332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям Тревор » Пасынки судьбы » Текст книги (страница 22)
Пасынки судьбы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:15

Текст книги "Пасынки судьбы"


Автор книги: Уильям Тревор






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Сейчас май. По краю лужаек и полей, тянущихся за городом, цветут белые розы. В виноградниках зацветает лабурнум, проволока для опоры натянута между стволами. Пришла пора клеверу и ракитнику, макам и герани. Из расщелин сонно выползают змейки, им некого теперь бояться, зверей в горах уже нет. Из-за этих змей Генриетта купила полуботинки, чтобы гулять в лесу или на горе Тотона.

Ей хорошо, она одна. Хорошо в квартирке, где вообще-то живут друзья ее сестры, но приезжают редко. Она полюбила крутые прохладные улочки, тишину, серый камень домов, здешний, из этих самых гор. Страшный сон далеко, она может спокойно вспомнить его, рассмотреть. Вот муж тяжело осел в садовом кресле, вот Шэрон в своих старушечьих очках, вот ее собственное лицо, заплаканное, в зеркале над умывальником. Время сместило порядок событий: она укладывает три чемодана; она у сестры, в Хемел-Хемстеде. Там было хуже всего – сестра жалела ее, зять терпеливо помогал, дети решили, что она больна. Когда она думает сейчас о себе, ей кажется, что она маленькая девочка, а не Генриетта из пригородной гостиной, с аккуратной шифоновой лентой в волосах, над подносом, уставленным бокалами. Отец прилаживает качели, она попросила, и он привязывает веревки к суку яблони, как-то мама рассердилась, что она на эту яблоню влезла. А вот она плачет, сестра утешает, это тот солнечный день, когда она запачкала платье смолой. А в откатается по льду на пруду, ждет праздничного чая, сегодня ей исполнилось девять. «Не могу я здесь оставаться», – говорила она в Хемел-Хемстеде, и тут ей повезло: совсем незнакомые люди оставили ей квартирку в тосканском городке, среди холмов.

Вино у семьи Кантуччи вызревает в огромных дубовых бочках, обручи покрашены красным, под старину. Она видела и cantina[99]99
  Погребок (итал.).


[Закрыть]
, и роскошный дом, где живут хозяева. Смотрела на уступы черепичных крыш, спускающиеся к Монтиккьело и Пьенце. Пила минеральную воду из здешнего источника, сидела на солнышке у кафе, коротала утро над итальянским словарем. «Frusta» – это «бич», и еще – тот хлеб, который она ест с fontina[100]100
  Мягким пьемонтским сыром (итал.).


[Закрыть]
на второй завтрак.

Муж переводит деньги на ее счет, и она принимает, иначе нельзя. Отец ей кое-что оставил, и всех этих денег вместе ей хватает. Но когда она выучит итальянский, она откажется от мужниной помощи. Унизительно что-то принимать от того, кого не уважаешь. И еще – она возьмет свою девичью фамилию, зачем носить имя человека, который ее бросил?

Она завтракает одна, в прохладной квартирке. Кроме frusta и fontina, она ест острую редиску, пьет acqua minerale[101]101
  Минеральную воду (итал.).


[Закрыть]
. Если выпить днем вина, заснешь, а сегодня она хочет выучить еще тридцать слов и сделать два упражнения для девушки из службы информации. «Le Chiavi del Regno»[102]102
  «Ключи Царствия» (итал.).


[Закрыть]
Кронина лежат рядом, книга открыта, но она сейчас не читает. Неделю тому назад она описала по телефону четыре виллы синьоры Фалькони зажиточным англичанам – хозяйка спросила, не может ли она это сделать. Ей показали эти виллы в горах, недалеко от fattoria[103]103
  Фермы (итал.).


[Закрыть]
, и она заверяла кого-то в Глостере, что любая из них прекрасно подойдет, тихо, солнечно, места шестерым хватит.

Раньше она себя винила. Выйдя замуж, она еще шесть лет прослужила секретаршей, но ушла, решила, что неудобно работать не для мужа, для его врагов и соперников. Он был доволен, а она искала места где-нибудь не в университете, не нашла и винила себя, что и денег она не вносит, и детей у нее нет.

– Я хочу здесь остаться, – говорит она вслух, подливая себе acqua, прекращая на миг еду. – Voglio stare aqui.

