Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Соло на подготовленном фортепиано

Томас Фрэнсис Макгуэйн III (р. 1939) хотел стать писателем с детства. Известно, что уже в десять лет он подрался с одноклассником из-за разницы в описаниях заката. Мало кто, наверное, может считать такой чисто литературный вопрос достаточным основанием для детской драки, но – что было, то было, факт. Отец его – ирландский католик – пил, и отношения у них сложились достаточно непростые, что затем нашло отражение практически во всех романах сына: там так или иначе присутствуют и странные отцы, и не менее странные сыновья.

Впоследствии Макгуэйн вошел в так называемую «Монтанскую банду» – сообщество писателей, сценаристов, художников и актеров, живших в Ливингстоне, Монтана, и окрестностях. Он, Ричард Бротиган, Питер Фонда, Джимми Баффетт, Уильям Хьортсберг, Джим Хэррисон и прочие ходили друг к другу в гости, присматривали за соседскими домами, ловили рыбу и выпивали вместе, часто вместе же в сезон выезжали на рыбалку во Флориду. Такова география и этого романа, который вы сейчас будете читать, – от Монтаны до Флориды.

На самом деле «Шандарахнутое пианино» – первый роман Томаса Макгуэйна, хотя вышел он вторым, после «Спортивного клуба» (1969). Сам автор называл его «работой подмастерья» – первый вариант романа Макгуэйн писал, еще учась в Йеле и в Испании, где некоторое время жил в студенчестве. Это примерно 1965 год, и такую хронологию полезно держать в голове, читая «Пианино»: действие его происходит еще во время Вьетнама, но уже после Кеннеди. («Спортивный клуб» же, заметим в скобках, сам автор считает своим четвертым или пятым романом.)

«Шандарахнутое пианино» в 1971 году встретили просто залпом восторженных отзывов. Критик газеты «Нью-Йорк Таймз» называл Макгуэйна «талантом фолкнеровского потенциала», а уже тогда вполне уважаемый классик Сол Беллоу отзывался о нем как о «своего рода языковой звезде». Влиятельные критики называли его «источником наслаждений»: «Не может не понравиться тем, с кем я не прочь выпивать», – говорил один; «Покупайте, читайте – если вам не понравится, я вам деньги верну», – писал другой. Томас Бёргер же утверждал, что «Шандарахнутое пианино» «превращает грамотность в радость, а не в обязанность». Роман получил Премию Розенталя, вручаемую Американской академией искусств и литературы.

Несомненно, это роман-пикареск, каким его и определяли критики – хоть и признавали при этом, что творчество Макгуэйна вообще бежит каких-либо жанровых и стилистических определений, им в те поры известных. Но даже в начале 1970-х было понятно, что к струе мифоисторического реализма, как у Джона Барта, Доналда Бартелми и Джона Хоукса, роман этот не относится. Для возрождения битников время еще не пришло, да и в матрицу хиппистских воззрений Макгуэйн не вписывался, хотя в более позднем его романе «Только синее небо» (1992) поминаются и Ричард Бротиган, и Карлос Кастанеда, и даже Баба Рам Дасс. Несомненно, впрочем, что с работами всех этих авторов он был знаком – да и не только с ними. Когда в одном интервью Джим Хэррисон спросил у него, какой роман он хотел бы написать, Макгуэйн привел довольно обширный список «опорных сигналов»: от Сервантеса, Дикенза и Раблэ до Гоголя, Джойса и Флэнна О’Брайена.

Пикареска – вообще удобная штука для того, чтобы сбросить с себя тенета модернизма: в «Шандарахнутом пианино» нет ни тяжеловесного классицизма модерна, ни внутренних монологов. Макгуэйн вообще подозрительно не «ушиблен Джойсом». Тот невинный балаган, который он предлагает нам, скорее напоминает смесь «Под вулканом» Малколма Лаури и «Ласарильо с Тормеса». Роман разбегается во все стороны, сюжет порой рассыпается на нелогичные поступки и не очень понятные сейчас мотивации. Авторское пианино звучит расстроенно, диссонансами, а с таким инструментом умел обращаться разве что Джерри Ли Льюис. Из-за всей этой пиротехники стиль прозы Макгуэйна называли «максималистичным», с таким же успехом можно считать его «идиосинкратическим». Ни то, ни другое определение, конечно, ничего не объясняет: «Калейдоскоп можно вертеть как угодно», – говорил сам автор в интервью «Парижскому обозрению» (1985).

