Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

14

И К. Дж. Кловис тоже теперь спал в своем передвижном доме; снял с себя две искусственные конечности. Поскольку недостающая рука и недостающая нога были с одной стороны его туловища, он, спя на животе, напоминал собою бумеранг. В снах своих он подергивался от счастья. Он видел, как башни его пересекают всю страну, всякая в пределах видимости другой. Он грезил о естественной гармонии, при которой безмолвная война летучих мышей с жучками оставляет по себе под деревьями на уровне ног тишь да гладь, где дамы лущат горох в погожий вечерок. Меж веками просвечивали лучинки белков, пока глаза его вращались под аплодисменты.

Два года назад Джордж опубликовал стихи Энн. То был подарок на день рожденья. Книжку отрецензировали в «Сумахе» – литературном журнале, который перехватил подписчиков у предшествовавшего издания «Дизель», журнала лесбийской апологетики. При новом взгляде на рецензию у Энн возникло такое сильное ощущенье способности синтезировать жесткие контуры опыта, что почти весь страх отъезда с Николасом испарился:

Трудно говорить о работе Энн Фицджералд, не упоминая об ощущении томления, времени и былой любви, что просачивается сквозь лучшие ее стихотворения. Это изысканные настроенья, что выдерживают даже самые конкретные – вплоть до грубых – детали. Вот из «Утраты лепестков» (Издания Джорджа Расселла, Малага, 1968):

 
«Рядом со мной в нашей постели
сон его прерывист:
Мы затянули с любовной игрой (-ами).
 

 
И в его метаньях
его
хрен
шлепнулся
изнуренно
В „позапедические“ тени
мышей и потерь».
 

В то время, когда перед поэзией встали раскол и смерть подлинного дара, совершенные грезы Фицджералд бьются прямо под кожей дискредитированного мастерства.

Книжку она бы давно показала Болэну, если б не колофон издателя. И на самом деле она не хотела, чтоб он знал, какая она умная. Больше того, у нее был особый интерес к тому, чтобы фотографировать его, когда он исполнялся самого пустого превосходства, когда рефлекторное мужское начало проявляло в нем худшее. Ничего личного, учтите; она гоняется за универсалиями.

В непосредственном будущем ей хотелось лишь намертво ровного обзора страны. Она желала ехать пассажиркой, как те ковбойские шалавы, каких видела во всякое время: те сидели под зеркалами заднего вида в пикапах. Простые национальные архетипы, вроде этих самых шалав, игроков в кегли и ротарианцев, вдруг, казалось, все заодно со всем вещным, возможно, так, как Леденс и не мог бы предвидеть. В такую эпоху, когда глупо быть друидом или краснокожим, есть все же некое утешение часа ноль от того, что ты – нечто достаточно крупное, чтобы вызывать презрение. Энн не терпелось стать шалавой, как какая-нибудь другая девчонка могла предвкушать свой первый год в Вассаре^{177}. С чуть ли не германской тщательностью навела она свой прицел на то, чтобы стать доступной дешевкой – и ни в коей мере не разборчивой.

Она вскрыла перекись, вылила ее на себя перед зеркалом и пискнула:

– Зови меня Шерри.

В тиши мичиганского вечера мать Болэна щипчиками выковыривала собачью шерсть из мясного рулета. Мгновенье спустя, без предупрежденья, она швырнула испорченный сыр в пластмассовое мусорное ведро без крышки. Отец Болэна, в кабинете, пялился на портрет Болэна, ведущего мяч к броску из-под корзины.

– Мать, – окликнул он мадам Болэн, которая, очевидно, старалась протолкнуть этот сыр на самое дно ведра. – Вот тот портрет Николаса, ведущего мяч к броску из-под корзины, о котором ты спрашивала!

Николас Болэн притаился в своей самодельной гнутокрышей и сетчатостенной моторной повозке и с радостью паковал пожитки. Он знал, что этот маленький проезд, где он ее запарковал, подстегнут ко всем дорогам Америки до единой: и все эти дороги ведут к морю.