Она перетерпела зимой непогоду, встретила весну, жары не боится. Как же она не догадалась за годы удачного брака, что одной ей лучше? Теперь она знает, удачным этот брак не был, она себя просто убеждала, позволила себя укачать, задурить себе голову этому неудачливому, неуклюжему, неумному мужчине. Нет, хорошо не слышать, как он смеется телевизионной шутке, не видеть что ни день этих кричащих галстуков и нечищеных ботинок. «Quella mattina il diario si apri alia data Ottobre 1917»[104]104
  В то утро газета начинается с даты «Октябрь 1917-го» (итал.).


[Закрыть]
. Вот бы он удивился, если бы увидел, что она с детской радостью читает Кронина по-итальянски.

Она всегда думала, что детей нет по ее вине, а теперь почему-то догадалась, что виноват скорее он, зря она себя корила. Словно пылесос, втягивающий все, к чему ни прикоснется, он втянул ее в чуждый мир, где естественно быть слепой, естественно чувствовать, что ты должна утешать неудачника мужа. «У тебя врожденное чувство долга, – сказал отец, когда ей было лет десять. – Это очень хорошо». Теперь она не знает, хорошо ли; ей кажется, что чувство долга и ощущение вины – разные названия одного и того же.

Позже в этот день она гуляет около церкви Сан Бьяжо, в лугах, у городской стены. Там, где тень, мальчики играют в футбол, девочки лежат на траве. Проходя мимо храма, она заучивает слова. Идет по белым, пыльным тропкам, меж тонких пиний; «solivago» – вот слово, которое она старалась вспомнить, – «гуляю одна». «Piantare» – что-нибудь сажать, «piantamento» – посадки, «piantagione» – плантация. Она проверяет оскудевшую память: «sutta via di casa» и «in modo da», «un manovale» и «la briciola»[105]105
  По дороге домой, в духе чего-либо, учебник, крошка хлеба (итал.).


[Закрыть]
.

В августе, когда уже совсем жарко, синьора Фалькони подходит к ней в macelleria[106]106
  Мясной лавке (итал.).


[Закрыть]
. Говорит она по-итальянски – Генриеттин итальянский лучше теперь, чем примитивнейший английский синьоры Фалькони. У нее к Генриетте дело, совсем не то, из-за которого Генриетта улещала по телефону возможных постояльцев. Они с синьором Фалькони хотят ей сделать одно предложение.

– Verrò, – соглашается Генриетта. – Verrò martedí coll’autobus[107]107
  Приеду… Приеду во вторник автобусом (итал.).


[Закрыть]
.

Фалькони угощают ее кофе, уговаривают выпить grappa[108]108
  Виноградной водки (итал.).


[Закрыть]
. Теперь все четыре виллы вокруг фермы полны англичан. Каждые две недели постояльцы сменяются, надо снять грязное белье, отдать в стирку, постелив свежее, прибрать. Когда новые приедут, показать им, что где, сказать про окна и ставни, предупредить насчет москитов, попросить, чтобы не тратили много воды. Многое надо объяснить, до сих пор Фалькони с этим не управлялись. На одной из вилл Генриетте отведут жилье, комнату с балконом и ванной, отдельный выход. И будут немного платить за белье, за уборку, за эти вот объяснения. Хозяевам неудобно, они боятся, как бы Генриетта не сочла это унизительным. Вдруг догадается, что женщину на такую работу найти нелегко, они ведь лучше пойдут в гостиницы у источника, а для самой хозяйки работы более чем достаточно.

Конечно, думая о будущем, Генриетта иное себе представляла, но долго ли ей жить в appartamento? Нельзя рассчитывать на милость чужих людей, да они что ни день могут вернуться.

– Va bene, – говорит она. – Le faccio[109]109
  Хорошо. Согласна (итал.).


[Закрыть]
.

Она съезжает с площади Святой Лючии. Синьора Фалькони зовет ее la govemante[110]110
  Хозяйка (итал.).


[Закрыть]
, постояльцы всегда с ней дружат. Одни ее возят в «Il Marzucco»[111]111
  Венецианский лев (итал.).


[Закрыть]
, городскую гостиницу, другие – к водам или к аббатству Monte Oliveto[112]112
  Масличная гора (итал.).


[Закрыть]
, где среди галерей порхают голуби, белые, как те дороги, по которым она любит гулять. Справа и слева от розовой кирпичной арки – прекрасные фрески Луки делла Роббиа, и голуби на них иногда садятся. Она ничего не видела красивей, чем это аббатство на Масличной горе; что ж, спасибо девице в старушечьих очках.

