Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

6

Сейчас пять часов утра Четвертого июля на ярмарочной площади Ливингстона, Монтана.

Накануне Болэн сидел на трибунах в нечестивой зачарованности Тони Хаберером^{69} из Подковы Мула, Техас, кто объявился на брыкающейся лошади, которая, по ощущенью Болэна, была сравнима с безупречными фаэнами Эль Вити^{70}, что он видел на Пласе-Майор. В один миг, утишившись у себя в уме, Хаберер, стоя в стременах, голова лошади между стоп, задние ноги ее высоко у него над головой, позвоночник изящно выгнут от талии назад, левая рука высоко в воздухе и так же невозмутима, как двадцатидолларовый соломенный «стетсон», покоящийся на голове: череда вот таких вот – иногда отраженных, с лошадью на задних ногах, танцующей в воздухе шимми, шпоры в электрическом контакте с плечами необъезженной лошади, потом вниз, потом вверх, затем вниз, покуда с трибуны судьи не дунет временем и лошадь не выгнется дугою по всему песку чокнутым галопом; наездник на подхвате бок о бок с брыкающимся, сумасшедшим животным, тот, что на мустанге, тянет к нему руки и покидает седло, скользит рядом с другой лошадью – необъезженный по-прежнему сам по себе брыкается дикими дугами с пустым седлом – и приземляется на ноги к: мгновенному замедленному движенью. Хаберер переходит к загону для мустангов с безукоризненным самообладанием; сафьяновые перчатки, обработанные ланолином, одним пальцем касается полей совершенного светлого «стетсона» с высящейся тульей; рубашка элегантно блузится складками мятого чернослива; линялые, слишком длинные «ливайсы» спадают к ятаганным сапогам, затуманенным инкрустированными кожаными бабочками. Болэн весь в поту: Пусть это буду я!

Но в пять часов поутру Четвертого июля на арене ярмарочной площади Ливингстона, Монтана, назавтра после того, как выезжал Хаберер, Болэн съежился в положении «на старт» в загоне для телят. В загоне по соседству к доскам пятилась его подседельная лошадь, Джим Дейл Болин, арканщик с песчаных дюн Западной Небраски, скользнул хондой^{71}по своей веревке и сделал петлю. Два раза крутнул петлей вокруг головы, метнул ее вперед удлиненной параболой и заарканил столб передней калитки; потом, запустив по веревке горб, сдернул петлю со столба, скатал веревку, снова сделал петлю, подвесил ее циркулярность рядом, чтобы тыл петли туго прижимался локтем, склонился далеко вперед над рожком, задницей упершись в заднюю луку, а шпоры позади, рядом с пристругой.

– Как будешь, – сказал он Болэну.

Болэн рванулся из телячьего загона, зигзагом по нивелированной земле. Джим Дейл дал ему фору, затем стукнул подседельную, которая вылетела прямо из загона, всадник привстал вперед, его веревка арканом уже вознесена на тот миг, что потребовался на поимку Болэна, затем метнулась, охватывая Болэна, затягиваясь вокруг его плеч на неуловимое мгновенье, Джим Дейл же Болин оттянул жестко свой конец веревки и закрепил вокруг рожка седла, чтоб Болэн перевернулся вверх тормашками, а длинная тонкая веревка в момент удара описала мягкую арку, между рожком седла и Болэном. Лошадь занесло, она встала – и, очень слегка сдавая назад, чтоб натянулась веревка, потащила Болэна. Джим Дейл уже его настиг, стягивал ему руки и ноги веревкой для связки телков.

Болэн лежал, чувствуя на губах и зубах песок. За трибуной судьи виднелись гора Абсарока, снег на высокогорье, долгие бродячие облака зацепились за вершины. Он вспомнил проигрыватель по вчерашнему громкоговорителю – «Я хочу быть подружкой ковбоя»^{72} – иголка перепрыгивала канавки, поскольку шесть мустангов в куски распинывали столбы под судейской трибуной.

– Еще два, – говорит Джим Дейл, лениво сматывая веревку между рукой и локтем, – и я тебя научу держаться в седле мустанга. – Болэн направляется к телячьему загону.

