Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Хочешь свой дом – я отойду и не стану мешать. – Тут Фицджералд мог вести мяч на своем поле, не сходя с места; но внезапное виденье дома без Энн в нем и его супруги, идущей в атаку с горстями шариковых ручек в кулаке, вынудило его отступить. Ему недоставало – по крайней мере, в тот миг – инстинкта, присущего убийце.

Но Фицджералд продемонстрировал свое право, даже в этом незавершенном наскоке, на комнату наверху^{141}. Теперь ему хотелось все закруглить.

– Ник, вам здесь найдется комната. Энн вам скажет, когда мы едим. – Даже это потребовало некоторой выдержки. Фицджералд хотел пообещать Болэну, что, если он повернется спиной, ангельские хоры запоют задолго до того, как он решит, будто никогда их больше не увидит.

– Прекрасно, – сказал Болэн, благосклонно кивнув.

– Ладно, парнишка. По рукам.

Фицджералд подошел к двери и взялся за ручку. Голове своей он позволил слегка поникнуть, не поворачиваясь глянуть на них.

– Спок’ночи, Энни, – хрипло вымолвил он и вышел.

Когда он скрылся, Энн сказала:

– Раньше он никогда не звал меня Энни.

Болэн ее сграбастал. Они любовно сцепились средь корзин. Один знаменитый человек сказал, что мы проходим по жизни с «худеющим портфелем восторгов»^{142}; и вот эти, эти, эти дети, эти эти эти эти маленькие дети вскоре уже не смогут больше так ни к чему относиться.

12

Бренн Камбл легонько прикрыл за собою дверь флигеля и проследовал по открытой подъездной дорожке туда, где Болэн выгружал пару низких, невзрачных, всеобъемлющих чемоданов. Совсем не такого рода багаж Камбл связывал с высшим уровнем прибывающих в «Галлатин-Филд» Бозмена^{143}. Четырнадцатикаратные объездчики из Центрального агентства подбора типажей Чувацкого города, высыпавшие из турбовентиляторных «электр» «Северозападного Востока»^{144}, не шныряли с фанерным багажом столь жалкого разбора. Это его успокоило.

Затем причесон. У этого ублюдка не видно ушей. Камбла подмывало подойти и прямо выложить Болэну, что красный белый синий – цвета несочетаемые. Вместо этого он не спеша оценил Болэна, словно тот был говяжий филей; и вывел для себя обескураживающие разведданные – Болэн скорее великоват. Более того: он швырял амуницию по всему задку повозки так, что напоминал Камблу, особой параноидной телепатией, его самого – так в некотором будущем станут третировать и его. Он подошел.

– Приятный денек, – сказал Камбл.

– Да, он таков. – Болэн свернул индейское одеяло и уложил его рядом с походной печкой в передке повозки.

– Жара-то какая.

– Какая, да.

– Теперь тут работаете?

– Просто в гости. – Он вылез из повозки. – Работаю я с другим парнягой. Но, думаю, тут подзадержусь.

– Надолго?

– Не знаю.

– Хоть примерно?

– Вот уж точно не могу вам сказать. – Болэн представился, и они пожали руки.

– Значит, не работаете тут, э?

– Нет.

– И не прикидываете работать.

– А что? Тут вы работаете?

– Верняк, приятель.

– Вы, похоже, ситуацию при себе держите, – объявил Болэн.

– Держу, – сказал Камбл. – И намерен дальше держать.

– Что ж, и впрямь мило, если можешь расслабиться и никто над тобой при этом кнутом не щелкает.

– Ага, только я так не делаю.

– Это еще чудесней.

– Я не говорил, что это чудесно, – сказал Камбл.

– Ну, тогда еще больше то, чем вы это, по-вашему, называете.

– Угу.

– Слушайте, – сказал Болэн, – вы же сами подошли ко мне поговорить.

– Так и есть. Подошел.

– Вы тут десятник?

– Верно.

– Есть чем сейчас заняться?

– Нечем.

– В таком случае, – сказал Болэн, – не отвалить ли вам обратно во флигель, чтоб я спокойно доделал свое дело.

Из верхнего окна высунулся Фицджералд.

– Бренн, подсоби там Нику, если ему нужно.

– Затащите все эти чемоданы в гостевую комнату, – сказал Болэн, выуживая сигару из кармана рубашки. – А я поиграю в десятника вон там, под деревом.