Вечерами она сидит на балконе с бокалом vino nobile[113]113
  Хорошее вино (итал.).


[Закрыть]
, слышит английскую речь, а подальше, у fattoria[114]114
  Фабрика (итал.).


[Закрыть]
и в fattoria, говорят по-итальянски. К октябрю английские голоса исчезают, никого нет, только итальянцы приходят позавтракать по воскресеньям. Генриетта убирает виллы. Чистит кастрюли, прячет ножи, ложки, белье. Видимо, хозяевам неудобно, что она так много одна, они приглашают ее пообедать, но она объясняет, что открыла всю радость одиночества. Иногда она смотрит, как они делают свечи, варят мыло – учится.

Девица, меряющая шагами бывшую Генриеттину гостиную, уверенней и проще, чем тогда, а вот красивей не стала. Одета получше – черный свитер и черная кожаная юбка. На свитере – перхоть; волосы подстрижены коротко.

– Вот оно как вышло, – повторяет она не в первый раз за то время, что им пришлось быть вместе.

Генриетта молчит, не то что прежде. Наверху лежит тот, на кого обе они имели право. Голубую пижаму в коричневую полоску она сама покупала три года тому назад. Опасности уже нет, ему лучше.

Еще девица повторяет:

– Рой и сам говорит, вся наша жизнь – цепь ошибок.

А все-таки у них больше общего, у него и этой девицы – оба такие ученые, могут потолковать о Гессельмане. Собачки больше нет, она съела пластиковый мешочек из-под мяса и умерла, Генриетта винит себя одну. Как ни страдай, жестоко уйти и бросить собаку.

– Я отдала вам Роя, – говорит она. – Ведь оба вы этого хотели.

– Рой болен.

– Болен, но ему лучше. Дом этот – ваш с ним. Вы все переменили, запустили, здесь грязно, окна вроде никто и не открывал. Я вам и дом отдала, Обратно не прошу.

– Как плохо с собачкой получилось. Вы уж простите.

– Я сама ее оставила. Все вам оставила.

– Ну, Генриетта…

– Рой будет опять работать, нам точно сказали. Ему надо похудеть, держать диету, двигаться, он об этом совсем не думал. Они ведь вам, не мне, объясняли, что делать.

– Они не поняли, Генриетта. Мы расстались, я тут и не жила Я же вам говорила. Пять месяцев не была, я теперь в Лондоне.

– Вам не кажется, что вы должны поставить Роя на ноги, раз уж вы последняя пользовались его обществом?

– Ну зачем вы так, Генриетта? Меня обижаете, бедного Роя. Как будто ревнуете… Мы друг друга любили. Правда, очень. Вы это знаете? Вы понимаете, да?

– Насчет любви он мне тогда объяснил.

– А потом прошло. Ушло куда-то. Может, и верно слишком большая разница в возрасте, кто его знает. Наверное, мы так и не узнаем, Генриетта.

– Да, наверное.

– Нам с Роем долго было хорошо. Лучше некуда.

– Ну, конечно.

– Простите, я не то хотела сказать. Понимаете, теперь я с другим. Там все иначе. Что-то может выйти.

Генриетте становится холодно. Влажный холод, словно туман в саду, пробирает ее, заползает под платье, леденит живот и спину. Шэрон оказалась в больнице, потому что Рой просил ее вызвать. Тогда она не говорила, что теперь у нее другой.

– А можно я с ним попрощаюсь? На пять минут, хорошо?

Генриетта молчит. Холодно и рукам, и ногам, самым ступням, и груди. Смутно видит она крутые прохладные улочки, яркие цветы в траве – словом, то, к чему она убежала.

– Я понимаю, Генриетта, вам очень трудно.

Шэрон Тэмм уходит на эти самые пять минут. Теперь Генриетта не видит ничего. Она думает, похоронили ли собачку.

– До свиданья, Генриетта. Ему куда лучше, правда.

Хлопает дверь, как хлопала тогда, когда Шэрон сюда приходила, и позже, когда ушел Рой. Странно, думает она, если ты за ним замужем, носишь его фамилию, тебе уже нет той свободы, как этой девице. А может, жизнь, которую она обрела, все равно что «другой»? Скорее нет…

– Прости, – говорит он, когда она вносит еду. – О Господи, прости за все, что я натворил.

