу задолго до семи часов, – все они стали жертвами жесткости и коварства женской половины человечества.
– Ни слова больше, – предостерег он коллегу и, быстро прошмыгнув в свой кабинет, беспомощно опустился в мягкое рабочее кресло. На столе, в серебряной рамке, стоял портрет Барбары, глядевшей на него с улыбкой Моны Лизы. Он схватил портрет и бросил его в мусорную корзину. Потом долго сидел, отрешенно глядя в пустоту и не испытывая ничего, кроме желания заплакать.
Его секретарша, жизнерадостная женщина средних лет, вошла в кабинет и почти сразу же заметила фотографию Барбары в мусорной корзине.
– Мне просто необходимо, чтобы сегодня со мной обращались как можно ласковей, – проговорил Оливер.
– Да, я понимаю.
– И будьте любезны с этого дня подавать мне пончик вместе с кофе.
– С начинкой или пустой?
– Не знаю, – признался он, поднимая голову и вглядываясь в ее понимающие глаза. – И не пытайтесь меня рассмешить.
После того, как секретарша вышла, позвонил Гарри Термонт. В душе Оливер надеялся, что это звонит Барбара с извинениями и объяснениями. Гарри был адвокатом и занимался разводами, но Оливер знал его только понаслышке. Коллеги и клиенты звали его между собой "Торпедоносец". Сердце Оливера опустилось.
– Она наняла меня, Роуз, – объявил Термонт. В его голосе сквозили елейные нотки.
– Надеюсь, вы не хуже любого другого, – угрюмо ответил Оливер. Его раздосадовало, что жена не теряла времени и уже заручилась юридической поддержкой. Он понимал, что ему придется сделать то же самое.
– Думаю, если вы будете вести себя разумно, мы закончим все довольно быстро.
– Но я не готов говорить об этом сейчас.
– Знаю. И мне очень жаль. Поверьте, я пытался отговорить ее. В нашей работе это – первый шаг. Нас этому учат на юридическом факультете. Боюсь, она непреклонна.
– Никакой надежды? – пробормотал он в трубку, тут же пожалев, что выказал тем самым свое волнение.
– Ни малейшей, – ответил Термонт.
"Мне все равно. Мне уже многие годы все безразлично", – заявила она ему. Оливер еще не мог поверить этим словам.
– Мне кажется, она еще изменит свое решение.
– Это уже решенный вопрос, – коротко бросил Термонт. – Вам лучше заняться прикрытием вашей задницы.
– Неужели все так плохо?
– Даже хуже.
– Не понимаю.
– Поймете.
– Когда?
Термонт не обратил внимания на его вопрос.
– Вам следует как можно быстрее подыскать себе адвоката, – это было предупреждение, произнесенное явно угрожающим тоном.
Оливер согласно кивнул в пустоту кабинета. Он прекрасно знал основное правило судебных процессов. Только самый последний дурак взялся бы сам вести свое дело. Тем более если оно касалось семейных отношений.
– Может быть, если страсти немного поутихнут… – с надеждой начал он. Термонт прищелкнул языком, и Оливеру показалось, что он услышал клацанье зубов хищника. Он повесил трубку и тупо уставился на стоявший перед ним телефон, гадая, сказала ли Барбара обо всем детям. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы дрожащие пальцы послушались и набрали домашний номер. Трубку взяла Энн.
– Она ушла на рынок.
– Да… – он мучительно подбирал слова. "Вы здесь ни при чем", – хотелось ему заверить девушку.
– Вы что-нибудь хотите передать ей, Оливер?
– Да, и очень многое, – ответил он. – Но в основном неприятное.
– Мне очень жаль.
Ей не потребовалось много времени, уверенно подумал он, для того, чтобы настроить девушку против меня. Детей, конечно, тоже. Но почему? Если бы он имел хотя бы отдаленное понятие о том, в чем его обвиняют. Может быть, тогда и смирился бы с таким наказанием.
Он попросил одного из своих коллег, который недавно развелся, посоветовать ему адвоката. Джим Ричардс ответил не задумываясь:
– Гарри Термонт.
– Это ее адвокат.
– Тогда тебе не повезло, – Джим покачал головой и грустно посмотрел на Оливера. – Советую забраться в какую-нибудь нору поглубже. Иначе он вывернет тебя наизнанку.
– Не думаю, – ответил Оливер. – Надеюсь решить этот вопрос, как подобает цивилизованным людям.
– Цивилизованным? Но Гарри Термонт очень далек от цивилизованности. Тебе придется бороться с ним по закону джунглей, – он посмотрел в свою записную книжку. – Попробуй поговорить с Мюрреем Гольдштейном. Его офис в нашем здании. Он – бывший раввин, станет читать наставления, обращаться с тобой бережно и с пониманием. Сейчас это просто необходимо.
– Но она хочет только отделаться от меня, – пробормотал Оливер.
– Они все так говорят.
Соблюдая правила профессионального этикета, он условился о встрече с адвокатом в тот же день. Но перед тем, как уйти из офиса, он снова попытался поговорить с Барбарой. Хотелось убедиться, что ему не приснилось все происходящее в страшном сне. На этот раз она сама подошла к телефону.
– Все еще сердишься? – осторожно спросил он. "За что только? – недоуменно подумал он. – Черт возьми, нельзя же взять и зачеркнуть всю свою жизнь!" Он бы с радостью простил ей все.
– Я вовсе не сержусь, Оливер.
– Но ты все еще… – он не хотел говорить, но она вынудила его своим молчанием сделать это, – думаешь о разводе?
– Разве Термонт не звонил тебе?
– Звонил.
– Дело вовсе не в том, сержусь я или нет. Нам нужно утрясти много мелких деталей. В нашем судебном округе действует положение о разводе, не принимающее во внимание, кто является виновной стороной.
Сказанная ею фраза из области юриспруденции разозлила его. Она начала вникать в профессиональный язык.
– Черт возьми, Барбара, – начал он, почувствовав, как его грудь наполняется тяжестью. Он тут же вспомнил про больницу. – Как ты можешь покинуть меня?
– Оливер, мы все обговорили вчера вечером, – вздохнула она в ответ.
– А детям рассказала?
– Да. Они имеют право знать.
– Могла бы хоть подождать меня. Мне кажется, с твоей стороны это не очень честно.
– Я решила, что так лучше: они услышали все от меня, я привела им свои доводы.
– А как насчет моихдоводов?
– Уверена, ты тоже дашь им свои объяснения, – она помедлила. – Надеюсь, у нас не возникнет никаких проблем с родительскими правами? – ее спокойствие и уверенность ужасно раздражали Оливера. Он почувствовал в груди легкое жжение, – похоже, приближается приступ. Оливер вытряхнул из пузырька на ладонь две таблетки маалокса и начал их быстро жевать.
– Думаю, что нет, – сконфуженно пробормотал он в ответ.
– Зачем портить им жизнь? Я объяснила, что мы собираемся жить отдельно, но ты всегда будешь рядом. Я не собираюсь возражать, ведь ты – их отец. Надеюсь, хоть в этом я их не обманула.
– Конечно, я вовсе не хочу, чтобы они страдали, – неуверенно проговорил Оливер, чувствуя, как у него бешено колотится сердце. Он несколько раз судорожно глотнул, чтобы избавиться от привкуса мела во рту. "Она разбила вдребезги мою жизнь и еще приглашает меня на вечеринку по этому поводу", – подумал он, чувствуя себя беспомощным и разбитым в пух и прах.