Он медленно упихал свой спальник-мумию с капюшоном в жесткий чехол, тем самым закрыв скобки на всех что ни есть фантазиях, что были у него насчет пешего похода через горы в то лето. Разобрал на части пастушью печку и сложил. Поднял с крюков в потолке кухонную утварь и закатал фонарь Коулмена в полотенце.

Бренн Камбл сидел на единственной ступеньке того крыльца, каким располагал его флигель, наблюдал за Болэном и ждал, когда стемнеет. Ему просто хотелось ввязаться, а дальше играть на слух. Впоследствии – в те вечера, что они с Энн будут проводить не в опере, – они станут приглашать две, от силы три вручную отобранных пары на бридж и выпивку. Иногда, если неймется, – ездить в «Галлатин-Филд» смотреть, что за публика выходит из самолета, чтоб только руку на пульсе держать. Позже тем же вечером Энн исполнит свои супружеские обязанности. Камбл поволновался мгновенье-другое из-за этой мысли, ошибочно подчеркнув в уме слово «исполнит»; покуда в изысканном страданье не увидел, что в этом понятии существенно.

– Обязанности! – простонал он в экстазе. – Исполнит обязанности!

Папенька Фицджералд был до ужаса голоден и просто рыскал по кухне и мешал собой барыне. Та не обращала на него внимания и передвигалась по всему помещению с определенным изяществом дирижабля. Когда время от времени он ловил ее взгляд, они друг другу улыбались; пока в какой-то раз он не улыбнулся ей, а она просто не воззрилась на его лицо. Подошла к нему поближе.

– Так и думала, – сказала она. – Вернись наверх и приведи в порядок нос!

– Я есть хочу!

– За ужином я этого не потреплю. Говорила же тебе, если станешь себя запускать, я вернусь к банковскому реестру. А теперь иди и постриги волосы в носу. – Фицджералд двинулся прочь из кухни. – Ужин будет готов, когда спустишься, – добавила она, дабы умиротворить гнусавое автододо.

Он снова взошел по лестнице дома, выстроенного на охотничьих угодьях индейских предков абсарока, в мрачной уверенности, что роторная машинка для стрижки волос в носу осталась дома. И, хоть и знал, что это иррационально, начал терять к Западу интерес.

Камбл, первоначально затаившийся у повозки, притаился теперь у куста; а затем, из чисто звериного инстинкта, переместился, бессознательно, под сам куст, пока маскировка его полностью не завершилась и ботанику, вздумавшему бы вглядеться, дабы распознать, что это за куст (можжевельник), не остались бы видимы лишь сияющие носы его ковбойских сапог-«марипоз» да тлеющие глаза.

Острие его левого локтя покоилось на колене. Левая рука поддерживала голову, лицо склонено влево, слегка смазывая мякоть англо-монгольской скулы. Правое предплечье покоилось на другом колене с таким креном, что палец свисал до самой земли, мягко возлегая на конце железного оконного противовеса.

Если бы сфотографировать Камбла и нарисовать вокруг его изображения круг, чьим диаметром была бы прямая линия, проведенная от носка одного сапога до его макушки, всем остальным своим телом он бы занял весь этот круг; был он компактен, в такой-то позе, весь сжатый и напряженный, словно цельнолитое пушечное ядро.

Никто Камбла не фотографировал. Никто не знал, что Камбл сидит под кустом с оконным противовесом и наблюдает за Болэном через сетку его повозки. Камблу видно было немногим больше движений лампы – и за сетками, и за листвой его собственного куста. Подымаясь над амбаром в небе, все еще слегка голубоватом, месяц оставлял такую отметину, будто тебя хватают за руку и впечатывается след ногтя. В амбаре по-прежнему горел свет. Ворота стояли открытыми, и сияющий золотой прямоугольник сенной пыли подсвечивался сзади. Камбл проводил время, прикидывая вес и дистанцию. Хоть и, по всей видимости, человек терпеливый и обстоятельный, Бренн Камбл вместе с тем в самых важных смыслах совершенно съехал с катушек. Слова «круглый боек» крутились у него в уме слишком уж пылко, чтоб приятно было кому бы то ни было, кроме него самого.