Он плачет, не может перестать. Слезы падают на яйцо, которое она для него сварила, на чашку бульона.

– Прости, – повторяет он. – Ох, прости.

Музыка

В свои тридцать три года Джастин Кондон торговал женским бельем, исправно разъезжая по пяти соседним графствам на «форде-фиесте» с образцами товаров и книгой заказов. Он покорно взял на себя эту роль, приняв предложение отца, бывшего коммивояжера. Каждую неделю по пятницам Джастин возвращался домой, как когда-то возвращался и его отец, и почти всегда в тот же самый час. Он по-прежнему занимал ту же комнату, которую в детстве делил со своими тремя братьями. Родители Джастина жили все в том же старом доме в дублинском предместье Тереньюр и никак не могли понять своего младшего сына, совсем непохожего на старших детей ни наружностью, ни всем прочим. Его темные волосы были всегда аккуратно подстрижены, отсутствующий, рассеянный взгляд придавал нечто загадочное круглому, вполне заурядному лицу. По выходным Джастин в одиночестве совершал долгие прогулки от Тереньюра до Дублина. В Сейнт-Стивенз-Грин он сидел на скамейке или бродил среди клумб, а иной раз отправлялся в Герберт-парк и лежал, растянувшись в траве на солнцепеке; его там приметили и судачили о нем. Было известно, что его совершенно не волнует ни ирландский травяной хоккей, ни гэльский футбол, он никогда не слушает спортивных репортажей по радио и уж тем более не ходит поболеть на стадион. Когда Джастин был моложе, он однажды в пятницу привез домой борзую и воспитывал ее как комнатную собачку, явно не подозревая, что эти четвероногие созданы для того, чтобы участвовать в собачьих бегах. «Бедняга Джастин, все чудит, недотепа», – не раз сокрушался отец, сиживая в пивной у Макколи. Матери хотелось, чтобы сын обзавелся семьей.

Родители никак не могли взять в толк, почему он решил остаться в отчем доме, хотя все было просто: Джастин полагал, что любое пристанище будет для него временным, и потому не стоит обременять себя хлопотами, связанными с переездом. Ведь в один прекрасный день он навсегда простится не только с Тереньюром, но и с Дублином, и с Ирландией. Простится с образцами товаров в «форде-фиесте», простится с «фордом», оставив его на стоянке у обочины дороги. Ведь на самом деле не будет же он до конца жизни торговать бельем из искусственного шелка, мотаясь по галантерейным магазинам, ему суждено иное предназначение. Он покинет родину вслед за другими изгнанниками: чаще всего он думал о Джеймсе Джойсе и еще о Гогене. Ему особенно нравилась фотография Джеймса Джойса в широкополой черной шляпе и длинном, почти до полу, черном пальто. Между прочим, Гоген был биржевым маклером, а Джойс уезжал из Ирландии в чужих ботинках. А потом ему тоже пришлось заняться коммерцией – продавал твид итальянцам.

Размышляя об этом, Джастин лежал на постели в графстве Уотерфорд и смотрел, как за окном разгоралось майское утро. Впрочем, глядеть особенно было не на что: только по краям задернутых гардин пробивались яркие солнечные лучи да на потолок спальни сквозь розовую ткань падал бледный свет. Коммивояжер по имени Фаи, торгующий удобрениями, уверял Джастина, что, останавливаясь здесь, он проводит ночь в спальне миссис Кин, овдовевшей хозяйки. Как только Гарда Фоули, ее постоянный жилец; выпивал в одиннадцать часов неизменную чашечку шоколада и объявлял, что отправляется спать, Фаи тоже поднимался из-за стола на кухне со словами – ну и хлопотный выдался денек. Он поднимался по лестнице вместе с Фоули, отстав от него на несколько ступенек, и под бдительным оком полицейского входил в спальню, известную как «гостевая», поскольку миссис Кин пускала в нее проезжих коммивояжеров. Гарда Фоули, давно оставивший службу в полиции, был закоренелым холостяком, моральной опорой миссис Кин, человеком, на которого всегда могли положиться каноник Тай или отец Риди; он втайне и бескорыстно служил Легиону Святой Девы[115]115
  Католическая религиозная организация.