Камбл ткнул указательным пальцем в грудь Болэну, предваряя тем некое замечание. Болэн испортил ему подготовку, шлепнув по руке, отчего ту чуть за спину Камблу не унесло, и тем самым положил особые личные пределы.

Он закурил сигару и удалился под сень у подножья тополя. Камбл скрылся во входе в дом. Фицджералд наверху улыбался… чему?

Болэн приподнял дышло повозки со скрепы и уперся спиной, чтоб сдвинуть этого сукина сына под деревья у каптерки, где повозка будет неприметна. Он предполагал применить свою значительную рукастость для помощи всем на ранчо. Тогда все здесь будут счастливы и милы друг другу. Думая об Энн, о ранчо, о своем счастье и доброй работе под горами и солнышком, он поет:

 
По всему по свету
Ноги стер до дыр,
Ищу свою малышку
И обошел весь мир!
Беру я зубочистку,
Копаю ею ров!
И бегаю по джунглям,
Прутом гоняю львов!
Потому что я тебя люблю!
Сама знаешь, я тебя люблю!
Эге-гей как я тебя люблю!
Ну а если вдруг и не люблю —
МАМАЛЫГА БАКАЛЕЯ!
КУРИЦА И ПТИЦА!
МОНА ЛИЗА ВА-АПЩЕ МУЖИК!^{145}
 

Десятью часами и четырнадцатью с половиной минутами ранее К. Дж. Кловис вышел из операционной по поводу удаления его левой руки, ставшей бесполезной и опасной в результате всеобщей остановки кровообращения и начавшейся гангрены. Опрометчивы были его врачи в отсечении конечности или нет, остается вопросом спорным. Как бы там ни было, они посовещались с его лекарями в Мичигане, среди них – выдающийся юный хирург, на чью долю выпадала неприятная задача, окончившаяся кантовкой тяжелой левой ноги Кловиса через всю операционную к мусорке из нержавеющей стали; куда эта конечность и была свалена, как гнилое мясо, коим, допустим, она и была. Как и с ампутированной ногой, рука, выброшенная, являла на себе пагубные зигзаги разрезов, словно работу выполняли фестонными ножницами.

У Болэна ушло несколько часов на то, чтобы отыскать Кловиса в пустой больничной палате, где он покоился в тот особенно прекрасный летний день. Болэн, хуже, чем никчемный, позволил слезам струиться себе по щекам, пока Кловис не заорал:

– Хватит! Мне, может, вообще конец! Просто хватит, и всё!

– Я б остался в Стриженом Хвосте, кабы знал, что вы болеете.

– Этого я и сам не знал. Что и говорить, хуетория.

– Врач сказал, что на этом всё. Сказал, что к этому придется привыкнуть, но потом больше ничего отсекать не будут.

– Не слушайте их, Болэн. Они меня и так всего обглодали. Не знаю, на чем они остановятся!

– Они уже остановились.

– Но неужто не видите! Со своим жестянобаночным оптимизмом они не чувствуют ответственности за точность! Им просто не хочется, чтобы у них в приемных устраивали сцены! У всех все будет хорошо! И пидары эти, вероятно, сами в такое верят, что хуже всего. Верят, что все будет хорошо, до того самого момента, когда пациент загнется, тогда они переключаются на знаменитое врачебное смирение в вопросах жизни и смерти. Когда ебучки эти заводят свою песню, как проповедники, о том, как сделали все, что было в человеческих силах, мне хочется надрать им жирные, мягкие, белые задницы. Я хочу заорать: «В жопу ваши человеческие силы! Вы меня демонтируете! У меня руки уже нет! Ноги у меня нет! Просто дайте мне, к черту, расписание, чтоб я знал, когда вы оттяпаете у меня все остальное!» Вот вопрос, какой ставит в тупик, Болэн: где в данную минуту моя рука?

Немного погодя Болэн признал: ему неведомо, что тут сказать.

– Почти что худшее тут, – сказал Кловис, – в том, что у меня только что возник контракт на Нетопыриум.

Болэн вспомнил волнолом дома.

– Я сделаю. Сам построю… нетопыриум.

– Вы не умеете, – сказал Кловис, лицо его, как ни трудно в это поверить, осветилось честолюбием и алчностью.

– Разберусь.

– Я так счастлив. Чего бы не сказать такое. Счастлив.