Болэн с фонариком осмотрел сцепное устройство для трейлера. То была хорошая крепкая конструкция с приваренными распорками и двухдюймовым крюком. Беда лишь в том, что по необходимости она крепилась к автомобилю. Он увидел круги разъеденного металла у каждого сварного шва и, заглянув под низ, обнаружил, что почти целые секции рамы, похоже, механически повреждены и разваливаются. Себя проявляла внутренне присущая кошмарность «хадсона». Тот начал саморазрушаться.

Он залез под машину поглубже, осматривая те места, где сталь рессор кристаллизовалась. Амортизаторы безнадежны. Каждый патрубок солидолонагревателя извергал кулаки песчанистой жижи. Озираясь, Болэн начал опасаться, что машина рухнет сейчас прямо на него.

Как же хотелось ему вернуть старый свой «бесподобный», с его единственным цилиндром в 500 кубиков, низкобюджетным чудовищным крутящим моментом и простотой. Его тошнило от мотыляющейся механической истерии. Хотелось вытянуться на «бесподобном», уперев подбородок в топливный бак, ноги скрещены на заднем крыле, руки впереди, как человек в гоночном рывке, и слушать, как этот английский движок наскакивает на кулачок, издавая чистейший, неотступнейший вой, что он только слышал после Ниньи де лос Пейнес^{178}.

Никаких больше тебе пружин «хадсона-шершня», внезапно высвобождающихся из сидений после долгого угнетенья обивкой, чтобы колоть тебя в зад. Никакого металлического визга тормозов и неожиданного зрелища автотрассы сквозь панели пола. Никакого постепенного крученья зеркальца заднего вида или же безудержного рывка по тихим улицам, хоть нога и не на педали газа, а сам он шарит рукою по полу, чтобы вытянуть эту педаль обратно.

Болэну хотелось «куп-де-вилль»^{179} с норковой отделкой. Хотелось фабричного воздуха и «четверки в полу»^{180}. Тонированных стекол и факультативных четырех баррелей. «Стетсона» с узкими полями и усиков на двадцать три волоска. АМ-ЧМ-радио со стереодинамиками позади, пленочную деку; и рукоять контроля климата, какая всегда позволит тебе Весну в Лаврентиях.

Долгое время лежал он с «рей-о-ваком»^{181} на девяти батарейках в руке. Ему никогда не приходило в голову, что фонарик неуклюж и хлипок в сравнении с оконным противовесом.

Камбл увидел, что из-под машины веером растекается свет, и начал делать свой ход. Он пролился вперед на кончики пальцев, подняв лицо и вытянув шею, как у мандрила; и бочком выскользнул в вечерний воздух.

Во время родео в Ливингстоне высоко в пропитанных ультрафиолетом тенях Абсарок под некой елью Энгельманна встретились один на один суслик и гремучка. Со вниманьем сумела отнестись только змея. После этого с сусликом было покончено. Капец ему. Более того, суслик умер девственником. Его собственное тайное генетическое послание, отправленное миллион лет назад, осталось недоставленным. Послание змеи, вместе с тем, пошло заказным отправлением первого класса с особой обработкой. Что доказывает: жмотиться на марки не окупается.

Болэн вспоминал, когда собаки проходили у подножья лестницы. Этим они и были? Собаками? Да, решил он, то были лучшие друзья человека, проходившие у подножья лестницы. Иногда он боялся наутро спускаться – вдруг они еще там, разорвут его махровый халат и вгрызутся ему во внутренности.

Он поглядел на довольно неотчетливый край порога «шершня». Под него подсунулись носами к нему ковбойские сапоги-«марипозы» Бренна Камбла из змеиной кожи.

Теперь Болэн понял. Он неуловимо переместил фонарик с груди и подпер его с собой рядом, чтобы тот продолжал разбрасывать веером свет в точности с тем же углом. Теперь стало осмысленным, что Камбл разместил так ноги аккурат вне этого полусвета. Затем Болэн осторожно переместился сам, чтобы выбраться из-под машины с другой стороны. Оглянулся. Сапоги не сдвинулись с места. Их долгие изгибы крест-накрест исчерчивались тенями соединительных тяг. Болэн выкатился на свободу и медленно выпрямился, чтобы поглядеть на Камбла через стекла машины. Голова у того была склонена вперед, он наблюдал весь во внимании и совсем без движенья.