Следует заметить, что среди главных стеклышек в этом калейдоскопе – выражение, бытующее в английском с конца XIX века: «have bats in one’s belfry» – «на звоннице летучие мыши завелись», уместный образ, передающий сумятицу в котелке, протечки в крыше, беспорядок на чердаке и воспаленность мозга вообще. Это выражение, собственно, и есть лейтмотив всего романа, потому что весь он построен буквально на воплощении этой метафоры. Автор и его персонажи исследуют отношение современного им мира к проявлениям не только маргинальности и эксцентрики, но и любой индивидуальности, и результаты этого эксперимента, как мы убедимся, для каждого из них весьма различны.

И, конечно, это не только пикареска, но и комедия манер. Сам Макгуэйн отмечал среди прочего, что вырос он в атмосфере «войны полов». Нам сейчас она представляется эдаким диким пережитком патриархального общества, но не менее нелепой она виделась и ему, а потому, играя в романе мачо-комические нотки, автор ставит читателю очистительную сатирическую клизму. Простите мне смешанную метафору, но она, как вы увидите, вполне в стиле этого романа. Да и не случайна она вообще-то.

И это – в высшей степени «контркультурный роман». Главный персонаж его – продукт «лета любви», идеалист и оболтус 1960-х со свойственными той эпохе Большими Ожиданиями и Великими Американскими Надеждами. Вот только живет он теперь в той мифической стране, которой больше нет (если она когда-то и была). Его ближайшие родственники – «шлемиль и одушевленный йо-йо» Бенни Профан из «V.» Томаса Пинчона и «Юный Гноссос Паппадопулис, плюшевый Винни-Пух и хранитель огня» Ричарда Фариньи из романа «Если очень долго падать, можно выбраться наверх» (рус. пер. Фаины Гуревич).

Как и они, Николас Болэн отнюдь не герой, да и, в общем, не пресловутый «беспечный ездок», чей образ не раз создавался на экране Питером Фондой – в авторской экранизации (1975) третьего романа Макгуэйна «92 в тени» (1973) среди прочего. Вслед за Лаури Томас Макгуэйн считал не обязательным создавать «великих персонажей». Болэн объяснимо лишен истории: весь его генезис передается только в воспоминаниях, да и те не очень надежны, ибо таково свойство нашей псевдоисторической памяти. Как ни странно, при всем этом – он вполне персонаж Сэмюэла Бекетта: тот ведь тоже болтался по сумеречной зоне между модернизмом и постмодерном, а жизненное кредо такого персонажа отчетливее всего сформулировал в песне, вышедшей в том же 1965 году, Боб Дилан: «…Любой провал успеха крепче // А провал – так он и вовсе не успех».

Кроме того, «Шандарахнутое пианино» – каталог китча, потребительской пошлятины, житейской эфемеры, из которого узнать об Америке 1960-х годов можно гораздо больше, чем из травелогов советских штатных (заштатных… штатских… штатовских…) американистов вроде Бориса Стрельникова, ездивших по стране примерно в то же время и мало что в ней видевших и понимавших. Приключения персонажей Макгуэйна происходят в вещном мире, окончательно ставшем пресловутым «обществом потребления»: «американское пространство» расфасовано в пачки, и на каждой – ярлык с рекламным лозунгом. В этом и драма нашего идеалиста, несмотря на то что от драматичности он склонен отмахиваться вообще. Я очень стараюсь не пускаться в обобщения вульгарного марксизма, но уж очень бросается в глаза. И понятно, что без «Шандарахнутого пианино» у нас на горизонте не возникли бы более поздние «каталоги Америки» Дейвида Фостера Уоллеса или Брета Истона Эллиса.

Мир вещей этих меж тем уже покрыт налетом времени, приобрел винтажную патину и оттого ныне может показаться даже, пожалуй, очаровательным. Но многие из нас не жили не только в той стране, но и в том времени – а такой мир, как видим, и тогда был столь же нелеп и абсурден, каким видится и сейчас. Вот только исхода из него так и не случилось, а это – хорошо знакомый нам сантимент модерна: «Живи еще хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет». Дважды мы этот срок уже прожили – и что?