У Фицджералдов места были в ложе. Они почти единственные из зрителей родео не сидели на трибуне, а значит – обособились на островке среди пустых лож. Сидели господин, барыня и Энн Фицджералд с десятником Фицджералдов. Его наняли агенты по недвижимости, управлявшие ранчо Фицджералдов и ведшие их бухгалтерию за солидный куш. Звали его Бренн Камбл. Само ранчо находилось в распадке, заваленном списаньями со счетов, поскольку его сонно амортизировало Налоговое управление.

Бренн Камбл представлял собой молодого, сумрачно глупого человека из Мититсе, Вайоминг. Глаза его, маленькие и близко сидящие, намекали на альтернативный комплект ноздрей на другом конце носа. Несправедливо было бы брать необъяснимые пики недавней истории Камбла и оценивать его, не говоря о его прошлом; возможно, к примеру, что его во младенчестве несколько раз переехало автомобилем.

Одним из финтов Камбла было вытащить из кузова своего «джи-эм-си»^{73} седло и занести его в бар, где он пристегивал его к табурету, поставленному посреди танцевального пятака, и заставить весь вечер сидеть на нем какого-нибудь ярыжку, хлеща его до уссачки всякий раз, как только попытается спешиться. Время от времени Бренна Камбла подстреливали и подкалывали различным оружием; однако он не умер.

Камбл своего отношения к старшим Фицджералдам не таил. Он часто произносил: «Тюуу!» – в ответ на очевидные замечания Фицджералда, а иногда звал его г-ном Пижоном П. Щеглом.

Не скрывал Камбл и своей чесучей похоти к Энн. У Фицджералдов имелась небольшая банька у ручья, орошавшего все их ранчо; и однажды, когда ему полагалось ремонтировать головную заслонку, Бренн Камбл лежал в этой баньке под зеленым сосновым полом, чьи стыки между досок предоставляли ему пронзительный вид промежности Энн. Через два дня он спустил свою недельную зарплату на «полароид-свингер»^{74}, который сложил под половицами баньки в чехол для переноски коньков.

Мероприятия поскучнее, казалось, тянулись очень долго. Гонки в бочках, дойка диких коров, синхронизированная групповая езда местных верховых клубов, часто состоявших целиком и полностью из дам с ранчо с их сверхжирными задницами, никак не заканчивались.

– Давайте же поприветствуем Уэйна Балларда и его Летучие Белые Тучки! – вскричал комментатор после особенно дурацкого номера, в котором недокормленный лепненосец носился по арене, выделив по ноге двум крепким арабским скакунам.

В далеких высящихся Абсароках под елью Энгельманна один на один встретились суслик и гремучка. Горные тени, насыщенные ультрафиолетовым светом, сеялись сорок миль вниз по склонам к ярмарочной площади Ливингстона. А много, много выше этого противостояния двух обитателей ультрамонтанного леса в отрицательном тяготении похрапывал космонавт и лелеял нечистые мысли о шлюшке, которую повстречал не то в Ленинграде, не то в Киеве, забыл где.

– Публика, – медоточиво произнес комментатор, – хочу поговорить с вами о жыстокси к жывотным. Через минуту-другую сюда к нам выйдут мустанги. И как некоторым из вас, люди-добры, уже известно, опрыдленные группы доброхотов с особыми антиресами утвержають, что у нас в этом смыссе жыстоксь. А я хочу, добры-люди, чтоб вы на это глядели во как: если б вы не смотрели сегодня на этих мустангов, вы б бедолаг лизали на какой-нить почтовой марке. – Сильно, сильно далеко от трибун и лож комментатор в надежде воздел руки для тех, кому видно.

И объявил шесть следующих наездников в программке.

Первым был Чико Хорват из Прея, Монтана.

– Испытаем лошадку, ковбой! Призовые деньжаты ждут тебя! – Чико сбросился сразу и скверно, а величественный ковбойский выход его был испорчен легким изгибом от талии вперед, что указывало на повреждение желудка. Выбежал клоун и свалился наземь, впрыгнул в бочку и выпрыгнул из нее, то и дело позволяя штанам своим спасть. Последовали две хорошие ездки, в порядке появления – Дона Диммока из Бейкера, Орегон, на лошади по имени Восход Апачей, и Чака Экстра из Кейси, Вайоминг, на Ночной Кошмаре. Четвертого ездока, Карла Тиффина из Ty-Дот, Монтана, растоптал полуморган по имени Препарат Ха. Пятый всадник вычеркнулся.