Болэн устремился прочь с ощущеньем, какого у него не было с самой доставки газет. Чувство последних нескольких дней – что сон ему больше не нужен – тут же преувеличилось.

Стало быть, следующие два дня Болэн пролежал навзничь на верхушке той силосной башни, в инфражаре чистой высоты над пропастью, усиленной теплотой ферментации под ним. И тщательно прибивал, расклинивал, стыковал, укреплял, подпирал и стесывал проходы Кловисова Нетопыриума, и пот исторгался из Болэна в туман. Даже тощелицый – фермер – признал, что это «отменная плотницкая работа»; и никаких загвоздок не возникло с изъятием полной оплаты, кою Болэн доставил вполне довольному множественному ампутанту в Ливингстонскую клинику.

Голос Энн из лестничного колодца, с песочком и мелодичный одновременно:

– Николас! Ужинать!

– Садитесь, где нравится, – сказала барыня Фицджералд с тошнотворной радостью при появлении Болэна. – Где угодно. – Болэн разместился рядом с Энн. Уже довольно-таки стемнело; хотя канделябр свечей пчелиного воска прожигал во мраке осьминог света. Пока все прочие рассаживались, Фицджералд у блюд раздачи, Болэн уверовал, что заметил – в дальнем крайнем окне, – как взмыло, раззявилось и пропало лицо Камбла.

– Монтана, – произнесла барыня Фицджералд с тяжким лязгом по такому случаю, – это просто кудыкины горы.

– Вас тут что-нибудь не устраивает, мистер Болэн? – сказал Фицджералд.

– Ничего.

– Вам нравится путешествовать? – Ля Фицджералд.

– Очень нравится, благодарю вас.

– И где же вы побывали?

Болэн поименовал места.

Ля сообщила, что бывала во всех и даже больше.

– Мать, – сказал Фицджералд, – маниак путешествий.

– Чего путешествий?

– Маниак.

– Начала я, – согласилась барыня Фицджералд, – еще юной девочкой, поехав в Италию. Итальянцы в те дни самых прелестных девушек щипали…

– Уж им-то Муссолини всыпал по первое число, – сказал ее супруг.

– А мне, – сказала барыня Фицджералд, – пришлось уехать из страны.

– Ясно, – сказал Болэн, нервничая.

– Уйма крохотных синяков.

– Все э-э понятно.

– Италия, такова была Италия.

Болэн не нашел, что сказать.

– Должно быть, это случилось давно, барыня Фицджералд, – ощупью попробовал он. Неделикатность такого замечания была ему невидима, другим – явна. И тут барыня Фицджералд вновь возненавидела его до самых преступных его потрошков.

– Мама, Николас не это имел в виду.

– Да, – сказала мамуля, – как правило, так и не предполагаешь.

Болэн начал это различать и, бессловесно, ощутил себя тупым, как пробка. Ситуация вполне лишила его присутствия духа. В последний раз, когда его принимали в этом доме… ох, да что ж тут толку-то. Это было у всех на уме. Кинг-Конг входит в штопор. Манифест императора. Магистерский похабник на Папских боях быков. Бродил по всему дому, с ружьем у губ, каждому уху по бренди. Бренный шум^{146} – вот окрас его виты. Проще некуда.

Болэн взглянул на Энн, печалясь, что он не всегда тот мужчина, какой сидит за собственным рулем. Вспышками, она тоже разъярялась, что ему недостает Джорджева лоска. И Болэн задавался вопросом: буду ль я тебе небезразличен, когда состарюсь? Раскошелишься ли ты на два места для взрослых в бельэтаже, когда мы отправимся на субботний утренник? Или вынудишь меня сидеть в салоне для курящих с моей дешевой сигарой, на штанинах – велосипедные защипы, с карточкой, гласящей: «Соцстрах США подпирает этого лизоблюда каждое утро. Ваш гражданский долг – относиться к нему как к дядюшке-резонеру». Не дай мне стареть, мамуля. Помнишь меня? Мальчика, что хотел на ракете улететь в вечность в белом льняном костюме, выгодно подчеркивающем его дельтовидные мышцы? Не позволяй годам утомить его. Но опять же. Что ж. Не само ли время действительно и есть то говно, что идет у всех по трубам? Колись, а? Но, Энн, держать меня за руку, когда все прочие ушли и оставили мне лишь слова безосновательной критики, после целых эпох, чтоб мы вдвоем пред последней канавой изрыгали возвышенные мысли, словно перья из вспоротой наволочки. Не мечта ли это, от царственности коей закроется отдел особых доставок «Нейман-Маркуса»^{147}?