В общем, комический этот роман – на самом деле очень грустная книга. О несбывшихся надеждах, о похороненных или так и не родившихся замыслах, о невоплотившихся планах. О предательстве времени – хотя время ничем нам и не обязано. Этим нам она и дорога до сих пор – последней своей строчкой, в частности. Потому что мы же не в блендере родились.

М. Немцов

Томас Макгуэйн
ШАНДАРАХНУТОЕ ПИАНИНО

Эта книга – моим матери и отцу.

По спокойной глади моря

любая лодка

гоголем плывет.

– У. Ш. ^{1}

1

Много лет тому назад дитя шандарахнуло из мелкокалиберной винтовки с дерева по пианино в открытые летние окна соседской гостиной. Дитя звали Николасом Болэном.

Будучи стащен с дерева хозяином пианино, а мелкашка – разбита о камень и выброшена, – он, удерживаемый за шиворот в гостиной, вынужден был разглядывать пианино в упор, копаться у него в нутре и видеть порванные струны, щепастые дыры, сквозь которые стройные столпы света воспламеняли внутри пианино кружочки тьмы.

– Ты мне испортил пианино.

Дитя потом вспоминало громадное крыло крышки у себя над головой, тьму, рваные струны, завивавшиеся вокруг самих себя, запах пряности и неожиданную мысль, что пианино, груженное пряностями, морем приплыло с Индских островов без дырок от пуль, из-за которых пошло бы на дно, все звучное от нерваных струн, крышка красного дерева режет ветер, а внутри укрыт влажный и душистый груз специй.

Ну и мысль.

Уже после – зубы мудрости, полный ужас: один выскальзывает легко, словно апельсиновое зернышко из пальцев; другой не так прост, там требуется надрезать клапан кожи и долбить тугой свиль корней и нервов насквозь, зуб изымается осколками, а из воспалившегося провала сверкает сама его смертность.

Затем: поездка на дедову ферму. Брошенную. Окна пусто посверкивали на сенокосное поле, полностью заросшее лебедой. Из крылатых костянок лапины на трухлявой древесине покоробившихся ставень получались мягкие черные луны. Прикрывая козырьком глаза у окна передней веранды и заглядывая в старую кухню, он узрел там трубы неисчислимых разъемов, торчавших и целивших в пустоту; а в полусвете дальнего угла белый эмалированный титан, на боках выступила сыпь ржавчины, присел чудищем. Он пнул парадную дверь, и та распахнулась настежь, закачалась; из замка посыпались чересчур длинные шурупы. Он пустился исследовать, но бросил в ванной, где сама ванна легонько замерла танцовщицей на чугунных львиных лапах, краны пересохли, все выпуклые.

Много лет тому, но, думал он, прямым следствием женщина сидела на синей табуретке, нападала на свои волосы черепаховой расческой. А за нею, на кровати – Николас Болэн, ее соблазнитель, целился меж двух первых пальцев правой ноги, жалея, что та – не винтовка Гэранда^{2}.

От той эпохи подобного осталось сколько угодно, но горсть вот такого, казалось, мостит прямую дорожку к безумию: веснушчатое лицо маклера, к примеру, его мягкие жирные глазки и его совершенно личиночий голос.

Он еще не дорос до необходимости устанавливать подобные связи, катя по пустому городу ранним утром, красноглазым, в купальном халате, испачканном яйцом, сунув по пальцу в оба угла рта и оттягивая его вниз до гротесково белеющей щели, сквозь которую проталкивается язык. Поскольку его сочли занятно опасным, служители снабдили его холщовым пальто с длинноватыми рукавами. Это было оскорбительно и избыточно.

С тех пор уже прошло какое-то время, и поправлялся он дома. Если ему чудилось – иногда, по ночам, – он подходил к окну спальни, рассупонивался и облегчался на грецкие орехи, деревья лучились под ним в лунном свете. Иногда он варил яйца на электрической плитке и забывал их съесть или входил в чулан и стоял в темноте посреди пыльной обуви. У него была старая виолончель, выкрашенная в синий, и он на ней часто пилил. Однажды накинулся на струны с плоскогубцами, и на этом всё.

Родня сказала, что к музыкальному инструменту его подпускать нельзя.

Затем, уже когда у него все так хорошо получалось в школе, он рванул на мотоцикле. И нынче та поездка возвращалась к нему мелкими счастливыми вариациями и эпизодами. Любому было ясно, что он опять что-нибудь эдакое отчебучит. Даже материна подруга, руководившая «Симфониеттой „Лонжин“»^{3}, предвидела, что он намерен нечто подобное отмочить. Она преподавала фортепиано, и Болэн от нее натерпелся.

Но помнил Болэн лишь ту поездку через всю страну. Сидел он на английском «бесподобном» мотоцикле^{4}и направлялся в Калифорнию. Небраска ему показалась такой пустой, что порой он не мог понять, движется или нет. То были дни земельных банков^{5}, и приходилось следить, чтоб не сбить на дороге фазана. Болэн интуитивно чувствовал, что одного взрослого петуха достаточно, чтобы обездвижить английский гоночный аппарат. Позднее он припомнил, как два ковбоя под Вёрнэлом, Юта, на ураганном ветру гонялись по всей откормочной площадке за пятидолларовой бумажкой.

Из Лордзбёрга, Охайо, в Рино, Невада, с ним ехала девушка, она и купила ему фунтовую банку «Сиреневого бриллиантина Флойда Коллинза», чтоб у него волосы на мотоцикле оставались на своем месте.

А Калифорния с первого взгляда оказалась жалкою, прекрасной дуростью Золотого Запада и бурленьем упрощенческих желтых холмов с металлическими насосами под ветряками, невозможными автотрассами к краям земли, прибрежными городами, лесами и хорошенькими девушками, у кого хвостики по ветру. В кинотеатре Сакраменто шел «Мондо Фройдо»^{6}.

В Окленде он видел, как два ребенка трущоб сражаются мечами на куче шлака. В Пало-Альто одутловатый фат в джодпурах на грани разрыва кричал из ворот роскошной конюшни: «У меня лошадь обмаралась!» А одним промозглым вечером на Юнион-Сквер он слушал, как дикошарая юная женщина разглагольствует о том, что видела, как нежных бабуль насилуют зомби-«киванисы»^{7}, видела, как негодяи-«ротарианцы»^{8} мутузят пасхальных заек в угольном погребе, видела, как Ирвинг Бёрлин^{9} покупает в Куинзе «ориндж-джулиус»^{10}.

Весной того года в Сан-Франциско было темно от свами. Надолго он не задержался. До осени жил к северу от Сан-Франциско в съемном домике, в городке Болинас. Память об этом нынче обособила те месяцы до единственного утра, когда он поднялся на заре и подошел к окну. Глядя через луг – южную оконечность низкой заросшей столовой горы, на которой он жил, – Болэн видел серебристый китовий очерк тумана, что накатывал с моря, утишенный, покрывая собою Болинас, лагуну и дальние предгорья. Эвкалипт вокруг дома благоухал под ранним влажным солнцем и полнился птицами. Раскочегарив мотоцикл, он покатил по Видовой дороге к океанскому ободу столовой горы, прямиком к стене тумана на утесе. Чуть ли не по самому краю свернул на Террасную дорогу и довольно быстро стал опускаться сквозь эвкалипты и кедры, вообще-то на предельной скорости, через повторы поворотов, запахи, минуя его нос, попадали прямо в легкие, зелень над головой просеивала и разбрасывала тени, нырки дороги чашками своими собирали солнечный свет, виражи развертывали ему тень, вся дорога уплощалась, скользя вдоль основанья Малой Столовой, вниз по ребристому бетонному скату на пляж, где он оказался в тумане, который солнце растапливало на ленты, а сам пляж темен, исчеркан, с мягкими бороздами, точно его контурно вспахали; и повсюду через песок высовывала рыло скальная подкладка, и Болэну приходилось тщательно рулить, не сбрасывая скорости, переднее колесо слегка вело, покуда он не доехал до рифа Дагзбёри, где некогда поймал большого стыдливого осьминога оттенка бессчетных подвядших тюльпанов, а также таскал джутовыми мешками мартышколиких морских вьюнов, скорпен и сердцевидок – фураж. Теперь он взялся собирать мидии, нетерпеливо сдергивал их с камней, не столько философски стараясь жить дарами природы, сколько просто желая дважды в неделю есть мидии, отваренные в горном белом третьего отжима, шестьдесят центов за кварту, и фенхеле. Закончив работу, он уселся на самом крупном валуне в конце рифа, чье основанье окружило дрейфующей бурой водорослью, морской травой и щепками от разбитой крышки люка. Туман отступил до почти кругового периметра, в котором сияло фиолетовое солнце. Море стояло шеренгой дальней ртути. По краю моря в едва ль не гнилостном соленом воздухе наперегонки бегали песчанки. И Болэн, думая о доме и зная, что домой он вернется, с некоторой отчетливостью увидел, что как гражданин он ни в малейшей мере не добропорядочен. Понимать это было в некотором смысле приятно. Как только он стал считать себя общественным мертвым грузом, на него снизошло нечто вроде энергического успокоенья, и он уже не чувствовал, что просто ищет себе неприятностей.

Само возвращение домой так и плескалось в смутно вспоминаемых подробностях; пароходный причал на Сахарном острове, казалось, зашторен дождем. Это он помнил. В Мичигане стояла мокрядь, заурядь; он забыл, какое время года. Таких бывало несколько. И вот еще: списанный сухогруз «Майда», который буксиры тянули к известковой облатке солнца, к свинцово-белой шири реки Детройт, черные с отливом подъемные краны, шлак – вся мертвенная панорама клоачной американской природы, что льстиво дебуширует в озеро Эри, где – когда Болэн охотился на уток – гребок весла о дно вздымал синий вихрящийся нимб нефтяной слякоти и отравленных свертывающихся стоков, куда радушная длань национальной промышленности отправляет детишек купаться. То была вода, что течет по венам. Гордая вода, не желавшая смешиваться. Вода, чьи теченья выгоняли присадки на поверхность глянцевыми лужами и веселыми ядовитыми радугами. Вода, хожденье по которой едва ль можно счесть чудом.

Хандря на заброшенном угольном причале, Болэн репетировал свой воображаемый дом. Ударной силой пытался втащить обратно воды, кишащие окунями, какие помнил на самом деле. Грезил живописные виденья долгих утоптанных лужаек, плавно спадавших к реке и озеру в светящейся дымке за ними. Припоминал, как мимо проплывают сухогрузы и пароходы с колесами по бортам, хрустально-оконные дворцы «Линии Д-и-К»^{11}, что столь недавно ушли величественным парадом вверх по Канадскому каналу, и звук их оркестров по воде долетел до Гросс-Иля.

Вот только на сей раз перед ним по гнилостному теченью буксировалась «Майда», картинно испещренная стрелами ржавчины, бившими вниз из унылых шпигатов. На палубе горсть мужчин довольно предметно проклинала день. Жизнь в брюхе США поменялась. Не заметил бы этого только обалдуй.

Стало быть, не замечать – это вариант. Следовательно, он влюбился в девушку по имени Энн – та интересовалась искусствами, была вполне красива и необузданна; и, как никто другой, залипла на Болэне, причем до той степени, что его не принижала, видела Болэна как на ладони. Поначалу встреча их была той полухимической, тропистической, что кажутся такими романтичными в печати или на пленке. У Энн был красивый, легкий голос с песочком, от которого скручивает промежность; и, откликаясь на него, Болэн выдал ей всю обойму, одну дебильную улыбку за другой, сплошь чистые, сверкающие, квадратные белые зубы, какие способна производить лишь область, где также производится большое количество зерна, круп и кукурузы, – и совершенно ее ошарашил, чтоб повернулась к этому, к этому кому? этому улыбщику, у кого лицо гофрировано кретинизмом желанья и эклектичными воздействиями трансконтинентальной мотоциклетной обветренности, ухмылка рьяности – глыбиста, блистательна, возможно юродива. И уставилась на него!

Он отправился к ней домой. Он прохрипел «будь моей» из-за откаченных стекол своего «хадсона-шершня»^{12}, каковой перед лицом ее несколько представительного заведения выглядел нестерпимо убогим. Он чувствовал, как между его машиной и домом образуется странное напряжение. Мятно-зеленый «шершень» больше не был его радостью. Дурацкому шатанью его краскобаночных поршней недоставало былого очарованья. Машина теперь духовно была ему не ровня. Руль в руках далек, колесо обозрения. Грубая ткань сидений распростиралась вечно. Все датчики: мертвы. Одометр заикнулся своим первым повтором в 1953-м, когда Болэн был ребенком. Месяц назад он установил новый карбюратор. Когда поднимал капот, его тошнило от вида этого яркого клубня подогнанной стали среди смутных заржавленных поверхностей двигателя. Оскорбительная невинность грибов. Такое вот берет верх. Бледно-зеленое пятнышко на буханке хлеба за неделю превращается в волосы дыбом от ужаса. Эти мелкие контрасты выбивают из колеи тех, кто их видит. Теперь такое творил контраст между его машиной и ее домом. Болэн едва прозревал сквозь ветровое стекло, но чистое стекло было б невыносимо. Такими преградами мир и менялся. Предметы скользили и прыгали за его лобовым стеклом, когда он их проезжал. Он точно знал, как постепенно всю его ширь пересечет здание, а затем оптическим волшебством вдруг прыгнет на пятнадцать градусов. Не вынуждай меня входить в тот дом. В самой середине ветрового стекла возникла голубоватая белая прожилка, щупальцем, что закручивалось вниз вокруг себя и взрывалось идеальным эмбрионом ящерицы, вскармливаемой капиллярами, что расползлись по всему стеклу.

Постепенно он с трудом оторвался от машины, подошел к двери, его впустили, прошел вглубь, где Энн Фицджералд красила белую шпалеру и, с кистью в правой руке, капала бледными звездами краски на землю.

– Да, – сказала она, – буду. – Указывая тем самым лишь на то, что будет с ним и дальше видеться. – Стой, где стоишь, – сказала она. Мгновенье спустя сфотографировала его крупным, сложным с виду аппаратом. – На этом всё, – улыбнулась она.

Пароходный причал, бывшая собственность «Развлекательной компании Сахарного острова», усопшей в 1911-м, представлял собой пирс с длинными балконами, полусползший под воду. У подножья пирса среди деревьев забросили навевавшие воспоминанья разнообразные павильоны, билетные кассы и конюшни. Были две резные высокомерные рампы, что решительно вздымались в пространство. А крупнейшей постройкой – в том же стиле, что и павильон, – был роликовый каток. Это здание тоже полупоглотилось лесом.

Время было вечернее, и уши Николаса Болэна полнились ревом его роликовой погони за девушкой, за Энн, скоростной, по качкому и покоробленному полу из твердого дерева. Он слегка отставал, поскольку скользил вдоль по склонам, пригнувшись, когда она съезжала вниз; и потому она все время его опережала и с ревом носились они по кругу, содрогаясь взад-вперед на свету из восьми высоких окон. Болэн увидел, что у одного неразбитого стекла утихомирена луна, ахнул что-то вроде «ну смотри у меня» и заскользил на роликах еще быстрей, а в уши ему еще глубже врезался деревянный гул, и зеркальный столб, отмечавший собой центр зала, посверкивал в углу глаза; Болэн сокращал разрыв, пока Энн не перестала казаться облачной и неопределенной в изменчивом свете, а ясно засверкала перед ним короткой плиссировкой юбки, вихрившейся на мягких исподах бедра. И Болэн, бравадой растянув собственные способности, ринулся вперед на одном коньке, одна нога задрана позади, словно трюкач-конькобежец на голландской картине, сильно вытянулся весь перед собой, обмахнул рукой ее бедро и поймал ее за промежность. И тут же, за блаженство этого мига, рухнул ниц, ударился об пол, а нос его протащило, словно пятку киля, и он, растянувшись, выбросился на сушу, подбородок его упокоился, вытянувшись вперед, а он пялился в пухлый, призрачный пробел посередке ее трусиков. Энн Фицджералд, ноги расставлены, присаживаясь, деревянные колесики на шарикоподшипниках еще жужжали, рассмеялась сама себе и ему и сказала:

– Ну и придурок.