– Наш наездник Номер Шесть, – заговорил комментатор, – новичок, причем – необычный. Наш ковбой – Ник Болэн из Гонконга, Китай. Ранние годы свои Ник провел в борьбе с коммунизьмом. Давайте же на него теперь посмотрим. Ссе он выбрал зловредного старину чалого, многим из вас известного не понаслышке. Давайте посмотрим – Ник Болэн из Гонконга, Китай, на Неотложке!

– Объездчик-китаец, – воскликнул Бренн Камбл. – Черномазых и краснокожих я видал, но тут уж совсем ни в какие ворота. – Фицджералды с реанимированным интересом кинулись выдирать друг у друга бинокль. Лично она, Ля Фицджералд, укрепила их ужаснейшие сомнения.

– Это он, – выдохнула она. Энн вздела телеобъектив к арене, рука ее в поту на черном стволе с накаткой.

Ошалев от ужаса, Болэн стоял на помосте рядом с загоном для мустангов Номер Шесть, глядя на Неотложку немного свысока. Прямо на лошадь смотреть он не мог. Уши Неотложки были прижаты к норовистому черепу в форме банджо, а копыта Неотложки выстрелами звенели по древесине. Мужчина в полосатой рубашке рефери – ложно предполагая, что здесь мы имеем дело со спортом, – подбежал к Болэну.

– Черт возьми, ковбой! А ну-ка на борт! – Болэну искусно удалось не замарать нижнего белья. Он опустил взгляд на перчатки. Двигался он будто под водой. Джим Дейл насмолил ему перчатки, и они были липки, как пчелиный воск. Поглядев затем на Неотложку, он задался вопросом, кому из них суждено окончить дни свои клеем. Теперь уже на него орали все. Пора. Перетянутая мышца ляжек Неотложки неожиданно дергалась при движеньи копыт, незримо щелкавших по древесине под ними.

Он залез. Дружественные руки сзади натянули ему потуже шляпу, чтоб не потерял. Болэн попытался удержать ноги на свободе необычайными позами йогов – после чего уронил их в стремена и приготовился получать люлей. Как Болин ему показал, Болэн обернул себе брыкающейся веревкой оперчатанную и просмоленную руку ладонью вверх. Когда веревка обернулась вокруг пятки большого пальца, он сжал ладонь и втихаря мумифицировался. Затем вздел левую руку в воздух, где судья мог бы видеть, что она свободна и не обременена.

Радость Болэна – теперь его наполнявшая – была постоянна и ширилась; и освещала лица ковбоев, сидевших вокруг на оградах, улыбаясь тому, чья очередь сейчас подошла, чья собственная рубашка миллиона цветов раздувалась и мягко трепетала на ветерке, чей собственный сладкий авантюрный задок без обмана покоился на четырехсотдолларовом седле Ассоциации, приобретя билет в один конец к тысяче фунтов норова сомнительной родословной. Все вопросы его истории и честолюбия потеряли законную силу. Кто б ни натянул шляпу ему на уши, знал это наверняка. Болэн залез.

Он кивнул и сказал то, что говорили другие:

– Давайте испробуем лошадку. – И кто-то у него за спиной протянул руку и дернул пристругу. Калитка распахнулась, и ковбой из Гонконга, перепутав лязг клоунского комического ботала с собственными гремучими тестикулами, задался вопросом, как, после двух жутких стремительных взбрыков, ему не только удалось остаться на борту, но и – пока лошадь парила вперед на передних ногах так, что он опасался вылететь задом вверх через голову, – совершил магическое касанье шпорами плеча, левая рука все так же в поднебесье, а правая заведена назад куда-то ему под промежность.

Затем лошадь встала во всю свою длину, высясь на сатанинских своих задних ногах, елозя и ловя солнце тысячефунтовым туловом, и завалилась на спину.

Болэн улизнул, откатившись от разъяренной лошади, которая, все там же на земле, и впрямь потянулась его укусить; ее громадные ноги бились по другую от него сторону, а она вспрядывала, чтобы вновь подняться. Болэн, уже встав – радость его затопляла ослепительными радугами от того, что все закончилось, не начавшись, без явления какого-либо доказательства, что он не умеет ездить на мустанге, – поправил на себе шляпу рядом с бившейся лошадью, предпринял два изощренно скучающих шага, дал Неотложке хорошего пинка под зад, повернулся и изящно поклонился ликующей толпе, что уже вскочила на ноги, отдавая дань.

Лошадь наконец обрела почву под ногами и рассерженно унеслась прочь между двумя подхватчиками, один при этом дотянулся и рывком расслабил пристругу, так что лошадь, казалось, доскользила до полной остановки, фыркая силуэтам и оградам.

Болэн улыбнулся неумолчным аплодисментам и сбил пыль с «ливайсов» взятым напрокат соломенным «стетсоном».

7

Вел Бренн Камбл. Фицджералд сидел впереди, не думая о Болэне. Он пытался вообразить, почему у всех херефордов, что он приобрел, телята рогатые. Он подозревал, что Камбл, договаривавшийся о покупке, попросту спилил рога у дешевого скота с выпасов и прикарманил кругленькую сумму. В ужас приводило думать, что этот вырожденец мог его облапошить.

Энн сидела сзади с матерью. Она вся пылала от любви и восхищения, в то время как мать ее пылала, и всё. Вчетвером они ехали вверх по Долине Щитов и остановились, когда через дорогу единым натиском пастух погнал отару черномордых овец, а две его собаки важно бегали по периметру, как спутники Земли.

– Тебе надлежит быть строго недоступной, – рекомендовала мать в недвусмысленных понятиях.

Энн не ответила. Ей оказывалось трудно не откликаться на героическое действо Болэна. Она все еще видела его, беззаботного, вдалеке на арене и под судейской трибуной, а исполинская злобная лошадь взмывала у него над головой. Какая жалость, думала она, что ей недостало мужества звать его, хоть бы и только в душе́, Пекосом Биллом^{75}. В кои-то веки мнилось, что его смятенья и нерешительность незримы и пропали, пока стоял он в совершенно ясном воздухе под горами – заодно с обстоятельствами. И от этого задумалась она о его отказе читать ее любимые романы Д. X. Лоренса, поскольку, утверждал он, Лоренс вечно пытался быть «заодно» со всем.

– Мы не в Блендере «Уэринг» родились, – говорил он Энн. Лоренса он называл «Леденсом» и частенько ассоциировал его с устройствами для превращения овощей в труху.

Сразу к востоку от них, в Полоумных горах, самолет Лесной службы укомплектовал горное озеро форелью, выпустив в дельфтски-синем небе тучу рыбы.

Энн откинула голову на рыже-бурую кожу сиденья «мерседеса» и какое-то время порешала в уме квадратные уравнения; затем перечислила сочленения скелета макаки-резус, которую вскрывала, соответственно «Анатомии Грея»^{76}. По причинам, известным ей одной, Энн была готова к перепиху.

У Бренна Камбла – на этой работе два года – имелись определенные опасения насчет своих нанимателей. У его предшественника на посту десятника лопнул желудочек, и накануне зимой он умер, сталкивая с повозки тюки зимнего фуража. Камбл считал этого человека славным старичиной, и когда в его просьбе – чтобы его похоронили на старом ранчо – Фицджералдами было отказано, Камбл отмежевался от них навсегда. Десятнику хотелось себе местечка под бескрайним небом, на старом Содовом холме, откуда он мог бы видеть призраки отступающих шошонов. Камбл, тогда всего лишь подручный, знал, что старого десятника на его посту он сменит, если только не станет обижать агентов по недвижимости, которые всем здесь заправляли; но ход дела его озлобил. Все равно казалось – хоть старичина и проработал на ранчо всего пять с половиной недель, – что его просьба быть похороненным в этой одинокой вышине заслуживала большего, чем Фицджералды ему выделили.

Вместо этого они отправили тело десятника обратно его жене и ребенку, которых он бросил в Уайандотте, Мичиган. Местный профсоюз похоронил его в наряде дугового сварщика. Гроб украсили гирляндами. Поминальный ужин обслуживали «Полинезийские сады Ривер-Руж».

У Бренна Камбла не только физические черты, но и память была слоновья. Он знал, что, когда припрет, Фицджералды скинут за борт все, что он, к чертовой матери, считал порядочным. То же касалось и Энн. Именно поэтому в жаркие летние дни он столько долгих часов проводил под банькой. К концу дня маленький «полароид-свингер» словно бы весил тонну; и за эти хлопоты, а также за хлопотное лежанье на спине, отмахиваясь от крупных полосатых слепней, «стетсон» нацеплен на острый нос одного сапога, а к перламутровым пуговицам-брильянтам расползаются круги честного пастушьего пота, он получил стопку смутных маленьких фотокарточек того, что походило на мышь-полевку за решеткой.

Барыня Фицджералд глазела на первый из их наделов, настроенье ее полностью закалено явленьем Пекоса Билла. Она выучилась определять по виду красноватый дрок зрелого костреца кровельного, и ее поставили в известность, что скот им не прокормить. И хотя то была единственная трава, какую она могла опознать, помимо Мятлика Лугового, она, похоже, выделяла ее из некоего баснословного разнообразия, когда вскрикивала: «Это кострец кровельный!»

Само ранчо, с его спальной верандой внизу, производившей впечатление выступающей нижней челюсти, окружали зданья поменьше, все бревенчатые: амбар, конюшня, жилой флигель и мастерская. Она уже видела его в конце неровненой дороги средь тополей, которые считала ни рыбой, ни мясом. Она была рьяной наблюдательницей за птицами с небольшим уклоном в славок. В этих краях дух ей отягощали какие угодно зверские хищные птицы, что возникали в ее «цейссе». Вообще-то она вновь и вновь просила Камбла подстрелить ей большого луня, полевого, которого ей было видно из утренней столовой: тот низко парил над овражками и выбоинами. Время от времени Камбл палил, но без толку. А барыня Фицджералд, видя огромного хищника, заново ощущала, будто Природе от него убывает. Хотелось ей только славок, маленьких красоток.

Они подъехали к фасаду и остановились. Фицджералд оглядел дом и двор. Посмотрел на огромную укрывистую иву, что запустила корни в септический отстойник и взбесилась.

– Тишь да гладь, – сказал Папенька Фицджералд. – Ну не чу́дно ли?

Ранчо Фицджералдов «Двойной вигвам», чье тавро двойного треугольника побуждало местных ковбоев вожделенно звать его «Титьки скво», располагалось на банке жирной поймы в излучине реки Щитов где-то между ручьем Стриженый Хвост и ручьем Полоумная Башка. То было одно из множества крупных землевладений, чья продажа зачалась через страницы «Уолл-Стрит Джорнэла». Ранчо под его нынешним названием основал Энсел Брейтон, гуртовщик из Нью-Мексико, который первые свои стада покупал аж в этих северных краях. Продалось оно – через «Уолл-Стрит Джорнэл» – внуком Энсела Брейтона, широко известным педиком из Хайалии.

Фицджералд гордился своим владеньем и частенько говаривал своей супруге: «Ранчо – это хорошо, Эдна». Прогуливался под своими приречными ивами или вдоль ряда пирамидальных тополей, останавливался у пышных орошаемых сенокосных угодий, кои нынче сжинали и ворошили, а тюки по-прежнему лежали причесанным золотым порядком на скошенной площади. То было его ранчо, не Эдны.

Конечно же, ей хотелось иметь к этому наималейшее отношение. Из своих заработков в «Дж. М.» он выделил определенные инвестиционные мощности для них двоих; и те произвели определенные счастливые раздоры. На свою долю она построила на Вудуорд-авеню банк париков для хранения шиньонов в современных санитарных условиях. Его прибыльную бухгалтерию она часто сравнивала со слегка пугающими потерями «Двойного вигвама». Фицджералд навестил заведение супруги, прошел по ультрафиолетовым хранилищам, от пола до потолка заполненным дезинфицированными шиньонами. Там отнюдь не Горный Запад. По уклонам коридоров чахлые работники в бледно-зеленых униформах катали тележки из нержавейки, из которых дыбились человеческие волосы. На пластмассовых, без особых примет головах покоились прототипы стилей париков. Нетушки, сударь мой Боб, подумал Фицджералд, мне уж лучше Монтану.

Гостиная ранчо была двух этажей высотой с балконом на втором ярусе. Вся отделана чем-то вроде сельского ар-нуво: золоченая береста и декорированные излишества неокорённых поленьев.

В северном конце первого этажа располагалась библиотека, где проводили сегодняшнюю встречу. Вопрос на повестке дня: вызывать полицию или нет.

– Не знаю, – сказала барыня Фицджералд, – вообще любое применение полиции унижает всех вовлеченных.

– Они просто средство.

– Но они значат нечто пошлое, – сказала она.

– Они простое общественное удобство.

– Я знаю, что такое общественное удобство, – сказала она.

– Ладно, хорошо. – Он отмахнулся от нее обеими руками.

– Тут как будто что-то низкое…

– Мы за них платим. Надо ими пользоваться.

– Что-то неопрятное…

Фицджералды женились в 1929-м. В их первое совместное утро он взревел, требуя завтрака. Она вызвала ему полицию.

– …просто…

– …даже вульгарное или…

Он никогда больше не просил себе завтрака. Чтоб так уж. Иногда, правда, все равно его получал, в те первые дни. Ныне его приносили горничные. Он ревел на них, как в 1929-м. Пусть попробуют воззвать к закону.

– Вызывай полицию, – упрямо сказал Фицджералд. – Опиши им обстоятельства. Они ему извещение об увольнении ой как быстро вручат. Или я этого паразита сам по телефону достану. Скажу ему, что он не считается? Как меня слышно?

В 1929-м, когда два крупных ушлепка полицейской профессии выхватили перспективного экономиста из-за стола с завтраком, у него возникли сомнения о будущем его брака. Когда тень его сражавшихся очертаний покидала миску «Быстрорастворимого Ролстона»^{77} в ее несъеденном одиночестве, между ними пал вакуум, который впоследствии стал крохотным, но полностью так и не исчез. «Год краха», – часто сухо замечал он, имея в виду собственный маленький обвал^{78}.

Барыня Фицджералд растеряла озлобленность, временно, в осознании того, что все посягательства Болэна стали возможны благодаря определенной доле сотрудничества, если не прямого поощрения со стороны Энн. Какое разочарование. Пастиш отъявленных улик со всей ясностью показывал, что́ она затевает. Молниеносными последствиями казались бесчестье и позор. И хоть она несколько утешалась подобными абстракциями, времена темнели, когда окидывала она мысленным взором преувеличенную действительность – Болэна в нагой его ярости, пристегнувшегося к ее распростертой дочери, а то и хуже – ровно наоборот. В такие времена барыня Фицджералд вновь и вновь поглощала успокоительные, покуда думать удавалось лишь о тяжелой технике, неуклюже ворочавшейся в громадных глиняных ямах.

Фицджералд же думал о том, что следовало надавать ей по мордасам еще в 1929-м, в тот редкий сбрендивший год. (За шестнадцать лет до того, как родился Болэн, когда его мать и отец разъезжали по Уэльсу в прокатном трехколесном «моргане»^{79}; и за двадцать лет до рождения Энн. Зачали Энн в 1948-м. Мать ее, уже рубенсовская, если выразиться пощедрей, стояла на раннеамериканском сапожницком верстаке, держась за лодыжки, а Папенька Фицджералд, тогда еще с осиной талией – и столь недавно чемпион Д. А. К.^{80} по сквошу – набрасывался на нее сзади. Когда с ним случился оргазм, он принялся издавать свои хомячьи звуки, что лежали в основании последующего полового недуга его супруги. Ноги у него подкосились, и он рухнул на пол и вывихнул себе плечо. Никто из них не знал, пока ехали в больницу, что первая клетка Энн уже поделилась и заметалась во времени на встречном курсе с Николасом Болэном, тогда еще колотившего кулачками по внутренним стенкам уайандоттского манежа.) Но по мордасам он ей так и не надавал, а теперь уже было слишком поздно.

– Поневоле заинтересуешься стариком Болэном, – сказал Фицджералд.

– Да, поинтересуешься.

– У него лучшая адвокатская практика во всем Нижнем течении.

– Да, это так.

– Он прям там, знаешь, прям наверху, и навязывает миру свое хрестоматийное чудовище во втором поколении.

– Поневоле заинтересуешься матерью, – сказала барыня Фицджералд. – Некогда она была председательницей «Субботнего мюзикаля». Организовывала поголовную рассылку каталогов Шуонна^{81}. Как могли приличные люди развить личность в таком ключе? Я задаюсь подобными вопросами.

– Да, но, как и всем женщинам, тебе не удается подыскать ответ.

– Так, всё.

Папенька раскрыл и закрыл пальцы, изображая болтающий рот.

– Надоел мне теоретический подход к дурным вестям, – сказал он. – Я прагматик. На втором курсе колледжа со мной случилось две вещи. Первая – я начал курить трубку. Вторая – я стал прагматиком.

Маменька Фицджералд заходила кругами вокруг Папеньки, шея ее укорачивалась под синим облаком причесона.

– Ах ты маленький прагматик с трубкой, ах ты исполнительная шишка «Дж. М.», – сказала она. Перед нею запорхали руки, изгонявшие скверные мысли. – Ты нам сейчас накрутишь помаленьку, как обычно, да? Всю свою историю образования, верно?

– Я…

– Я тебе покажу прагматика, сопящий ты кретин из «Дж. М.».

– Пилюли, Эдна, пилюли. Ты начинаешь блажить.

– Покажи-ка мне этот свой фокус рукой, где она говорит, что я слишком много болтаю.

– Сходи за своими пилюлями, Эдна.

– Валяй, показывай.

Он показал ей трепливое движенье рукой в тот же миг, когда сказал: «Сходи за своими пилюлями, Эдна». Она хлестнула его по ладони. Он снова произвел трепливое движенье.

– Иди за пилюлями, я сказал! – После чего она заехала ему в разъяренную багровую ряху и кинулась спасаться. Он галопом поскакал за нею, хрюкая и ржа, покуда оттаскивал ее от рабочего стола. Тогда она развернулась и чиркнула ему по груди горстью шариковых ручек и транспортиром.

Он рванул на себе рубашку, обнажая грудь и своими изумленными глазами видя красные и синие линии, исчеркавшие ее всю.

– Ты маньячка! Засранка! Ох господи, какая же ты зассынь!

Бренн Камбл, горячечно привлеченный этим компрометирующим событием, ринулся через всю громадную гостиную.

– Я могу чем-то помочь? – спросил он, приглядываясь к сему необычайному треволненью: Папенька Фицджералд полугол до пояса, супруга его всхлипывает на тахте, попа напоказ, облеченная обширным подкрепленьем розового прорезиненного пояса и методичные доспехи приложений к нему; повсюду, где их не сдерживало, вперед рвались ужасающие вафли телес. Камбл чувствовал, что застал их с поличным.

– Седлайте мою лошадь, Камбл, – сказал Фицджералд.

– Хотите верхом выехать?

– Седлай эту лошадь, чертов вахлацкий тупица.

Камбл глянул на резьбу по груди Фицджералда.

– Со мной так никто не разговаривает, Фицджералд.

– Ох, еще как разговаривают. А теперь ступайте и седлайте. Не надо лясы мне тут.

Камбл кинулся в конюшню. Не то время для лобовых столкновений. Он намеревался не отсвечивать.

Фицджералд обернулся к Эдне.

– Дьюк, – сказала она. Подбородок его с нежностью покоился у него на абстрактно-экспрессионистской груди. Их одержимость Болэном временно приостановилась виденьем «Быстрорастворимого Ролстона», сапожницких верстаков и счастливых турниров по сквошу в те поры, пока Европа пинками загоняла себя обратно в Каменный Век.

– Эдна, – сказал он.