[Закрыть]
и каждую Троицу устраивал перетягивание каната на празднике реки Нор. По словам Фаи, выждав четверть часа, он выходил на площадку и проверял, храпит ли сосед. Еще минут через десять, со вкусом выкурив последнюю сигарету в «гостевой», он снова подходил к комнате Фоули и прислушивался. Если из-за двери доносился ровный храп, Фаи отправлялся в спальню миссис Кин.

Джастин считал, что это весьма походило на правду. Фаи в деталях описывал, как сложена вдова, шестидесятилетняя женщина весом под сто килограммов. Волосы, седые на голове, были густыми и черными на некоторых других частях тела, как уверял торговец удобрениями, Ягодицы и живот впечатляли своей необъятностью. Согрешив, она каялась, читая «Богородице, дево радуйся».

Лежа на постели в «гостевой», Джастин брезгливо представлял себе сцены, которые рисовал ему Фаи, этот неказистый коротышка из Дублина, отец не то пятерых, не то шестерых детей. У Фаи была манера подталкивать собеседника локтем, чтобы привлечь его внимание. Время от времени в потоке его словесных излияний всплывало имя Томазины Маккарти, дантистки, которая тоже снимала комнату у миссис Кин. Фаи утверждал, что она самого высокого мнения о Джастине, и намекал, что при желании Джастин мог бы легко устроиться с ней, как Фаи с миссис Кин. «Нет человека, который был бы как Остров»[116]116
  Слова Джона Донна, поставленные в эпиграф романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол».


[Закрыть]
– любил глубокомысленно повторять Фаи.

Чтобы отогнать от себя эти мысли, Джастин встал и подошел к окну. Раздвинув шторы, он стоял в одной пижаме и смотрел на шеренгу домов, выстроившихся напротив. Повсюду ставни были еще закрыты, шторы задернуты, жалюзи опущены. По серому тротуару, крадучись, шла кошка, обнюхивая пустые молочные бутылки, выставленные у каждой двери. Все дома были покрашены клеевой краской – розовой или кремовой, желтой, серой или голубой, и на светлом фоне выделялись входные двери, выкрашенные каким-либо контрастным цветом или «под дерево». Улица была широкой, с фонарями у каждого второго дома и одиноким телеграфным столбом. Дальше на перекрестке, там, где улица уходила влево, был виден магазинчик фирмы «Хейз», в нем продавались газеты, табачные изделия, сладости. Рекламный щит, предлагающий сигареты «Плейерз», напомнил Джастину, что, в самом деле, неплохо бы закурить. Он отошел от окна и направился к тумбочке у кровати.

Закурив, он снял пижаму и натянул рубашку и брюки, собираясь отправиться в ванную комнату. Полный решимости выкинуть из головы рассказы Фаи и всю его болтовню, он вызвал в памяти самое раннее детское воспоминание – ножку стула. Того самого стула, который до сих пор стоял в их доме в Тереньюре, и порой Джастин ловил себя на том, что смотрит на него, скользя взглядом по одной и той же ножке сверху вниз до декоративной резьбы у основания, где лак местами облез. Джастин рос самым младшим в семье, где было еще трое братьев и трое сестер и где все, кроме него, вечно кричали, ссорились и набрасывались друг на друга. В школе давали грязные учебники, вымазанные чернилами, школьные доски настолько растрескались, что с трудом можно было разобрать, что на них нацарапано, все парты исписаны посланиями и инициалами. «Иди-ка сюда, я тебе такое покажу», – приставал Ша Макнамарра; он лез ко всем, демонстрируя признаки приближения половой зрелости, и отвязаться от него было невозможно. Айки Брин получил три пенни от одной женщины за услуги под покровом темноты в кинотеатре «Звезда». Все шутки Райордана крутились вокруг испражнений.

Джастин брился в ванной комнате миссис Кин, торопясь закончить до того, как в дверь постучит Гарда Фоули. С самого раннего детства Джастин помнил, как по утрам в понедельник отец садился в машину и уезжал из Тереньюра. Он научил Джастина зажигать спичку и разрешал держать ее над трубкой, пока он, попыхивая, затягивался. Бывало, отец усаживал его на колени и спрашивал, хорошо ли он себя вел, а Джастин всегда отворачивался, потому что у отца изо рта неприятно пахло. Пивом несет, ворчала мать, одну за другой бутылку тянет, весь дом провонял, точно пивоварня. Для Джастина воскресенья были неотделимо связаны с отцом, с тем, как всей семьей шли к мессе, а по дороге домой отец говорил, что он голоден как волк. В воскресенье обед был особый: обязательно мясо и пудинг. Потом отец мылся и дверь в ванную комнату оставлял открытой: он слушал по радио спортивный репортаж Сестрам Джастина не разрешалось подниматься наверх, чтобы они, упаси боже, не подглядывали с лестничной площадки. Братья катались на роликах во дворе.