Пока что Болэн еще не обозначил свою тревогу – выбирал оттенок вкуса между ужасом и озабоченностью. Очень опасливо он переместился к переду машины, стараясь не привлечь внимание Камбла, и еще несколько мгновений понаблюдал за ним. Засек длинный брусок противовеса и ощутил собственное негодование, совершенно опасное. Тогда он рассмотрел Камбла очень пристально. Ничего не мог упустить. Не упустил и беззвучного движения Камбловых глаз, обернувшихся и увидевших его.

Камбл задвигался, расхлябанный и праведный в сознании того, что́ ему предстояло сделать. Оказавшись достаточно близко, он замахнулся на Болэна. Замахнулся слишком далеко, поскольку утяжеленный кулак ударил Болэна под ухо, поэтому тот ощутил, как сквозь него что-то пропело, но не упал. Затем, когда со следующим взмахом Камбл промазал и попытался несдержно пнуть Болэна, тот набросился на него и, завалив на капот машины, принялся колотить его о двугранное ветровое стекло, освещенное луной, а сам в себе чувствовал колоссальное вихренье, вознося тряпично-кукольный вес визжавшего Камбла снова и снова, обрушивая всю его длину на перед машины. И, словно бы Камбл вообще был без всякого веса, перестал слышать, как тот бьется о машину, а лишь видел голову, хрупкую, как зимняя дыня, – она врезалась в изгиб сверканья ветрового стекла, оставляя на нем при каждом касании следы паучьих падучих звезд.

Болэн отпустил его – в отвращении – и сел. К нему на полной скорости бежал Фицджералд, то вступая в прямоугольник света из амбара, то выступая из него. Затем и Энн побежала, вокруг головы – огромный серебряный нимб обесцвеченных волос.

Полностью физически овладев собой, Болэн наблюдал, как из головы Камбла сливается вся качка, когда тот сползал с капота машины. Всего миг спустя Камбл, казалось, шатнулся обратно от угла сапог-«марипоз» – и поднял высоко над головой оконный противовес, и обрушил его на череп Болэна. Тот почувствовал, что сам глазом направляет его спуск. Миг сотрясенья был единственным щелчком, как будто биток касается треугольника бильярдных шаров, чистая линия, идеальный звук, затем цветные шары взрываются из центра, и темнота вливается до самого нуля.

15

Быстро стало очевидно, что Камбл не нанес Болэну, как это выглядело поначалу, такой удар, что был бы смертелен. Вопрос об ущербе мозгу вместе с тем не решился. У Энн возникло представление, что ее семья достойно отнесется к воздаянию Николасу. Что же касается ее самой, честь будет обязывать ее делать то, что ей велит он.

А вот это тревожная мысль. Ее переполняло ужасающее и восхитительное виденье – она проживает свою жизнь с человеком, которого травма мозга превратила в слабоумного. Она видела, как родители ее из превратно понятой верности дают Болэну такую работу, какую он в силах выполнять. И вдруг жуткая картинка: Болэн катает лари с дезинфицированными шиньонами в банке париков ее матери – пришла Энн на ум. Уже долгое время она втайне фотографировала Болэна в его худшие моменты; но изображения его, низведенного до идиотизма мозговой травмой, имели бы просто патологический, а не художественный интерес. Эта ее мысль, сколь ясной бы ни была, умаляла Энн больше, чем она когда-либо сможет осознать.

Но, бедная девочка, она была покамест столь надорвана. Когда случилось это происшествие, она увидела, что Камбл и ее родители – сообщники; сговор, предположила она, вышел из-под контроля. Затем мать заметила пероксидные волосы Энн и – еще не решили, мертв Болэн или нет, – завизжала:

– Ах ты маленькая шлуха!

Когда Болэн обрел сознание, он обнаружил, что утратил почти все свое боковое зрение; произвелось тем самым то, что врач назвал «виньетированием»; ему оно сообщило ощущенье, что он глядит в пару трубок. Добавившись к безумной головной боли, у него начавшейся, это весьма обескураживало. Никто не знал, навсегда это или нет.