– Вот, – с отчетливостью произнес Болэн. – Мне стало гораздо лучше. – Они посмотрели на него. Его вдруг ослепило смущеньем; и ум его ускользнул прочь, на самом деле ускользнул. За дальним краем соусника различал он кондоминиум Оскара Нимейера^{148} высоко в кордильерах Анд. Пожилой бразильский дипломат высился над молодой индейской проституткой, палец вздет, нос в инструкции, приговаривает: «Делай так!»

В то же время он видел, как на Американском Западе творятся любопытные штуки. К примеру, у подножья Поясных гор молодой человек, ранее совершивший душераздирающее убийство заезжего кувейтского нефтебарона, ел из жестянки и гавкал «бивство» своим поимщикам.

Над долиной реки Щитов навис высокий летний грозовой фронт, более того – прямо над ранчо Фицджералдов, уверенных в том, что стены их главного дома укроют небольшое ужинающее общество от взглядов вообще кого угодно.

Вообще кого угодно очень бы заинтересовало смущенье Болэна, кое довольно тщательно культивировалось двумя или тремя персонами вокруг него.

– Нет, – сказал Болэн, – в меня не полезет еще одна репа.

– Картошки?

– Нет, – сказал Болэн, – (то же) картошка.

– Что скажете о спарже?

– Нет, – сказал Болэн, – (то же) нисколько больше спаржи.

– Болэн, – сказал Фицджералд, – чего же вы хотите?

– Это в каком смысле?

– От жизни?

– Потехи.

– Полноте, – сказала барыня Фицджералд.

– Вы тоже.

– Но, – сказала она, – едва ли я бы стала так это формулировать.

– Да и я. – Фицджералд, само собой.

– А я бы стала, – сказала Энн, стараясь показать собственное удивление их замечаниям. Слово «потеха», казалось, обросло образами раскрепощения.

– Вы бы сформулировали это, – сказал Болэн, обращаясь к старшим вообще, – внушительнее. Но имели бы при этом в виду потеху.

– Нет, – сказала Ля, – мы б имели в виду и нечто повнушительней потехи.

– Судя по всему, вы воображаете, будто под потехой я скрываю некую темноватую преисподнюю шашлей-машлей. Ничто бы не могло быть дальше от истины.

– А что вы имеете в виду под потехой? – поинтересовалась барыня Фицджералд.

– Я имею в виду счастье. Почитайте Сэмюэла Батлера^{149}.

– Уверяю вас, читали.

– Перечтите еще разок.

– Ох, Болэн, будет вам, – улыбнулся Фицджералд, лицо его – этюд масштабного греческого сожаленья. – Болэн, Болэн, Болэн.

Болэн почувствовал, думая о печи своего отца, что ему хочется нагреть воздух до накала на шесть кубических акров вокруг дома.

– Кончайте уже эту срань, – велел он Фицджералду.

Энн, чуя осуществимость того, что у Николаса рванет трубу, приподняла кончики примирительных пальцев над краем стола, как бы говоря: спокойней, спокойней давай, парняга, не стоит копытами овсы расшвыривать вот так парняга так-то лучше ну.

– Я хотел, – сказал Болэн, – просто отужинать в приятной обстановке. Щедрость больше не выдается?

– Ах, Болэн, Болэн, Болэн.

– Выкладывайте уж прямиком. Я снесу.

Мать сообщила Болэну, что его с них хватит.

– Мы просто спросили, во что вы верите, – сказала она. – Мы и понятия не имели, что это вызовет такую злобу.