Джастин смыл с лица остатки пены. Тогда тоже было воскресенье, когда тетушка Роуч впервые завела для него патефон и поставила пластинку: Джон Каунт Маккормак пел «Тралийскую розу». С того дня он стал часто бывать у нее в доме, где в гостиной стояли горшки с папоротниками, а на стенах висели вышивки в рамках, Это они – тетушка Роуч и отец Финн – заставили его поверить в себя, в свой музыкальный дар. Они не засмеялись, когда он как бы между прочим сказал, что Малер – его кумир.

Джастин вытер лицо и вышел из ванной. Он услышал, как тяжелыми шагами приближается Гарда Фоули. Из кухни доносился запах жареного бекона и захлебывающаяся скороговорка диск-жокея по радио.

– Мистер Кондон! – позвала Томазина Маккарти. – Мистер Кондон, у миссис Кин завтрак готов.

* * *

Наводя порядок в своей крохотной гостиной, она смахивала пыль с безделушек на каминной полке, медной гондолы, слонов со сломанными бивнями, всевозможных декоративных коробочек, детской фотографии Джастина в рамке. Ее сделал мистер Боланд, страховой агент, увлекающийся на досуге фотографией. По правде говоря, она не доводилась ему родной теткой: Джастину было шесть лет, когда он однажды остановился у решетки ее сада и смотрел, как она косит траву. «Как тебя зовут?» – спросила она, и он ответил: Джастин Кондон. «Какое великолепное имя!» Она улыбнулась ему, заметив его робость. Ее лицо вспотело от напряжения: ведь приходилось толкать газонокосилку. Он внимательно смотрел на нее, пока она, сняв очки, вытирала их о передник.

Она была худенькой, хрупкой женщиной 79 лет, с тонкими руками и пепельными волосами, как зола, которую она сейчас выносила в картонной коробке из гостиной. Двигалась она медленно: давало о себе знать легкое воспаление суставов в колене и в локтях. «Кажется, у меня есть немного сиропа, – сказала она в день их знакомства. – Ты любишь разведенный сироп, Джастин?»

Она повела его в дом, на кухню, налила в два стакана лимонного сиропа на донышко и разбавила водой из-под крана. Потом достала бисквитное печенье, малиновые вафли, припасенные на уик-энд. У него трое братьев и трое сестер, рассказал Джастин; отец занимается торговлей и в будни совсем не бывает дома. Потом, став старше, он рассказывал ей о школе Христианских братьев, где окна были с матовыми стеклами и на бетонированной площадке для игр стоял шум и гвалт. Рассказал, как брат Уолш определил, что из него толка не выйдет.

То первое воскресенье, когда она завела патефон и поставила пластинку Джона Каунта Маккормака, хранилось в ее памяти как самое дорогое воспоминание, поскольку она всегда считала, что с этого дня началось его увлечение музыкой. Потом она проигрывала ему другие пластинки с ариями из «Травиаты», «Кармен» и «Трубадура» – в то самое сентябрьское воскресенье, когда его фотографировал мистер Боланд. Сначала Джастина поставили перед кустом гортензии, но мистеру Боланду что-то не понравилось, тогда попробовали посадить на стул перед парадным входом. И в конце концов сфотографировали на фоне увитой розами решетки.

– Какой позор! – воскликнул отец Финн в следующее воскресенье, когда ему передали Слова Христианского брата о том, что из мальчика толка не выйдет.

* * *

– Вот таким и должен быть бекон, – сказал Гарда Фоули, явно желая польстить миссис Кин. – Товарные качества бекона весьма повысились у нас в стране, не так ли?