Энн приходила часто, но он ни разу не сумел вычислить, только что он ее видел или просто это вообразил. А потому лежал в неописуемом состоянии ожиданья, которое по большей части оказывалось неоправданным.

Постоянно входил и выходил Кловис, проявляя знакомство с персоналом. Болэну он давал кое-какие советы, казавшиеся поначалу довольно-таки дикими, но впоследствии выяснилось, что они разумны. Кловис кое-что устроил для их подкрепления, и два дня спустя Болэн почувствовал себя достаточно неплохо, чтобы им последовать.

Вызванные юрисконсультом Болэна, сидевшим сейчас подле него, в больницу прибыли Фицджералды, все трое. Болэн указал им на стулья, и они сели, рядом с раковиной.

– Как только сумею, – сказал Болэн, – отправлюсь в Ки-Уэст строить нетопырью башню. Планирую взять с собой Энн. Жить мы, конечно, будем вместе; «сожительствовать» это называется, как мне сообщает Хит. – Болэн сделал жест, отмечающий рядом советника Эгдона Хита. – Как по пути туда, так и после того, как там окажемся.

– Боюсь, это будет невозможно, – улыбнулась Ля, вместо глаз – вареные яйца. – Мы так не работаем.

– Просветите их, Хит.

Хит услужливо подлизался с предполагаемой, если не всамделишной волнистостью и чарующей меренговой улыбкой. Фицджералдов бросило в устрашающий дискомфорт.

– В настоящее время мы можем вручить вам произвольное количество повесток, – начал он. – Я рекомендовал своему клиенту подавать индивидуальный иск на сумму в два миллиона. У мистера Болэна имеется притягательная неспособность рассуждать в понятиях таких цифр. Потому я показал ему довольно сдержанную оценку налогового консультанта стоимости вашего ранчо и заверил своего клиента, что еще довольно много останется на сдачу! Я ни в коем случае не намекаю на алчность, когда утверждаю, что эта процедура произвела воздействие на пробуждение интереса мистера Болэна. И, разумеется, мы еще не отказались от мысли нацелиться и на банк париков. Моя личная точка зрения зиждется на том факте, что я здесь наудачу. А уезжать из своей конторы в Лос-Анджелесе стоит мне двадцать тысяч долларов в неделю.

Более того… мятную пастилку? – Они покачали головами. Он съел одну, фольгу смяв в ладони. – Более того, некий мистер Бренн Камбл, временно проживающий в жутком городишке, подписался под полудюжиной заявлений, составленных им собственноручно. По моей оценке, они дают понять криминальный оттенок всего этого дела, который можно рассмотреть с целью не только ободрать вас, но и упечь! – Он неискренне побормотал себе под нос, что надо бы отказаться от подобных выражений, после чего вскричал: – Вонючая какашка! Мне известно, каково это вам! Поначалу я не понимал, чего ради уезжать мне из Лос-Анджелеса. Просто не видел, и все. Но что-то тут меня возбудило. Что-то привело меня в восторг, и я это выискал. Лежал в своем «баркалодыре»^{182}, пока меня не осенило. И выяснилось, что все дело здесь в том, что в удовлетворении этого иска у нас есть как карательные, так и компенсаторные варианты, и у меня, честно говоря, неким образом встало на то, чтобы представлять интересы этого человека. – Тут Хит подпустил себе в голос сухой епископальной насмешки, какой выучился много лет назад в Крэнбрукской школе для мальчиков^{183}.

– Мистер Болэн заставил меня дать слово, что я скажу следующее: он отзовет меня в том случае, если ваша дочь отправится во Флориду не только без всяких помех, но и без неодобрения, выражаемого в условиях получения ею наследства. – Хит полагался на некую республиканскую основательность Фицджералдов в том, чтобы в деле его не было протечек.

– Мы не уступим шантажу, – твердо сказал один Фицджералд, а то и оба.

– Так и предполагается, – сказал Хит, – и подобная точка зрения наполняет меня удовольствием. Лично я и не рассчитывал никогда на то, что вы продадите свою дочь вниз по реке примерно тем манером, что был здесь обозначен.

– Хит, – сказал Болэн, – вы хотите объегорить.

– Вполне.

– Я говорил вам, что не потерплю вашей чертовой жадности, – сказал Болэн. Хит устыдился.

– Вы совершенно правы, – сказал он; такое себе он позволить мог. Болэн поймал оппозицию с поличным.

– Я предлагаю вам взять назад все, что вы сейчас сказали, – объявила барыня Фицджералд, глядя в потолок со скучающим речитативным видом, – пока у вас еще хоть что-то осталось.

– Добавить мне больше нечего, мадам, – сказал Хит, не только юрист, муж и отец, но и влиятельная персона, подарившая Лос-Анджелесской Епископальности ее особенный лоск. – Вы же знаете, как оно все. Предполагаю, мы начинаем подачу иска. Будьте добры, немедленно свяжитесь со своим адвокатом; и удостоверьтесь, что он хорош. – Фривольные подделки под щедрость со стороны Эгдона Хита.

– Я бы решила – ваши расследования должны продемонстрировать, что консультант у нас действен, – сказала барыня Фицджералд, и убежденье звучало в ее словах и только словах.

Встрял сам Фицджералд, довольно продолжительно похмыкав себе под нос.

– Вы, юристы, уже много лет меня дразните. Все вы – захолустные пентюхи, пока не сдохнете. Мне плевать, если вы даже по миллиону в месяц зашибаете.

– Валяйте. Вас замели. Произносите речь.

– Могу я продолжать, мистер Хит? Я говорил, что не могу не хмыкать… – Он показал, как это. – …когда думаю о вас, ребята. Вам в голову никогда не приходит человеческий фундамент. Вечно вы размахиваете своими повестками и предписаниями, а при том даже не видите, что закон – простое продолженье обычных человеческих дел.

– Это не так. Дальше.

– Могу продолжать, мистер Хит?

– Давайте. Но вас замели – и замели по-крупному.

– Можно мне сказать, ебаный ты ярыжка?

– Дьюк!

– Папочка!

– Дико и эмоционально неточно. Но говорите.

Фицджералд взял себя в руки и сказал:

– Как конкретный юрист в этом конкретном деле вы упустили то, что идеально выражает мною произносимое. – Фицджералд оседлал свой триумф, как уморительного товарища по детским играм. – Наша дочь уже выразила желание отправиться с мистером Болэном! – Барыня Фицджералд влилась в развлечение улыбчивого триумфа, направленного против этого лос-анджелесского тупицы.

– Это я знаю, – просто сказал Хит.

– Так в чем же тогда проблема? – хором спросил один Фицджералд, а то и оба сразу.

– Вы сказали, что ехать ей нельзя, – с еще большей простотой сказал Хит.

– Ваше мелкое для профессионального законника ощущенье уместности поведения удивляет нас, – сказала барыня Фицджералд. – Любой родитель признает в нашем отказе способ, к которому прибегают матери и отцы, чтобы выиграть время, покуда они свыкаются с мыслью. – Ее произношение слов «матери» и «отцы» было заимствовано прямиком из «Дика и Джейн»^{184}. Фицджералды переглянулись. Навалились они плечом к плечу, завися сейчас от своей близости, своего знания друг друга. Это станет испытаньем того, на чем зиждется их брак.

– Мы решили, – сказал мистер Фицджералд, с надеждой глядя на свою невесту, – что Энн уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения. В данном случае… – О, это было прекрасно. – …мы определенно не одобряем ее решение.

– Но станете ли вы ей мешать? – взмолился Хит, собою не владея.

– Нет.

– Как! Вы распахиваете двери похоти!

– Хит, – предостерег Болэн.

– Она взрослая женщина, – стояла на своем барыня Фицджералд.

Хит принялся кричать:

– Да тут речь идет о супружеской общности, черт бы драл! Остается технически сомнительным, имеют ли эти люди право на сношение. А без этого юридического права они суть прелюбодеи! И вы еще зовете себя родителями перед лицом подобного аннулированья пристойности!

Болэн:

– Заткнитесь, Хит. Заткнитесь и ступайте вон.

Хит пренебрег им.

– Мелкое наложение ареста на движимое имущество – и вы продаете собственное дитя в рабство! Позвольте спросить у вас кое-что. Позвольте спросить вот что. Вы интересовались воздействием, какое произведет рождение внебрачного ребенка на уваженье, коим вы, вне всяких сомнений, пользуетесь в своем обществе? Иными словами, если на свет произведется ублюдок? И если да, то что?

Болэн теперь лежал на боку, держась за голову. Остальные выпрямились и замерли от ужаса, покуда напряженный до белизны костяшек лос-анджелесский ярыжка грешно кружил над ними.

– Давайте поговорим разумно. Штрафные либо принудительные убытки в этом деле крайне маловероятны, верно? Сообществу не нужно устраивать из вас показательный пример. Вы следите за ходом моей мысли? По справедливости, оценка убытков целиком и полностью зависит от решения суда, где к вам с хорошей точностью отнесутся сочувственней, нежели к моему клиенту. То есть поглядите на него. Он похож на сумасброда. Так все представляют себе амбулаторного анархиста. А вы нет? Задайте себе этот вопрос.

Теперь последнее – и постарайтесь ничего не перепутать: свести убытки к минимуму, указанному деликтом, есть ответственность истца. В данном случае в действительности нанесенный совокупный ущерб определить трудно.

Рекомендую вам улаживать дело во внесудебном порядке. Рекомендую удержать свою дочь дома, где ей самое место.

– Сколько? – спросил Фицджералд.

– Я думаю о сотне кусков.

– К черту весь этот шум, – сказал Фицджералд и вышел, супруга – рядом, с достоинством из комнаты. Им придется купить шампанского и отпраздновать свою победу.

Энн задержалась. Она склонилась над кроватью Болэна и затопила Болэново ухо жарким дыханьем, когда сказала:

– Они продали меня вниз по реке, дорогой. Мы теперь с тобой одни. – Она ушла.

Покидая палату сам, Эгдон Хит сказал Болэну едковато:

– Мне по крайней мере следует взыскать с вас стоимость моего авиабилета.

– Такова жизнь спекулянта, – сказал Болэн. – Попытка засчитана.

Болэн был измочален. Он подружился с медсестрой, которая за ним присматривала. У нее были крохотные, близко посаженные глаза и вздернутый нос картошкой. Она рассказал Болэну историю всей своей жизни, время от времени делая в ней паузы, чтобы залиться слезами. Незамужней она оставалась вплоть до сорока; затем вдруг вышла за пожилого автолюбителя из соседнего городка. Не так давно он сообщил ей, что это ни в малейшей степени не была любовь с первого взгляда. Вот от чего и было ей сейчас плакать. Болэн взял ее за руку, видя ее лицо в другом конце трубы, и сказал ей:

– Не парьтесь, дорогуша, – самым утешительным своим гортанным баритоном.

Болэну не делали ничего, лишь производили какие-то замеры, включая сюда рентген. Замеры они делали изо дня в день.

– Какая у меня температура? – спрашивал Болэн. Или: – Какой у меня пульс? – Или: – Какое у меня кровяное давление? – Однажды, сонно, он поинтересовался: – Я какие номера, доктор?

– Довольно многие, – сказал врач. – Мы все таковы.

Вот о чем Болэн думал непрерывно – о том разе, когда он из своего .22-го калибра дерябнул по пианино, о красивом щепленье чрезмерно отполированной древесины, о том, как завивались лопнувшие струны, отставая от высвобожденных столбиков пряного пианинного света, о теплом ореховом прикладе своего .22-го, о другой пряности израсходованных патронов, о слове «разрывной», о ярости врага, о серебряных дисках, что пули проделали в окне, о простой точности планки прицела, о синеве дульной стали, о названии «винчестер», когда ты в Америке, о мире Капсюльных Пневматических, Короткоствольных, Длинноствольных и Снайперских с Удлиненным Стволом, о неутолимой тяге паскудить памятники, даже памятник частному фортепиано, который он продырявил с красивого дерева, переживая почти ослепляющее неотвратимое виденье того, как эта жалкая дрянь взрывается расколотым красным деревом, слоновой костью, черным деревом и проволокой. Никакие больше аккорды Баха не наполнят деревья своим суровым отрицаньем. Нет тут места для пианино, праведно вспомнил он. Никаких пианин тут, пжалста.