– Во что я верю? Я верю в счастье, контроль рождаемости, щедрость, быстрые машины, экологическое здравомыслие, пиво «Курз»^{150}, Мерла Хэггарда, дичь нагорий, дорогую оптику, шлемы для профессиональных боксеров, каноэ, скиффы и слупы, лошадей, не позволяющих, чтоб на них ездили, речи, произнесенные по принуждению; я верю в усталость металла и бессмертие остистой сосны. Я верю в Деву Марию и прочих того же разбора. Даже в ее сына, которого цивилизация винит в том, что он уснул у рубильника. – Видели, как барыня Фицджералд покинула комнату, а Энн уставилась себе в колени. – Я верю, что я молекулярное отклонение, какое не собьется бодренькими отвлеченьями дешевых умов. Я верю в верховное правленье спящих людей. Я верю в груз апатии, коя есть исторически зафиксированное завещание политики. Я верю в Кейт Смит и Домашние Органы «Хэммонд»^{151}. Я верю в пандусы и съезды. – Фицджералд тоже вышел, оставив лишь Болэна и Энн; она, отринувши муку свою и чувствуя, что, возможно, близка к Чему-То, подняла на безумца взгляд, полный обожания. – Я верю в запаски и срочные ремонты. Я верю в предельного опоссума. Я верю в икринки света, что падают из внешнего космоса, и бомбардировку полюсов свободными электронами. Я верю в ферротипы, ротогравюры и припаркованные машины, все по своим местам. Я верю в жареного молодого барашка с вареной картошкой. Я верю в шпинат с беконом и луком. Я верю в каньоны, затерянные под ногами водных лыжников. Я верю, что мы необходимы и восстанем вновь. Я верю в слова на бумаге, картинки на камне, межгалактические приветы. Я верю в мошенничество. Я верю, что лишь притворяясь тем, кто не ты, можно претендовать на освобожденье от уз времени. В своих мертвых я верю больше, чем в твоих. Более того, credo in unum deum, я верую во единого Бога^{152}. Он где-то там. Он мой. И ума у него палата.

В общем, – мелодично и с убого изысканным жестом произнес он, – ты понимаешь, к чему я все это. Очень не хочется плюхать на стол старую философию, как свинячьи потроха. И многое я выкинул. Но, в общем, вот она вся.

Так оно и было. Хлеб в печи все-таки нужно проверять время от времени.

Мгновенье спустя он вообразил, что поет песню волжских бурлаков. Энн ладонью заткнула ему рот. То не была песня волжских бурлаков. То была некая лихорадочная, паранойяльная, ржущая чепуха. Никто не понимал, с чего б ему так себя вести.

– Что ты делаешь? – Ей это напомнило, как люди сходят с ума по телевизору, в отличие от Достоевского.

– Ненаю.

Он весь перенапрягся.

По его ощущеньям, именно эта столовая, сам акт поеданья драматизировали то, что маменька, папенька для него мыслили. Вот что означала их яростность за едой; они делали вид, что все из-за него, решил он; а ему это не нравилось с чуть ли не метафизического плана протеста; в том смысле, что мученичество следует представлять поразительней, нежели блюдами мяса и овощей. Все это, думал Болэн, не реликвии. Кусочки истинной вырезки. Он воображал дарохранительницы с бататом и бамией; наш любимый пир горой уже произошел.

Болэн успокоился. Поразмыслил над торжественным вздором ухода Фицджералдов, воздействие на сей раз не пройдет мимо него бесследно. Он посмотрел на Энн – ей личило опираться на стол обоими локтями. На ум взбрел некий косматый моллюск.

– Ужину, похоже, чего-то не хватило до одной из тех цивилизованных встреч умов, о каких мы наслышаны.

– Да, – сказала Энн, неблагодарно прибавляя: – И ты виновен в этом не меньше их. Это просто кажется совершенно некультурным.

– Я думаю.

– Такая дурь могла бы длиться бесконечно. Вы никогда не возьмете друг друга измором.

– Моя дурь означает гораздо большее.

– Ох, я не знаю.

– Я превратил ее в образ жизни, – сказал Болэн. – А это уже кое-что.

– Но что же нам делать. Я так устала от этого, этого…

– Да, я тоже.

– Этого, этого…

– Да, – сказал Болэн.

– Могли б сбежать, – сказала она, думая, что сможет поснимать картинок, превратить сам акт бегства в объединяющий фактор или тему.

– Так и вижу это мысленным взором, – утомленно произнес Болэн.

– Но я же не шучу, Николас.

– Закос под бродяг-сезонников. Американская дорога. Сидим в канавах, покрытые шалфеем и пыльцой. Небо вокруг нас затапливают канонады исполинского среднеамериканского хохота; он наш. Мы великаны на земле, и бомбардировщики Стратегического авиакомандования^{153} запутались у нас в волосах, потому что волос у нас много. Растут вверх. Где бомбардировщики.

У двери случилось возмущенье, небольшое агрессивное шорканье ног, мужланское шевеленье Камбла.

– Я тут подумал.

– Да? – сказал Болэн при открытии смутного зрелища.

– Не мог бы я тут чем-нибудь посодействовать.

– Нет, Бренн, – приятно сообщила Энн. – Спасибо, не сейчас.

– Но мистер Фицджералд велел сходить и посмотреть, можно ли как-то посодействовать.

– Никак, спасибо, Камбл, – сказал Болэн.

– Я был уверен, что…

– Старый додо прогнал вам туфту, – просто сказал Болэн.

– Я ему сообщу, – сказал тут Камбл с улыбкой.

– Сообщите ему, что он прогнал вам туфту и вы ее получили в хорошем состоянии.

– Да, потому что он мне велел сходить и посмотреть, могу ли я чем-нибудь посодействовать. Но я ему передам от вас, что это не вы меня прогнали, а он мне туфту.

– Вот еще что, Камбл.

– Нет, вот еще что через минутку. Я думаю, не врезать ли вам, к черту, по зубам.

– Нет, Камбл.

– Нет – что.

– Не врезать. Об этом вы объявляете снова и снова, но в итоге так ничего и не сделаете.

– Это вы так думаете, а.

– Еще бы.

– Так вот, если получите, – сказал Камбл, – плакать ко мне не прибегайте. Потому как это просто ровно тот случай, когда вы напросились, а я вам дал.

– Как здешний гость я негодую на оскорбленья неумех. Того и гляди услышим, как я визжу, вызывая управляющего.

– Валяйте.

– Пип. Видите? Душа у меня к этому не лежит. Камбл, одно неверное движение, и я натяну вам верхнюю губу на затылок. И вот еще что: я вас люблю.

– Тогда вы псих.

– Но и Энн тоже, видите? Такова одна из сделок всемирного братства, что, возможно, завершится ликвидацией. Черт побери, я умываю от вас руки. Я-то надеялся, что вы окажетесь несколько лучше вот этого. Мы с вашей матерью мечтали, что вы станете старпомом на торпедированном нацистском эсминце. И я не знаю, с чем тут мы теперь останемся; с нашими мечтами, вероятно; о том, кем вы могли бы стать; если б не годы войны.

– Вам вот чего надо, – сказал Камбл, похоже, отдавая себе отчет в том, что говорит, – съездить в Уорм-Спрингз и получить справку^{154}. А для меня вы слишком полоумный, чтоб вас бить.

– Да, – сказала Энн. Согласно ее крепчайшему общественному убежденью, все на свете слишком полоумные, чтоб их бить.

Камбл прошел по вестибюлю, бульдожьи каблуки его крошечных ковбойских сапог звенели по твердой древесине. Легким финтом головы он избежал увечья лосиными рогами на углу гостиной; увильнув низким прыжком, избежал впутывания в медвежью шкуру перед гротескным камином известкового туфа с железной подставкой для дров и престолитовыми^{155}ароматизированными псевдополеньями. Крутнувшись резким шаловливым маневром вокруг дальнего входа в гостиную, он оказался в идентичном вестибюле, где еще раз зазвенели крохотные сапоги, а его стремительная осанка вскоре пронесла его сквозь дальнюю сетчатую дверь. На лужайке он перешел через выгребную яму, не видимую для него под слоем почвы; среди тяжких ив шагал он к своему флигелю под неповторимой татуировкой Ориона.

Вися позднее вверх тормашками над мансардным окном комнаты Энн, он наблюдал ее мнимый бурлеск перед Болэном, их последовавшую затем спутанность, ее сжатый подъем залившейся румянцем ягодицы, его плоть побледней и ее, вспыхивающие в их припадке, долгую обалденную прелюдию и финал, судорожное, связующее проникновенье, отмеченное – неведомо для них обоих – мрачным выплеском реактивной струи Камбла на гонт сверху.

Камбл, извергнувшись, увидел, как в поле его зрения вдруг опускается коньковый прогон, Орион вскакивает, – и осознал, что падает. В ужасе от того, что его узрят болтающимся на оконном переплете, а одеянье вкруг колен, он запустился в пространство, рухнул в удачную иву и слился с тяжелым крепким стволом, покуда Болэн барабанил костяшками взад-вперед по всему подоконнику, утверждая, мол, я знаю, что вы там.

Удовлетворившись тем, что это просто ветка упала, Болэн вернулся к Энн, лежавшей на животе. Несравненная, долгая спина дугою изгибалась у ее попы; Болэн сел с нею рядом и скользнул рукою под низ, думая: вот где Дарвин подцепил представление о первичной жиже^{156}; сунь его частичку под микроскоп – увидишь, как сквозь время скачет Шекспир; а также омары, саламандры, один целакант. Он встал на колени у нее меж ног, приподнял ей бедра, беспомощно пихнул и затопил. Боже мой. Сколько писем поклонников можно этим запечатать? Хватило б донести смысл послания, быть может. Суп из квазичерепахи.

Покинув комнату Энн и следуя в свою собственную, в огромном скорбном вестибюле дома он миновал мистера Фицджералда, сварливо курившего и одной рдеющей ногой поправлявшего изящную железную подставку для дров.

– Вечер, сэр.

– Что ж, Болэн, добрый вечер.

– Желаете со мной поговорить? – спросил Болэн.

– Отнюдь.

Болэн продолжил свой путь мимо каменного входа в ту поистине забавную комнату и в глянцево отлакированный проход к своему собственному обиталищу. Примерно на полпути по этому коридору он столкнулся с Бренном Камблом, каковой, из своего положения в незначительной тени, отбрасываемой крупным гипсовым пингвином, поинтересовался, желает Болэн подраться или же нет.

– Нет, – сказал Болэн и ушел к себе в комнату, где залюбовался на туго натянутое, как кожа на барабан, одеяло «Хадсонова залива» с четырьмя черными полосами, указывающими на класс или же общий шик^{157}. Дверь он запер; но совсем немного погодя раздалось пощелкиванье Камбловой отмычки, нащупывавшей безразличные кулачки Болэнова замка. Болэн погладил прохладную поверхность простыни.

– Это счастливый Западный приют, – сказал он себе. – Чую дух лося в этой подушке. – Затем, близко к двери, произнес: – Минутку, минутку, сейчас отопру. – Долгий миг он не двигался. – Вам нужно ключ вытащить.

– Ладно. – Ключ извлекся.

– Входите, – сказал Болэн. Ручку вывихнули, и дверь не открылась.

– По-прежнему заперто, – провыл голос, навязчивый от гнева.

– Постойте. Секундочку. – Болэн почистил зубы. – Как вы меня назвали? – Ответа нет, лишь еще одна стремительная полная неудача отмычки. Омовенья Болэна были крайне тщательны. Сперва он ловко почистил зубы, затем гладко причесал волосы. Гречишное тесто ни разу не наливал он гладко. Ключицы он аккуратно расправил, а копчик приподнял под пикантным углом, как масаи. В рассужденье подготовки попрыгал по комнате в чем-то ставшем похожим на совершенное неистовство. Резко распахнул настежь дверь, вырубил намертво Камбла, закрыл дверь и улегся на боковую.

Но вот, однако, послышался отрывистый стук в дверь, и Болэн ответил, рассчитывая видеть безотрадную, ненормально преувеличенную рожу недавно коматозного Камбла. Неожиданно обнаружил он перед собой Фицджералда же, мучительно старавшегося не наступить на своего десятника.

– Что это с ним?

– Получение удара в челюсть. Гидравлическое воздействие его, как видите, к сокращению сознания. – Фицджералд перешагнул его и вошел в комнату. – Я знаю, зачем вы пришли.

– Правда?

– Oui, топ enfant^{158}, – сказал Болэн, – вы хотите пригласить меня к себе в семью.

– Вы отдаете себе отчет, сколь недорого мне обойдется распоряжение вас пристрелить?

– Да.

– Правда?

– Но меня тревожит, что вы поддерживаете подобные связи.

– Что ж, ну, спокойной ночи, Болэн.

– Вам спокойной ночи, сэр. Смею надеяться, эти мрачные треволненья не нарушат вашего сна. Взгляните на это и вот с какой стороны: я точно так же задешево мог бы распорядиться убрать вас. Предполагаю, цена нам обоим по карману.

– Да, наверное. Что ж, тогда спокойной ночи, Болэн. – Он вышел, болезненно тщась не наступать на лицо своего десятника Бренна Камбла. Болэн лег спать, тронутый муравьиной суетою магнатов – их нескончаемыми грезами, то есть о том, как можно распорядиться деньгами.