За столом напротив Джастина сидела Томазина Маккарти,  безупречная, как стерильная салфетка. Она застенчиво улыбнулась Джастину, с таким видом, будто нечто особенное было известно только им двоим. Он притворился, что не заметил, наклонившись над тарелкой с беконом, кусками кровяной колбасы, обжаренным хлебом и яйцом. Гарда Фоули наверняка решил бы, что Стравинский – это кличка скаковой лошади, и миссис Кин тоже. «Ах, мне прекрасно известно, о ком вы говорите!»– возмутилась бы Томазина Маккарти, и, конечно, сказала бы неправду, но она ни за что не признается. Два ее лошадиных передних зуба вполне могли бы служить рекламой ее врачебному искусству. Глаза у нее навыкате, нос тонкий и острый, и подбородок такой же. Она одевалась в пастельные тона, бледно-зеленые, розовые и голубые. Как и Джастин, на субботу и воскресенье она уезжала в Дублин к родителям.

– Это говорит о том, что страна движется по пути прогресса, – продолжал Гарда Фоули. – Недаром бекон стал гораздо лучше.

– Зато цена у него убийственная, – сказала миссис Кин.

Гарда Фоули закивал, обдумывая ее замечание.

– Разве это не свидетельствует о том, – небрежно произнес он, – что у людей есть средства, если они покупают бекон, несмотря на дороговизну?

– Фунт бекона стоит почти фунт. Где это видано?

В столовой миссис Кин было тесно от мебели: здесь стояли стулья, обтянутые искусственной кожей, массивный резной буфет, громоздкий обеденный стол красного дерева, сервировочные столики с восковыми фруктами, кресла с салфеточками на спинках и подлокотниках, по стенам развешаны картины – лесные пейзажи. На буфете выстроились бутылочки с соусами, пустые графины и рядом – стопка столовых салфеток. На каминной полке красовались морские раковины, чашечки и блюдечки, сувениры из Трамора и Йола.

– Между прочим, это относится и ко всему остальному. – Полицейский произнес это многозначительно, жуя челюстью в паузах между словами. Объемами он не уступал миссис Кин. Толстый живот так выпирал из пиджака, что пуговицы едва не лопались. Мясистый нос как-то неряшливо сидел на пунцовом лице, короткие волосы торчали, точно иглы у ежика.

– А вы не считаете, что цены возмутительно высоки? – Миссис Кин обратилась к Томазине Маккарти, явно давая понять, что, кроме женщин, никто не может об этом судить.

– Я совершенно с вами согласна.

Поддев вилкой кусок яичницы и намазав его горчицей, Гарда Фоули повернулся к Джастину.

– Удалось ли остановить инфляцию? На прошлой неделе здесь был Фаи и уверял, что инфляция остановлена.

Джастин покачал головой. Ему ничего не известно об этом, ответил он. Напротив, он где-то слышал, что инфляция набирает темпы.

– А что говорит ваш отец по этому поводу? Я имел удовольствие беседовать с вашим отцом, когда он здесь останавливался, и помню, он прекрасно разбирался в политике.

– Он вроде бы ничего не говорил об инфляции.

– Передайте ему привет. Скажите, Гарда Фоули справлялся о нем.

– Непременно передам.

– Мистер Кондон, хотела вам сказать – я видела вас в воскресенье в Стивенз-Грин.

Два лошадиных зуба Томазины Маккарти не скрывали явного интереса к нему; глаза заблестели. Светло-зеленый костюм элегантно сидел на ее элегантной фигуре. Джастин представил, как она запускает свои элегантные пальцы пациенту в рот.

– Я часто бываю в Стивенз-Грин.

– Мне казалось, вы живете в Тереньюре, мистер Кондон.

– Я хожу гулять к центру города.

– Господи, я обожаю ходить пешком.

Вот ее пальцы проворно укладывают вату вдоль десны, одним точным движением вводят иглу. Она трещит без умолку, пока вы сидите, открыв рот, и она тычет в зуб всякими инструментами, потом велит прополоскать рог розоватой жидкостью и успокаивает, что осталось совсем немного потерпеть. Фаи говорил, что она приметила какое-то бунгало на Каппокуин-роуд. «Там вам будет уютно вдвоем, как в гнездышке», – сказал Фаи.

– У меня» соберутся друзья в субботу через две недели. Не хотите ли присоединиться к нам, мистер Кондон?

Джастин почувствовал, как все навострили уши. Гарда Фоули и миссис Кин прекрасно поняли смысл только что сказанных слов. Предпринималась попытка дальше развить случайное знакомство Джастина и дантистки в доме миссис Кин. Отношения предлагалось продолжить в Дублине. Нужно обязательно рассказать Фаи, и канонику Таю, и отцу Риди. «Если такая девушка, как Томазина Маккарти, сама не возьмется за дело, этот парень будет ходить холостяком до семидесяти лет», – ему так и слышалось, как это говорит миссис Кин, его отец или мать. Фаи, конечно, выразился бы по-другому.