Энн сидела на переднем сиденье «хадсона». Совсем как в песнях, волосы у нее были из сверкучего злата, а уста – как вишневое вино^{185}. Быть может, волосы из сверкучего олова, уста цвета напитка, прозываемого «Холодная утка»^{186}. Выглядела она жуткой шалавой. В глазах таяла сурьма, которой обведены веки. Бог знает, что она замыслила. Она смотрелась гулящей, как любая бульварная раскладушка после десяти лет стоячих промежностных захватов любого чревного червя, что полз в ее сторону.

А у него зрение меж тем улучшилось; до той степени, что мир не казался уже круговой панорамой в конце трубопровода. Его тяга рвануть по трассе теперь превратилась в тихую, зудящую манию.

– Давай нам о себе знать, – сказали Фицджералды, когда прекратились поцелуи.

– Еще как дам, – сказала Энн, – черкну вам весточку на днях. – Родители на нее посмотрели. Им требовалось нужное слово – и побыстрей. Что-то здесь совсем умерло.

– Давай нам знать, если что-нибудь нужно, – попробовала ее мать.

– Ага, ну. – Болэн начал сдавать назад.

– Не стоит, – сказала Энн. И они уехали.

– Сдается, – сказала Энн после того, как они проехали некоторое время, – настала пора прийти времени мне выйти из игры.

– Ладно, – сказал Болэн, – не стоит, ну.

– Дорогуша, я расстроена.

– Да, я тоже. У меня голова наперекосяк.

– Я себя чувствую шлухой, – сказала она. Болэн ощутил смутное обязательство ей возразить.

Они проехали ящичный каньон Йеллоустоуна, где эффект Вентури от чинуцких ветров возносит полутонный пикап прямо до верха его амортизаторов, выравнивающих нагрузку, и наводит водителя на мысли о призрачных всадниках в небесах^{187}, покуда пружины снова не успокоятся и долгие незримые изгибы ветра не распрямятся и не прогонят его сквозь каньон так, словно скорость на нем маслом нарисована.

Несколько часов спустя Энн, похоже, впала в дурное настроение.

– Куда мы едем?

– К нетопырям, – сказал Болэн. Это ее приструнило.

– Знаешь, что? – спросила она потом.

– Что?

– Эта твоя чертова машина спускает мне на одежду.

У Ключа Аполлинария^{188} Энн подумала: боже мой, видел бы Джордж, как я отмачиваю такую низкопробную корку! Вообще-то здесь есть о чем подумать. Она принялась записывать путешествие на камеру.

Они рухнули в Вайоминг и направились к Лэндеру, проезжая невозможную местность, где за объедки со стола истории США дрались Сакаджавея и Джералд Макбоинг-Боинг^{189}.

Проезжая сквозь Колорадо, по-прежнему западнее Раздела, они миновали небольшую идейную общину – людей их возраста, – у кого все дома были геодезическими куполами, выстроенными из крыш раскуроченных автомобилей. Болэн увидел садики, колодец, солнечный нагреватель и захотел к ним заехать. Но все члены общины столпились и терлись друг о друга. Они трамбовались, Болэн ощутил жуткую тень Блендера «Уэринг» и поехал дальше. Энн рассвирепела.

– Почему ты не желаешь общаться, черт возьми? – Я читал Шопенхауэра, подумал Болэн, вот же вертихвостка!

Они двинули в Дуранго, побыли там денек, затем спустились в Нью-Мексико и направились в Биг-Спринг, Техас.

Рассекли Амарилло и раскаленным докрасна осенним днем срезали путь до Шривпорта в Коламбию, Флорида, куда Болэна в самом начале и посылал Клопус Джеймз Кловис. То была земля нетопырей. Болэн вытащил из кармана клочок бумаги. Немного погодя он уже стучался в двери отремонтированного дома издольщика. Когда тот открыл ему, Болэн увидел, что стена у него за спиной завешана аллигаторовыми шкурами на просушке.