Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– К. Дж. Кловис сказал с вами увидеться насчет летучих мышей, – сказал Болэн. Браконьер велел им входить и взять себе выпить чего-нибудь прохладного.

Днем позже Болэн с величайшим в своей жизни бодуном и соратник его, браконьер Младший Мест, с великим своим; и Энн, посапывающая в «шершне», с похмельем от рыготной «белой молнии»^{190} и пероксидным ульем, в котором полно веточек и всякой дряни того сорта или другого, а также солнце Северной Флориды хлещет сверху самоубийством; мужчины помедлили в конце песчаной дороги среди пальметто рядом с грудой расколошмаченных автомобилей, где в каждом еще оставалось немного стекла-и-металла, – за такую продукцию в этих местах давали значительно лучшую цену, нежели за любое нерастаможенное пойло, что можно найти в вашей торговой пласе. Болэну польстило такое конфиденциальное разоблачение.

Ехать им было недалеко. Младший одолжил Болэну пару собственных змеезащитных штанов – брюк сборщика цитрусов с сеткой из толстой проволоки, вшитой в холщовые штанины от колена и ниже. И они вдвоем пошли через пальметто по неуклонно забирающему вверх склону, у гребня которого Младший Мест принялся разведывать взад-вперед, разыскивая вход в пещеру.

Болэну он велел нащупывать, как может, ветерок. Потому Болэн побродил по гребню холма, нащупывая ветерок, который вскорости и прилетел к нему дыханьем чего-то прохладного и водянистого, чего-то подземного, вознесшегося вокруг. Он отыскал вход в ку́пе кустов – оттуда струился прохладный столп воздуха. Он выкрикнул местонахождение.

Двое несли треугольные сачки на длинных шестах твердого дерева. У Болэна с собой был девятибатарейный «рей-о-вак», а Младший Мест тащил карбидную лампу. Младший подошел и толкнул куст в сторону, явив угольно-черный овал в земле, бессветную дыру, в каковую и скользнул, словно долго тренировался.

Про Болэна одно доказывает, что он сразу последовал за ним. Ему хотелось поддерживать контакт голосом.

– Откуда вы знаете К. Дж. Кловиса?

– Аще его почти не знаю, – сказал Мест. Никак было не постичь громадности этой черноты; она всасывала голос Болэна без всякого эха.

Мимо его головы на огромной скорости проносились штуки.

– Я пять минут с этим мужиком потрещал, – сказал Мест. – Он фортель природы. – Чернота давила Болэну на лицо. – Я для него что угодно на свете сделаю. Теперь подходите обок меня. Ладно, включайте лампу. – Зажегся свет. Бледность известнякового зала удивила и ужаснула Болэна. Столкнувшиеся плоскости потолка и стены выглядели безмятежными, футуристическими и холодными. Все поверхности над головой были увешаны гирляндами летучих мышей. Все сложенные, хотя некоторые, ожив от присутствия людей, гнули шеи; а несколько упало и залетало, безумно попискивая, сквозь лучи света. Затем еще сколько-то спорхнуло, завихрилось по всему помещению вместе с остальными; и, будто по сигналу, все вернулись на потолок.

Они установили свет там, откуда тот мог выгодно им все освещать; и сачками на длинных ручках принялись соскребать с потолка такой груз, от которого шесты стонали. На свободу вырвался миллион летучих мышей и закружил по всей зале с крещендо писка. Они вываливали нетопырей в мешки из пластиковой сетки и продолжали размахивать сачками над головой. Теперь им уже приходилось всего лишь держать их на весу, и те наполнялись, покуда над головой их больше не удержишь.

Нетопыри хлестали на Болэна, как выхлопы реактивных двигателей; чистые полосы и изгибы твердых несшихся летучих мышей наполняли воздух до полного насыщения. От суеты и писка вокруг Болэн словно бы левитировал. Как и тогда, когда в доме были собаки, он уже не понимал, в какую сторону смотрят его голова или ноги. Никакого понятия о том, где вход. Младший Мест продолжал работу – человек, рыхлящий мотыгой свой сад. Болэн вертелся пропеллером.

Когда все закончилось, Болэна пришлось выводить из пещеры вместе с сачком и авоськой. Случился жуткий миг – сам выход начал стискивать Болэна удиравшими летучими мышами. Когда же он встал наконец у дыры снаружи – увидел одинокую высящуюся воронку: острие в дыре, а сама ее форма и башня – над ним.

Надо будет сказать Кловису: башня, сама сложенная из нетопырей.

Летучих мышей они выпустили в повозку за «Хадсоном». Те полетали кругами диким пищащим вихрем, после чего налипли на сетчатые борта, чтоб сердито напищать на людей. Некоторые, частично развернув зонтичные крылья, неловко ползали по дну повозки, после чего цеплялись за сетчатые бока. Вскоре сколько-то их, приспособившись, уже повисло на потолке.

– Вы имеете какое-нибудь понятие о том, каково похмелье перед лицом вот такого? – спросила у двоих мужчин Энн.

Они попрощались с Младшим Местом в конце дороги. Болэн вернул штаны, опасливо выудив из повозки свои собственные.

Энн обмякла на нем и уснула опять. Мест, в конце дороги, что как белая молния, облаченный в змеезащитные штаны, помахал соломенной шляпой и вздел сачки вверх на краю пальметтовой глухомани.

Болэн нацелился к Ки-Уэсту.

 
У меня десять передних
И нейтралка на разгоне.
Я жую свои пилюльки
Они сон мне весь разгонят…^{191}
 

16

Наутро они проснулись в спальнике возле машины. По всей проволоке бегали летучие мыши. Они уже знали, что кормит их Болэн: бананами и кусочками иссохшего гамбургера.

За мокрым полем поутру в торфяном запахе Северной Центральной Флориды и в окружении стены сосен стоял сарай из ржавеющей гофры, а дневной свет проникал сквозь его стены разнообразно. С одного конца высовывалась задняя часть очень крупного полевого мула; и слышно было, что внутри животное пасется. На широкой волнистой стороне самого сарая чудовищными пароходными буквами, с филигранью, каплющей с каждого угла:

СУВЕНИРНЫЯ

ЛАВКА

ФЭЙ

Болэн покормил летучих мышей и принялся варить кофе на походной печке, а Энн тем временем, волосы скручены в нечто невероятное, метнулась к Фэй. Когда кофе был готов, она вернулась к машине, а с ушей у нее свисали длинные позолоченные серьги.

– Прикинь, – сказала она. – Здорово же они на мне будут, когда пойдем танцевать.

– Это они и будут.

До Отмелей они б добрались к сумеркам. Но Энн захотелось посидеть в придорожной таверне возле Хоумстеда, где она крутила в музыкальном автомате все пластинки Портера Уэгонера, Мерла Хэггарда, Джинни К. Райли, Бака Оуэнза^{192} и Тэмми Уайнетт и танцевала с поистине бесперспективным сборищем южнофлоридских сборщиков салата и захолустных шаромыг. После чего Болэн слишком напился и рулить уже не мог; поэтому они провели еще одну ночь на дороге, у края Болот, а летучие мыши пищали и желали полетать в темноте, хотели куда-то отправиться, и Болэн некоторым образом вспоминал, что вынудило его расстроить аборигенку десятилетней давности.

В своем обалдении от выпитого – и вообще довольно ошалело от тропической слякоти и исполосованного красного неба, москитов и комаров, совершенно поразительной мягкости воздуха и недавнего воспоминанья о дергучих переплясах под музыкальный автомат – он самую чуточку тревожился от пыла Энн при отходе ко сну. У нее под рукой была камера, и он опасался, что она откинет какой-нибудь изврат. И к тому же он был просто отчужден от всего, что с ним происходило; а потому видел, словно бы издалека, как Энн совершает с его причиндалами первобытную оральную стимуляцию. Обжираясь, откровенно, словно бы брюквой, ее изящный английский носик затерялся в туче лобковых волос. Спальный мешок у них был раскрыт, под повозкой, на случай дождя. Энн учуяла сдержанность Болэна и нахраписто взгромоздилась на него сверху, дергая его за причинные. Места было так мало, что, всякий раз вздымаясь, ягодицы ее стукались об испод повозки, а летучие мыши от этого взмывали и пищали над головой. Она комически заполняла душный вечер вагнеровскими хрюками любви.

Они двинули по шоссе А1А через Ки-Ларго, материк все больше полосовался водой, а суша крошилась от крупных кусков до мелких, пока они наконец не оказались на самих Отмелях, черно-зеленые мангровые горбы тянулись до горизонта и низались, как бусины, на автотрассу. Испакощенное, как и все остальное в стране, это, как ни крути, было краем земли.

– Чем это ты, по-твоему, занимаешься? – в конце концов спросил Болэн.

Энн повернулась к нему лицом бесстрастным, как пудинг, под прилипшими, блиставшими волосами.

– Чем я, по-моему, занимаюсь? – повторила она, словно бы комнате, забитой людьми.

По обе стороны безмятежные морские пейзажи, казалось, насмехались над мерзким двухрядным движением, где в обе стороны господствуют чудовищные ковчеги дальнобойных фур. Время от времени, в самой середке дорожных загвоздок, Болэн поглядывал на бледные песчаные равнины и видел собирателей губок с граблями на длинных рукоятках – они стояли на баках своих деревянных лодочек, правя рахитичными подвесными моторами при помощи бельевой веревки, обмотанной вокруг талии. Затем, ниже Айламорады, он увидел ржавые трейлеры, окруженные опутанными морской травой кучами омарных ловушек, трудолюбивые промысловые рыболовы жили при этом в миазмах отбросов американской дороги.

В Маратоне небольшая возвышенность подарила ему огромность океана в более располагающей упаковке – не такой младенчески-голубой, – и он увидел, до чего муравьино-ничтожной долей земноводного глобуса на самом деле оказывается суша. Они остановились поесть, и Болэн заказал черепаху. Конец той улицы был перекрыт втиснутыми громадными носами четырех креветколовов. Наверху спутались их траловые выстрелы. Он читал: «Южный крест», «Мисс Беки», «Клипер Тампы» и «Ведовство». На палубе «Клипера Тампы» рыбак в деревянном кресле, шляпа надвинута на глаза, полуспящий, показывал средний палец даме, целившей в него через видоискатель своего «кодака». Когда она сдалась, его рука упала обок кресла, голова упокоилась под углом поудобней. Он спал.

Вдруг они оказались посреди Ки-Уэста и заблудились с повозкой, набитой летучими мышами, что мотылялась за ними по боковым улочкам, где и без нее-то трудно свернуть. Проехали Баптистскую церковь на Пятой улице и прочли девиз на вывеске перед входом:

ГДЕ ДРУЖЕЛЮБИЕ – ПРИВЫЧКА,

А ПАРКОВКА НЕ ЗАГВОЗДКА.

Они заехали в старый соляной пруд, и пришлось сдавать назад. Срезали по Тропической авеню к Семинарской затем по Семинарской к Гриннелл с Гриннел на Оливию и вниз по Оливии к Переулку Богадельни где машина у них заглохла и пришлось вербовать местное население; кое им помогало, покуда хорошенько не присмотрелось и не отпрянуло, сказав:

– Нетопыри!

Но Болэн вдруг стал счастлив оттого, что он в Ки-Уэсте. То был любимый городок Хэрри Трумена^{193}, Хэрри Трумен Болэна устраивал. Ему нравилось замечание Трумена о том, чтоб валить из кухни, если не переносишь жары^{194}. Болэн считал, что оно лучше чего угодно у Кьеркегора. Кроме того, ему нравились Труменовы костюмы из Канзас-Сити и внутренне присущая безмятежность до-итальянского вымогателя с часовой цепочкой. Наслаждался он самим ощущеньем того, что Первая Леди лысеет^{195}, меж тем как дочка лестью проникла в передачу Эда Салливана, где затопила всю публику в студии оперной грязевой ванной собственного изобретения^{196}.

Они проехали мимо кладбища, крупнейшего открытого пространства в Ки-Уэст, заполненного надземными усыпальницами, старыми жертвами желтой лихорадки, моряками с «Мэна»^{197}, равно как и обычными мертвецами, если можно так выразиться.

Энн фыркала по поводу всего, хоть и переняла, совершенно без иронии, сельский выговор.

– Что это за номер? – спросил Болэн так, словно не были нелепы его собственные попытки экстраполировать эти земли посредством мимикрии под ее самые сомнительные общественные черты.

Но Энн просто смотрела, как мимо скользят красивые деревянные домики; всяк, похоже, отделялся от другого пустырем, забитым разлагающимся и сверкучим мусором либо маленькими ржавеющими автосадиками с глыбами просроченных фантазий из мастерских Детройта.

Ей в тот миг Америка говорила одно красивое за другим.

Болэну же она сказала: У меня весь чугун в чушках.

– Куда на площадь Мэллори?

– Езжайте дальше.

Они ехали дальше и уперлись в креветочную пристань Томпсона-О’Нилла.

Овамо и направились. Издали анодированный фантазм «Моторного Дома Додж» был несравненно очевиден. Он осел под псевдомавританскими укрепленьями Первого национального банка. На «Моторном Доме» – такая записка: «Болэн, я в отеле „Гавана“. Номер 333. Шевелись. К. Дж. Кловис, корпорация „Нетопырник Савонаролы“».

Сам Кловис капризно выглядывал в окно Номера 333, не будучи уверенным, что Болэн вообще когда-нибудь приедет. Он видел отражающие металлические крыши Ки-Уэста, растительность, произрастающую между, и, через весь город, пристани Береговой охраны и «Стандард Ойла». Ему хотелось сыграть в теннис, но у него были всего одна рука и одна нога.

Он попробовал заинтересовать себя строительными чертежами башни, которую предстояло возвести неподалеку на Отмели Менте-Чика. Но он был расстроен. Хотелось водки. Хотелось шлюшки. Эта Болэнова девчонка – шлюшка. Почему он от нее не избавился? Богатая шлюшка со старой богатой шлюшкой-матерью и преуспевающим глупым шлюшком-отцом. Надо было развести мерзавцев на нетопыриум в пятнадцать уровней.

Кловис был весьма расстроен. У него недуг.

В маленьком светящемся пластиковом кубике парило числительное 3. Болэн надавил на кубик указательным пальцем, и двери наглухо съехались, а они вдвоем воспарили. Но вот остановились, двери открылись, и там была табличка.

← 300 – 350

351 – 399 →

Болэн свернул налево по коридору, ведя Энн за руку. Тяга Энн к рабочему классу вынуждала ее заводить беседы со всеми кубинками-горничными, что в неохватности своего непонимания были исключительно хрупки.

Наконец-то номер 333. Стук.

– Да?

– Это я.

– Входите. Я не могу подойти к двери. У меня недуг.

Они вошли. Кловис лежал в постели, покрывала натянуты до подбородка. Выглядел он осунувшимся.

– На сей раз у меня он, – сказал он торжественно-напевно, как всегда говорил о болезни.

– Что.

– На этом пробеге такое, что любо-дорого смотреть, – сказал он.

– Другая нога.

– Нет. – Кловис надолго выглянул в окно. По его щеке сползала слеза. Снова на них он не посмотрел. – У меня сердцу кранты.

Они сели. Убогий это способ начинать предприятие. Нужно выполнить работу. Было тепло. Можно сходить выкупаться и всем остаться друзьями.

– С точки зрения беглеца, – сказал Кловис, беря себя в руки, – это худшее место на свете. С трассы съехать нигде нельзя отсюда до континента на сто пятьдесят миль. Сволочи загнали бы тебя в воронку.

– Вы планируете стать беглецом?

– Нет. Болэн, как ваш геморрой поживает?

– Прекрасно. Спасибо, что спросили.

– Вы о нем заботьтесь, пока совсем не разыгрался. Как только пойдут тромбы, начнется закупорка и прочая чертовня.

– В них уже тромбы.

– Тогда вам светит послеоперационное Ватерлоо.

– Нет, не светит. Я их не намерен оперировать.

– Ну, я просто это и хотел у вас уточнить.

– Что уточнить?

– Не ляжете ли вы со мной в больницу.

– Нет, не лягу.

– Мне теперь страшно.

– Мне все равно. Ответ – нет.

– Где твоя человечность? – поинтересовалась Энн, полагая, что та лежит в корнях Западной культуры.

– Среди издыхающих грунионов, – ответил Болэн, – на Пляже Редондо.

Они загнали все – «хадсон-шершень», повозку и моторный дом – под тенистое дерево за баром «Два друга». Болэн покормил летучих мышей и подумал, не скучают ли они по родине в известняковой пещере. Стало жарко.

Оказавшись внутри моторного дома, Болэн задвинул все жалюзи и включил кондиционер. Вскоре стало приятно, и они вздремнули на широкой поролоновой постели. Когда проснулись, стемнело. Энн жевала крупный комок резинки и прихлебывала из бутылки виски, которую купила в баре «Два друга», пока Болэн спал. Налила ему выпить, ничего не говоря. Она бродила вокруг без одежды.

Болэн скинул ноги с края кровати. И выглядел он, и чувствовал себя изможденным. Энн крутнулась к нему лицом, «никон» у глаза, и его сфотографировала.

Чтобы отыскать радио, времени много ей не потребовалось. Она настроилась на кубинскую станцию с танцевальной музыкой, как из автомата «штэн»^{198}, и пустилась в пачангу взад и вперед по проходу в некоем необъяснимом восторге.

– Танцуем? – окликнула она Болэна. Тот отклонил. Музыка была обескураживающе громка. Он едва мог не отводить от нее взгляд, пока она куролесила по всему моторному дому. В какой-то раз прошмыгнула мимо, а он попробовал ее схватить. Она постоянно сквозила мимо, груди сигали. – Танцуем? – крикнула она ему снова. Болэн отказался, глядя в изумленье, и разделся, сложил одежду. – Тихоня! – Он подумал, что такая тщательная сдержанность будет для чего-нибудь хороша. Но у него возникла эрекция; поэтому никого тут не одурачишь. Нацелена она была на его собственный лоб; и ему кружило голову, как от опасности. Он вдруг поверил, что разбухший пенис всю свою кровь берет у мозга. Он заставил Энн подойти и на него сесть; и она неистово размялась от этой процедуры. В высший миг вся голова его стала матовой.

– Ебогу! – кратко гавкнул он. Болэн впервые глянул на нее за тот вечер; она ему показалась до ужаса большой, и каскад серебряных волос совершенно сбил его с панталыку. Когда он вытащил, прозрачное щупальце соединяло их мгновеньем дольше, затем, блеснув, упало ей на одно из безукоризненных бедер.

Болэн выключил «Радио Гавану». Кто-то зачитывал квоты на сахар, от провинции к провинции, от арробы к арробе. Он нашел шоколадную печеньку с грецким орехом и съел, не обеспокоившись одеться. Немного выпил. Огляделся. Энн лежала на тахте рядом с диваном. Над головой освещение – такое чувство, что без роду без племени, но, вероятно, флуоресцентное – сияло с лунным отсутствием теней. Это как в атомной подлодке; быть может, в пылесосе будет точнее. Все встроено. Из гнутых стен не выступало ничего. Все нутро моторного дома было вариацией на тему трубы. Они в кишке, легкомысленно подумал Болэн; а пищеварение – хуже всего, что с тобой может сделать Блендер «Уэринг».

Болэн подумал, что из-под его чокнутого трюка выдернули коврик. У Энн трюк этот начинал выглядеть немного маргинальнее, чем у него, если такое вообще возможно. Однако у него – считал он – за трюком просматривалась некая цель и до сих пор никуда не делась; а именно – если по-простому сказать – привести все в порядок. На той мотоциклетной экскурсии он пытался обвести это все чертой; теперь же старался обведенное раскрасить.

Время от времени той ночью в дверь стучались пьяные креветколовы. «Вторжение в частную жизнь», – думал Болэн. Ему некуда было больше поставить машину; посему такую деятельность следует совершенно пресечь. Какое-то время они пробовали спать; но долго ни разу не удавалось – гвалт начинался сызнова. Затем он услышал, как сколько-то их спорит некой пьяной комедией, и один попытался взломать дверь. «Взлом и проникновение», – подумал Болэн. Они знали, что внутри женщина, и совсем окобелели. Дверь моторного дома прогнулась, и Энн испугалась до того, хоть и временно, что перестала вести себя как вахлак. Болэн поднялся, зашарил в шкафах.

В ящике с бельем Кловиса он нашел револьвер, из которого недавно шандарахнул по шинам своего «хадсона-шершня». Болэн был в одних трусах. Тем не менее, открыв дверь, спустившись и обойдя пьяных с револьвером, он оказался по-своему странно внушителен. У пьяных был вожак в лице жилистого типа с конфедератским флагом, нататуированным на предплечье, гласившим: «Черт, нет, я не забыл». Человек этот предпринял попытку разоружить Болэна и проникнуть на борт. Сказал, что тем, кто вытаскивает пушку, лучше быть готовым из нее и палить. Но стоило Болэну ухватить в горсть его щеку, сунуть дуло револьвера ему в рот и предложить разнести мозги по всему Мексиканскому заливу, у того случилась потеря интереса к порче моторного дома и вообще всходу на борт. Им стало понятно, что Болэн достиг эмоционального плато, которое не обязательно как-то соотносится со злостью, – заберешься на него, и один человек уже может запросто убить другого. Болэн нипочем бы этого не узнал, покуда сам так не сделал; но совсем чужие люди могли сказать заранее. Поэтому Болэн вернулся на борт, лишь недоумевая, почему не нервничал; и не сознавая, как близко подошел он к самому значительному человеческому деянью; пьяные же, теперь визжа шинами, заводясь, переключая передачи и с ревом отъезжая, несколько протрезвели от того, насколько близко это было.

Вышел хозяин бара.

– Извините, что этим парнягам взбрело в голову вам докучать. Черт, как неловко.

– Никаких хлопот вообще, – сказал Болэн. Человек присматривался к нему, пытаясь определить, сколько он сможет выдержать. – Но мне, я чувствую, действительно следует вам сказать, что в следующий раз, когда такое случится, я кого-нибудь убью. – Болэну казалось, что он лжет. Лицо у хозяина побелело.

– Я передам, – сказал он.

– В итоге им это больше понравится.

Хозяин бара очень слегка рассмеялся.

– Думаю, да, – согласился он. – Я точно им передам.

Болэн забрался обратно и запер дверь. Энн взглянула на него, когда он клал оружие на место. Она его сфотографировала, когда он стоял в дверях в одних трусах, когда поворачивался к искусственному свету, револьвер за скобку болтается на указательном пальце. Выглядел он не помнящим себя.

– Я пчелиный царь, детка^{199}, – сказал он.

– Ты летучих мышей покормил? – спросила она.

Перво-наперво с утра Болэн и Кловис встретились с кубинцем по имени Диего Фама, кто должен был выступить со-бригадиром и переводчиком на проекте возведения башни. Кловис желал применять только труд беженцев. Говорил, что ему хочется внести свою лепту в то, чтобы оппозиция Кастро стала привлекательной.

Диего Фама был эдаким мускулистым подрядчиком, а вот его кубино-индейская физиогномика – напротив, отнюдь. У него были поразительно большие предплечья, которые он скрещивал высоко на груди, когда слушал. По-английски говорил не особо хорошо; но выслушивал планы с тяжким, германским вниманием. Он уже ухватил суть проекта лучше Болэна и Кловиса.

– Легкая работа, – точно выразился он, когда с разговорами было покончено.

– Долго?

– За неделю. – Известие смутило и Болэна, и Кловиса относительно суммы, которую они получали; но ненадолго.

– Сколько людей?

– Это я прикину, – сказал Диего Фама. – Но теперь я скажу, возможно, двадцать таких людей.

– Где вы их найдете? – спросил Болэн.

– Это я прикину, – зловеще ответил Фама.

– И какова ваша субподрядная ставка?

– Три тысячи долларов, – сказал Фама. Это было невероятно мало.

– Цена высокая, – сказал Кловис, – но мы согласны. Когда начинаем?

– Понедельник утром.

Когда Фама ушел, Кловис выписал счет в таком блокнотике, какие носят официантки, и отдал его Болэну на осмотр.

СЧЕТ
1 нетопырья башня	$16,000.00
1500 стандартных летучих мышей	$1500.00
1 ловушка для гуано с контейнером д/хранения	$1000.00
1 особая эпоксидная тропическая краска, кисти и растворитель	$500.00
БЛАГОДАРИМ ВАС. ОБРАЩАЙТЕСЬ ЕЩЕ

– Я тебе удивляюсь, – сказала Энн, когда он вернулся в моторный дом. – Так относишься к старому пердуну.

– Вот как?

– Он же до смерти боится, что его недуг сведет его в могилу.

– А какой прок будет, если я влезу и задницу свою под ножик подставлю?

– Удивляюсь я тебе, – сказала она, – что ты его бросаешь в зарезе.

– Я не бросаю его в зарезе.

– В зарезе.

– Нет.

– Объяснись, если нет, – сказала она, и как только он бросился неистовствовать, она вскинула камеру, чтобы его фотографировать. Он расплылся привычной улыбкой со свадебного портрета, не успела она щелкнуть.

– Удивляюсь тебе, – сказала она.

– Я буду навещать его каждый день, – сказал Болэн.

Эн ходила фотографировать мусор, бензоколонки и «Молочные королевы»^{200}.

– Бросил его в беде. – Она обратила орудийную башню объектива «Никона Фотомика ФТН» и выстрелила в упор. – Ты на вид такой убитый, что мне захотелось оставить это на пленке со всей этой пластмассовой дрянью вокруг. Это чересчур.

– Надеюсь, снимок получится, – сказал Болэн.

– Я вчера один тебя сделала, просто бесценный. Ты наливал выпить в одном белье и, должна сказать, с одного конца до другого весь провисал.

– Я хочу его увидеть.

– Увидишь.

– Ты мне вот что скажи, у тебя тут что – маленький социальный эксперимент? Ты это когда-то называла «терпеть лишения»?

– Не понимаю, о чем ты.

– Вот и скажи мне тогда, что это, – сказал Болэн.

– Это искусство.

– Ну, – сказал Болэн, – еще сколько-нибудь ебаного искусства тут, и я примусь свершать что-нибудь плачевное. Мне и от рук мамы с папой искусства хватило.

– Не могу тебя понять, – сказала Энн; но ей краем мелькнуло то, что видели креветколовы, и она знала – необходимо станет заткнуться.

– Не могу тебя понять, – сказала она с расстояния.

– Претерпевай.

Энн вышла из моторного дома и затаилась в глубине бара. Болэн наблюдал, как она делает бессвязные снимки цитрусовой кожуры и неорганических отходов. Мимо прошел толстый и пьяный турист в бермудах, и она какое-то время кралась за ним, щелкая его зад, после чего вернулась в моторный дом.

У нее были все надежды, что ее темная ночь души^{201}останется на пленке.

Посреди ночи Болэн вдруг проснулся с ужасным, неопределимым ощущеньем печали. Дождался, пока не возьмет себя в руки. Потом разбудил Энн.

– Ты права, – сказал он.

– Насчет чего?

– Насчет Кловиса. Я должен лечь с ним в больницу. Энн его поцеловала.

– Ты всегда думаешь о людях, – сказала она.

– Покормишь летучих мышей?