– В субботу через две недели?

– Жду вас около восьми. Вы знаете Клонтарф? Данлоу-роуд, двадцать один. Придут друзья, несколько человек, ничего особенного, просто потанцуем.

– Я не танцую.

– И я не мастерица танцевать.

Гарда Фоули и миссис Кин были довольны. Еще бы, их всколыхнуло приятное возбуждение. Теперь эта вечеринка на Данлоу-роуд, 21, засядет у них в голове, и они на все лады будут обсуждать это. А после вечеринки их ожидает полнейшее разочарование.

– Данлоу-роуд, двадцать один, – повторила Томазина Маккарти, записывая адрес четким почерком на листочке бумаги, который она извлекла из своей сумочки.

– Не могли бы вы спросить его вот о чем, – продолжал Гарда Фоули. – Как он считает, удалось остановить инфляцию или нет? Кому еще в Ирландии это знать, как не вашему отцу.

Джастин снова кивнул, доедая яичницу с беконом. Он обещал поговорить с отцом и узнать его мнение. Для себя он решил, что не появится на Данлоу-роуд, 21, А когда в следующий раз остановится у миссис Кин, то скажет, что потерял адрес.

* * *

Когда Джастину исполнилось десять лет, она спросила его, хотелось бы ему учиться игре на фортепьяно, и он ответил, конечно, хотелось бы, и тогда она попросила отца Финна заниматься с ним на инструменте, стоявшем в ее гостиной. Она сама платила за уроки, и с ее предложением пока не говорить ничего родителям Джастин охотно согласился, поскольку представлял, как посмеются дома над нелепой затеей учить мальчика музыке.

– Для него это имеет огромное значение, – сказал спустя некоторое время отец Финн. – К тому же он на редкость способный мальчик.

При таких обстоятельствах отец Финн тоже считал, что семейство Кондонов не обязательно ставить в известность, а вскоре вообще отказался от платы за учение.

– По крайней мере тут из него, несомненно, выйдет толк, – заметил он, правда, позднее.

Это был промысел божий, не раз думала она на протяжении всех минувших лет. В тот день сам Господь привел мальчика к ее дому, и Господь пробудил в его душе восторг, с каким он слушал музыку, когда она завела патефон. Господь соединил их троих: отца Финна, ее и Джастина. Когда Кондоны узнали, что Джастин занимается музыкой, их изумлению не было предела, но они не стали возражать, потому что их сыну давал уроки отец Финн. Теперь, кроме среды, отец Финн приходил и по воскресеньям, и они втроем слушали Джона Каунта Маккормака или арии из опер. В этих посещениях не было ничего предосудительного, поскольку теперь все знали о музыкальных способностях Джастина Кондона и понимали, что их нужно лелеять и развивать.

* * *

Солнце грело его обнаженную грудь; рубашку он бросил на траву и лежал, закрыв глаза. В его дремоту проникал слабый шум протекавшей рядом реки.

Джастину снилась королева, вдохновившая его на создание хоральной симфонии, над которой он давно работал. Он видел во сне, как она шла по саду, ведя волкодавов на толстых кожаных ремнях, и внимала духам из иного мира. Один из них обрел зримый образ: из туманной дымки и цветов возникла юная девушка и предостерегла королеву от безумного шага.

Две мухи не давали покоя Джастину, все норовили усесться на его пухлый подбородок. Они так назойливо жужжали, что оборвалась музыка, напоминавшая звуки Малера. Он шлепнул по лицу, но мухи успели улететь.

Симфония посвящалась походу королевы, она оставила свои чертоги на Западе и двинулась во владения Кухулина в Ольстере. Многочисленное королевское войско, усиленное союзниками, выступило в поход, готовое к героической битве, а за ним тянулся обоз маркитантов, друидов и шутов, сказителей, прорицателей, воинов и оруженосцев, и легендарный герой уже ждал встречи с ними. Иногда по субботам Джастин снимал в магазине музыкальных инструментов небольшую комнату с роялем и все утро трудился над своим сочинением. Вскоре после смерти отца Финна рояль в гостиной тетушки Роуч безнадежно разладился и уже не поддавался настройке.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю