Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Вокруг себя он слышал, как разговаривает врач, откусывая слова, словно бы бросая вызов непониманию его грандиозных медицинских технических особенностей. Болэн чувствовал: нечто похожее на это самодовольство и знание дела должно сопутствовать казни на электрическом стуле, некая учтивость, от которой осужденный усомнится прежде, чем применит слова вроде «вышка» или «жариться».

Проктор капризничал. Не нужно было устраивать такой бардак. И потому он бормотал обычным своим авторитетным голосом, что нет такого, чего он бы не сумел вычистить. Ничего такого.

Но все равно он не понимал, что у него стало с координацией движений. Обычно он бы мог надрезать идеальнейший полукруг у основания геморроидальной шишки и рассечь варикозно расширенный сосуд от наружного сфинктера умелым поворотом запястья. Поистине такую хирургическую операцию можно провести роторной газонокосилкой; однако же он едва с нею справлялся.

Потому вместо чистого и красивого финала ему приходилось выискивать точки кровотечения по всему заднему проходу пациента, останавливать его – в одном случае даже прибегнув к кетгуту, до того гадким там было поражение, – а затем нетерпеливо готовить толстую повязку размером с ловцовскую перчатку, чтобы впитывала серозно-геморрагическую жижу, какая наверняка возникнет у этого человека в постоперационный период.

Болэна он велел укатить без сознания после того, как пациента прямо-таки окатили демеролом. Он дал понять, что медсестра должна с ним остаться. Когда дверь захлопнули и Проктор оглядел всю заляпанную операционную, сестра стояла без единого движения. Проктор заметил у нее в глазах проницательные тампоны порицанья.

– Хорошенькую же прямую кишку вы ему там оставили, – произнесла она бравым писком, – этой вашей хирургией проб и ошибок.

– Гемофилик.

– Бедный мальчик, – сказала она. – Никогда в жизни я не наблюдала ничего подобного. Выглядело так, словно вы там чуть ли не еду себе пытаетесь приготовить.

– Какую еду!

– Не знаю, какую-то, откуда я знаю, что-нибудь вроде пасты-фазулы или…

– Паста-фазула! Вы что, итальянка? Паста-фазула – это великолепное итальянское блюдо… – Медсестра резким и нетерпеливым движеньем велела ему замолчать.

– Боже, доктор, я же просто поясняла, ох, да ну вас, я…

– Сестра, в международных критических ситуациях я, бывало, сидел на катапульте по правому борту, дожидаясь бомбежки. В воздушном корабле весом сорок тысяч фунтов, с крыльями, на которых и воробей бы не спланировал, если откажут двигатели: в летающем пианино. А я там за рулем и все больше чувствую себя мертвым грузом, дамочка. И с моей точки зрения на паровой катапульте мне видно: подо мной в водах Южно-Китайского моря – двадцатифутовые акулы-людоеды, которые тысячу лет питаются восточными морскими захоронениями. Каково, по-вашему, мне было?

– Каково?

– Гнило. Те акулы прерывали похороны прямо посреди службы, а тут я такой на катапульте с правого борта: один выброс пламени, и ты – столько-то рыбьего корма. А вы мне про пасту-фазулу.

– Но, доктор, я…

– Вы мне о пробах и ошибках, а?

– Доктор, я…

– Хватит с меня. Я-то думал, после войны человек может возвратиться к жизни в служении, с перерывами на молчанье, проведенное среди со вкусом собранной коллекции предметов искусства.

– Доктор, как я могу загладить свою вину перед вами?

Болэн лежал тихо, как окаменелость, в глубокой всеобъемлющей доброте демерола, эдаким Кудой Буксом^{217} Ки-Уэста. Мимо лунами катились бледные хирургические лампы. Затем стало до волдырей сухо и жарко; на дальних краях скручивался простор макадама и творил двадцать девять совершенно одинаковых гор. Болэн держал большой, холодный как лед хронометр.

Прикроватный вид показал бы, что – хоть и покамест – Проктор, Энн и Кловис превратили Николаса Болэна в чистое мясо.

Наконец посреди ночи он проснулся с хохотом в полнейшей слабости.

– Сочись, сочись, сочись. – Кловис, здоровый как бык, завопил:

– Заткнитесь, будьте добры! Я и так дохлый гусак, чтоб вас.

Болэн развернул ум свой, как милый пыльный комикс из розового бруска пузырчатой жвачки «Флир»^{218}, и увидел все столь же глубоким и уместным, как мягкие голые красотки на носах «Б29»-х^{219}. Он увидел, как по мосту Золотые Ворота гонят лонгхорнов, Св. Терезу Авильскую в «Мокамбо»^{220}, голубых полисменов носом-в-сраку друг другу лазоревым нимбом вокруг луны.

Сны его были счастливы. Он слышал пунктуальный перезвон первой пары стальных набоек на своей первой паре синих замшевых ботинок^{221} и вспоминал, как Джерри Ли Льюис в Майами взбирается на пианино в пламенеющем исподнем лимонного цвета, бросается на клавиши руками-ногами-коленями, двухфутовая платиновая прическа обмахивает контуры «Стайнуэя»^{222}, и воет «О ГРОМ НАШАРЬ МЕНЯ»^{223}.

Джерри Ли умел с пианино обращаться.

Проснулся он рано поутру в острейшей разновидности боли и с ощущеньем ясности. Главные угрозы остались позади. И довольно мрачная ситуация с Энн, казалось, встала на место; хоть и трудно сказать, куда именно. У него было такое чувство, будто он собирается в единую форму и вскоре неким образом вдруг расширится. Перестанет ощущать, как из неокортекса наверх пробиваются маленькие нервные головные боли. К нему вернется слюна, и губы его перестанут прилипать к зубам, когда он разговаривает.

Совсем уж вскоре после этого он припомнил свои сны об Энн и увидел, насколько сугубо они избирательны; до той степени, что в снах она присутствовала, а в реальности – нет. Ему навязалась настойчивая фраза: Быть большей свиньей я б и не мог. Он отлично знал, что попытка сотворить что-нибудь совершенное – любовь, какая не станет исключать башни и романтический риск собственной шеей, – быстро превратилась в обычный проеб-фламбэ, о каком потрясало даже вспоминать. Нет, подумал он, наверное, большей свиньей я быть бы и не мог.

Довольно скоро он встроился в безрадостный режим – минеральное масло и мягкая бесшлаковая диета. Тем не менее в самом начале второго дня, после того как полдюжины сидячих ванн восстановили те кромки его личности, что потверже, он счел необходимым удалиться в уборную на первое постоперационное движение кишечником.

Зачем вдаваться в такой кошмар? Первая же громадная говеха исследовала все хирургические ошибки, совершенные Проктором. Несколько к вящему собственному бесчестью, Болэн выл, как Антихрист.

А когда услышал, как в палате рядом с нужником возятся Проктор с медсестрой, пнул дверь нараспашку в точности так же, как пинал нараспашку дверь заброшенной дедовой усадьбы, бесстыдно обнажившись в виде пугающего полуприсяда, и трагически проныл:

– Сволочи, вы из меня все выскоблили, как сердцевину из яблока, а два дня спустя у меня твердый стул! Вот потеха, боже мой, как же мне смешно!

И он не затыкался, хотя видел, что Энн, себя не помня, щелкает своим «никоном». Рядом с его кроватью на газетке стекали мокрые розы; записка была от нее: «Вот и всё».

Энн, глядя на эту пепельную, срущую, воющую фигуру, ощущала – в самом начале своей карьеры – серьезную протечку идеализма, незавидное транжирство всего, что хорошо и обладает смыслом. Она поймала себя на том, что пялится в окно, за парковку и почернелые очертания асфальта, за душевнобольную геометрию крыш Ки-Уэста на динамное небо Америки; и повернулась, дабы про себя улыбнуться; у нее такая мечта, что от земли не оторвется.

Приятно было сидеть за штурвалом, дизели не тужились, и слушать «судно-берег». В такую ясную ночь, как сегодня, капитан понял, что может ловить другие суда аж до банки Кай-Сал. Проведя месяц на Тортугах и Маркизах, а неделю или две браконьерствуя в садках, он был готов вернуться в Гэлвестон. Где его знали.

– Не думаешь, что камера у нее для того, чтоб кого-то шантажировать?

Помощник, все больше напоминавший звезду вахлацких песен, чем больше путевые боковые огни подчеркивали откосы его лица, сказал:

– Нет, конечно, капитан. Это у нас тут просто какая-то авантюристка. – Капитан поднялся, довольный.

– Ровнее держи, – сказал он помощнику, который принял у него штурвал с той серьезностью, что, возможно, подлинной не была. Он подождал, когда капитан направится к освещенному сходному трапу.

– Хотите, чтоб вам штаны отгладили, шкипер, так лебедка – самое место, где их забыть, – сказал он, вызвав шквал аплодисментов.

По пути в Гэлвестон ночь была звездная, и выстрел большого траулера раскачивался черной чертой метронома над серебряным веером кильватера.

И вот там, в Мексиканском заливе, и была настоящая жизнь; потому что в трюме креветколова из Ки-Уэст культурная личность совершала набор опыта.

Башня росла с постыдной прытью, и теперь на Менте-Чика-Ки была суббота. Всех летучих мышей выкрасили во флуоресцентный оранжевый, чтобы их циркуляция по сбору жучков стала явной всем. Ограниченные одной полиэтиленовой простыней, все они до последней были запечатаны в башне.

Подножье ее обвязали синей атласной лентой. Сама башня на фоне семинолского неба стояла сурово, могуче и неприступно для термитов. Вокруг основанья ее в предвкушении шевелились «Среднеотмельные поборники». Присутствовало множество военного личного состава в полинезийском штатском. Множество пенсионеров легендарной посредственности, в здешних местах известных как «просто народ». Щелкало множество камер паразитов из газет.

Вокруг всего участка мангры испускали свой первобытный дух и производили просторы стоячей воды, где неизбежно будут рождаться in perpetuum^{224} миллиарды за миллиардами мелких, темных, жутких морских москитов, есть там летучие мыши или нет их, если уж совсем честно.

Николас Болэн и К. Дж. Кловис стояли по бокам Декстера Вралла, стареющего великого магистра «Среднеотмельных поборников», и объясняли, как он должен дернуть за манильский трос, как должен обрушить полиэтиленовую простыню, чтобы выпустить нетопырей, и они тогда примутся пожирать москитов, от которых сию минуту головы каждого зрителя покрывались шишками. Болэн, не способный привыкнуть к гигиенической прокладке, раздраженно ерзал.

Декстер Вралл натянул свою поношенную яхтенную фуражку – синь-с-золотом – на уши, приуготовляясь к подвигу, представься тот ему.

Как любой теперь мог убедиться, глядя им в глаза, Кловис и Болэн буквально купались в семнадцати тысячах.

Освящение нетопырьей башни рассматривалось как превосходная возможность скрепить отношения Военно-морского флота США с Городской купеческой ассоциацией. Потому-то и было там столько «Самоделкиных» весомого ранга, зачастую – главных старшин, взятых напрокат у базы. Помощники эти собирали в тучах москитов куски электронного оборудования, громкоговорители, стробоскопы и аварийные приспособления, звуковые отпугиватели акул и дымовые бомбы для привлечения вертолетов. Одна группа, обычно занятая техподдержкой боевых истребителей, на каких раньше летал сам доктор Проктор, воздвигла над своим проектом транспарант, гласивший:

ФАНТОМНЫЕ ФИКСАТОРЫ

Кое-какие жены накрыли столы сельских яств, джемов, желе и чего только не, сентиментальной материализацией той разновидности квазирустикального панибратства, что, казалось, всего на миллиметр отстоит от всамделишной маршировки и коричневорубашечных неистовств мужланского фашизма.

Болэн перемещался сквозь, напуганный до смерти. Он видел башню и старую повозку под ней, летучие мыши кружили вихрем. Москиты определенно представляли неудобство. Одной из причин, по которой летучие мыши кружили вихрем, а не спали, было то, что их все время кусали москиты, и нетопыри ничего не могли с этим поделать.

Дабы показать, что их мужья заполучили себе приоритетные боевые дежурства, некоторые военно-морские жены нацепили на себя юбочки из травы и топики из красных косынок. За их мускулистыми плечами виднелись башня, толпа, вихрящаяся нетопырья повозка, мангровые деревья и жаркое искрящееся небо. Детвора кидала в нетопырью повозку камнями, и все отмахивались и дервишили в тучах москитов.

Один из мужей, главный старшина, потемнил свой ежик волос замасленной ладонью и произнес в воздух:

– От этого осциллятора у меня припадок. – Жена главного читала газету.

– Ты слушь тока, что Пола Негри^{225} тут грит: «Я была той звездой, что познакомила киноэкран с сексом, но нагота и непристойность в сегодняшних фильмах мне не нравятся. И кино, и мужчины в мое время были романтичнее». Я под этим подпишусь.

– Я тоже, милая, – сказал главный, – только у меня нет времени об этом думать. Как слышишь меня, прием? У меня тут осциллятор, а в ангаре выпрямитель остался, я уже рассказывал, у меня от него прямо припадок.

Болэн навострил уши. Жена заметила и замечания свои направила ему.

– Дон пытается дойти до Е9 перед пенсией^{226}, – сообщила жена Болэну, – а потом откроет ремонт телевизоров на Биг-Коппитт-Ки.

– Вот о чем у меня нет времени думать, – сказал Дон, главный старшина, – то есть если я вообще собираюсь открыть ремонт телевизоров на Биг-Коппитте, – так это о половой жизни Полы Негри.

– Хотя Дон согласился бы, не так ли, милый, что в кино все как-то слишком уж отбилось от рук.

– У меня времени нет даже на кучу фильмов с бобриками, – просто-таки всем вокруг сообщил Дон, – будь они там Полы Негри или еще чьи. У меня тут осциллятор подыхает, вот честно.

– А зачем он? – вежливо поинтересовался Болэн.

– Так низачем, если подыхает, – сказал Дон. – Это вам понятно или как?

– Да…

– А остального я вам объяснить не смогу, если у вас нет разряда ВМФ США по электронике, которого у вас нет.

Болэн убрел прочь, не ответив. У него отчего-то было ощущение, что он не в том положении, из которого тут можно затевать схватки. Но мало того; главный пошел за ним.

– Мы с женушкой, – нагло сказал он, – считаем, что вы их как липку обдираете.

– Липку?

– Точно. Поглядел я на счет. Там чистая прибыль ого-го.

– И сколько, по-вашему?

– Две трети.

– Мимо.

– Да ну?

– Боюсь, экономика – это не для вас. «Экон», как мы раньше выражались.

– У-гу. Знаете, нам, обнакавенным гражданам, уже вот где стоит, что нас все время доят.

– Вас не доят.

– Нас доят. Не перечьте мне.

– Вас обдирают как липку, – поправил его Болэн. – И, если б у вас в голове происходило что-нибудь помимо нескольких отекших представлений о том, как бы работать поменьше, а старушку свою при этом держать в штанишках из «Мартышкина склада» да в пластиковых тапках для ванной, вас бы нипочем не отымели. Теперь же, если вы не хотите выйти поиграть со взрослыми, я бы вам предложил прекратить ныть и вернуться к починке проводов для ВМФ США, покуда вы себе у них репутацию не подпортили. У немногих подразделений есть места для вас, служак-приспособленцев.

Главный подошел очень близко, сощурившись. Медленно помахал перед носом у Болэна целой пятерней пальцев. Склонил голову набок.

– Ятте во чё скажу, сукисын; как тока увижу, как до тя добраться, так сразу и доберусь. – Не вполне жалкий этот салабон разгорячился до того, что еще немного подразни его – и разразится философией со ссылками на нацию и замышляющих против нее врагов. Казалось, от таких паразитов, как Болэн, нет другого средства – только автомобильные наклейки и тайные рукопожатия. Из всех щелей придурки лезут.

Болэн подошел к Кловису под башней, где они оба приветствовали верных. Болэн встал рядом с лучезарной ухмылкой и ждал, когда компания разойдется.

– У вас нет чувства, что они против нас? – спросил он с улыбкой, обращенной к маленькой дамочке, объевшейся картофельного салата, коя улюлюкала с мангров, отмахиваясь от тучи насекомых красной пластмассовой вилкой для пикников.

– Еще как есть, – улыбнулся им всем Кловис. – Давайте просто надеяться, что у нас ничего не расползется до окончания церемонии. Я заметил, вы хромаете.

Несколько мгновений спустя к башне приблизился главный старшина с разнообразными электрическими увлеченьями – только чтобы установить громкоговорители, какие усиливали бы исключительный голос Кловиса. Тем не менее Болэн от него занервничал. Болэн уже начал жалеть о своей речи насчет обдиранья людей как липки; и вообще-то утратил даже тот незначительный интерес к деньгам, что у него имелся; потому он пребывал в крайне унылом состоянии рассудка касаемо их перспектив.

Кроме того, его обуял тремор мук: вдруг подойдет какой-нибудь ребенок и скажет ему, что очень надеется на этих летучих мышей – они-де хорошо поработают, потому что его крошка-сестра умирает от энцефалита. Вот, сынок, возьми всю эту мерзкую добычу, что мы отобрали у твоего папы и его соседей, а вот тебе ключ от моего «хадсона-шершня» и от «Моторного Дома Доджа», что стоит вон там. Телеграфируй за мой счет, в Ливенуорт^{227}, если мотор забарахлит. Я башляю. Душа моя вся раздербанена в говно, и я не знаю, где мне дальше сходить. «Я кающийся грешник, – подумал Болэн, – сам на себя это навлек».

Декстер Вралл в свои пятьдесят три никогда не нарушал правил дорожного движения. Никогда не отказывался произносить застольные речи в «Львах»^{228} и ни разу не медлил, если требовалось вытереть посуду или вынести мусор, если о том просила его жена Бэмби.

Декстер Вралл любил симметрию. Нетопырью башню он любил потому, что она была симметрична, и любил Бэмби – потому что ее ошеломительный бюст был того же размера, что и ее выпуклая корма. Декстер Вралл часто сердился на самого себя, когда пытался подрезать себе бачки на одинаковую длину и укорачивал их один миллиметр за другим, пока те не становились лишь маленькими выступами у него над ушами. Рукава свои ему тоже никогда не удавалось правильно закатать; один неизменно спускался несколько ниже ему на локоть, чем другой, и в такие неудачные утра, когда криво застегивал на себе рубашку, он с визгом срывал ее с тела и выуживал из верхнего ящика комода другую, густо накрахмаленную, белую-на-белом, полупрозрачную.

Вралл верил во много чего, что граничило с суеверием, но помогало ему выжить в мире, где ему, казалось, недостает какой-то очень важной духовной координации. Он читал «Дайджест потребителя»^{229} и оценивал машины своих друзей по цвету их выхлопной трубы. Любимым автомобилем у него был «студебекер» старой модели, который, похоже, ездил задом и передом одновременно.

Предварительный комитет «Среднеотмельных поборников» приобрел нетопырью башню главным образом из-за того, что Вралл поднял такую шумиху насчет того, что она под любым углом смотрится одинаково. И вот именно его любви к симметрии мы должны приписать его мгновенный ужас при виде К. Дж. Кловиса.

На звукоусилительной передвижке рядом с дверью, сочащейся проводами в руки электрического главного старшины, такая табличка:

НАШ БОГ НЕ УМЕР.

А ВАШЕГО ЖАЛКО.

– Как она, Дон? – спросил Вралл у ГС.

– Лучше некуда, Декстер. У меня от этого осциллятора чуть припадок не случился, но я сукисына изолировал тестером цепи.

Вралл неприметно подошел к микрофону, по-прежнему неподключенному, и, полуозаботившись чем-то другим, попробовал его разогреть. Взял пару аккордов из программ Артура Годфри и Пола Харви^{230}. Быстро изобразил «Суп с Лапшой Липтон»^{231} и улыбнулся, вспомнив старый аплодисментомер. Мимо прогуливалась парочка мускулистых хула-дамочек, и Вралл распалился.

Он посидел на платформе, отмахиваясь от москитов объявлениями «требуется» из «Ки-Уэстского гражданина»^{232}, и попробовал придумать, что станет говорить. Мимо прошла еще одна хула-дамочка, и Вралл подумал, как бы ему хотелось ей заправить, прямо в старый добрый фланец, где до печенок проберет, ей-богу.

Главный извлек из своего грузовичка пластиковую укулеле и неистово на ней затрямкал без результата.

– У тебя не пальцы, нафиг, а молнии, – сообщил ему Вралл.

– У меня все пластинки Леса Пола и Мэри Форд^{233}, что когда-либо резали. У моей жены все Хьюго Уинтерхолтеры^{234}. А у меня такой хай-фай, что закачаешься. Обалдеть какой сукисын, я в последнем боевом дежурстве по дешевке оторвал. Алмазная игла, сукисыновы колонки по пояс, АМ, ЧМ, весь расклад.

Декстер Вралл заметил К. Дж. Кловиса – тот выглядел по-особенному нелепо, в одиночестве, с этой алюминиевой опорной конструкцией, торчащей отовсюду. Он поморщился.

– Жалкий он какой-то, нет? – осведомился главный.

– Некоторым везуха просто не выпадает, – сказал Декстер Вралл с некоторой натугой, глядя, как Кловис ковыляет через поле.

– Не знаю, Декстер. Думаю, с этой катавасии он руки-то себе нагреет.

– Ох господи, кто б тут сомневался, кто б сомневался, – сказал Вралл, глядя искоса.

Главный произнес с хитринкой:

– А ты б не хотел, чтоб я тебе навар этот оценил? У меня есть навыки в эконе, Декс. Я б тебе мог показать…

Щедрость Военного флота была значительна. Трудность с парковкой, что уже начинала выглядеть остро, быстро сошла на нет с прибытием четверки ВП^{235}, чья подготовка сказалась немедленно. Входящая масса автомобилей как по мановенью волшебной палочки превращалась в ряды запаркованных машин с пешеходными дорожками между, позволявшими людям перемещаться прямо к сцене и башне.

Кловис встретил Болэна у повозки с летучими мышами. Болэн беседовал с поборником, который раздавал веера кафе-мороженого. Он подхромал к Кловису, делая ему движенья головой.

– Они хотят, чтоб вы выступили, – сказал Кловис. – Я им сказал, что вы юрист.

– Зачем?

– Потому что зачем мне какие-то неожиданные юридические допросы. Мне хотелось, чтобы вас они сочли специалистом.

– О господи, по-моему, я не смогу произнести речь.

– А просто-напросто придется. Произнесете перед тем, как откроют башню, а я завершу. Черт, да так вы сумеете добраться до машины раньше меня.

– Нет, – сказал молодчина Болэн, – я вас дождусь. – В голову ему не лезло ничего такого, что можно было сказать этим людям, кроме разве что того, что их поимели.

Но когда ему пришло время говорить, он взобрался на платформу не только готовым, но и с ощущением своей миссии. При само́м его появлении по толпе пробежал трепет враждебности; и когда в своих вводных замечаниях он поименовал пиво «нектаром салаг», его на самом деле освистали, хоть и чуть-чуть.

– Пиво, стало быть, – сказал он, когда его шутку восприняли скверно. – Выпейте пива. – Молчание. Вот сволочи, подумал он: что ж, хорошо. Я их завоюю.

– Позвольте мне быть с вами откровенным, – солгал он. – Мне бы хотелось сказать, что хоть я и не узнаю тут ни одного лица, за исключением моего партнера, у меня такое чувство, что я знаю вас всех. Всё здесь напоминает мне о вас. Не столько башня, сколько картофельный салат, который вы, народ, там поедаете. – Он решил немного поговорить с гамбо во рту, как в Дельте. – Пмайте, о чем я? Вчер-вечером ссушал одного негру боевого по телику, он там трындел про, как он их звал, черных людей, а я вот ща гляжу вокруг и вижу – ниччёссе, у нас тут общество совсем без ссяких черных. Не только черных тут нету, но и чудиков ссяких. – Последовавший за этим сочувственный хмычок совершенно вывел его из-под удара свистунов. – Да ей-же-богу, вы просто тайная подпольная сеть беломазых Америки! – Аплодисменты. – И я тут не вижу, чтобы хоть кто-то был загнан в угол! – Больше аплодисментов. – Ого, да тут у нас сплошь картофельный салат! – На сей раз аплодисменты были неуверенны.

– Стало быть. Когда в следующий раз станете припоминать этот день, как вы наверняка станете, просто не забывайте, что вы себе приобрели нетопырью башню, а все уроды и чудики, все агитаторы и черная публика – нет! – Дикие, ошеломленные аплодисменты.

– Я просто до ужаса боюсь, что вышеупомянутые граждане вообще никакой нетопырьей башни себе не приобрели!

– НЕТ! – из толпы.

– А вот вы, молодчаги, со своими колючими головенками и в «тиш-песиках»^{236} на ногах, взяли – и купили!

– Ура!

– Я вот только пару минут назад говорил этому главному старшине. Вас, публика, ободрали как липку! – Над картофельным салатом пронесся добродушный надменный ропот. – Вас обчистили!

– УРА! УРА! УРА!

Кловис, пепельный, обошел Болэна на пути к микрофону.

– Отваги вам не занимать, – высказался он, – это уж точно. – Затем прибавил: – Еще час, и А1А станет бутылочным горлышком для беглецов. – Болэн ухромал с настила, похлопывая себя по карману. Скатка денег была большой, как пистолет.

На платформе Кловиса принял Декстер Вралл – не в состоянии коснуться его или пожать ему руку, да и вообще воспринять глазами невероятную нехватку Кловисовой симметрии. Мало того, Вралл обиделся, что выступить не попросили его самого.

Да и толпу зрелище множественного ампутанта отрезвило.

– Пренебрежительные замечания моего партнера, – начал он, – о меньшинствах не обязательно представляют мнение руководства. Ахаха. Агмм. – С точки зрения толпы, Кловис – покойник. – Вы э-э вы гм очень замечательная публика, народ! – Затем просто, смиренно: – И клиент, которого мы очень ценим. – Он улыбнулся, склонив голову, ожидая такого же отклика, какой получил Болэн. Тот так и не поступил. Лучше все это ускорить. Лучше ускорить все так, блядь, чтоб этот чувак не успел рухнуть бомбой.

Картофельный салат зашевелился. Декстер Вралл нервно натянул свою яхтенную, синюю-с-золотом, фуражку на уши, готовясь к действиям, и воскликнул:

– Давайте же припряжем этих летучих мышей к работе!

Кловис внезапно и чуть ли не припадочно пустился в свою речь об энцефалите и о том, что летучие мыши – они как маленькие ангелы, а комары – это же летающие шприцы, наполненные гноем. Но быстро потерял завод, как детская юла. На лице его наконец отразился разгром.

Только Болэн сумел зааплодировать – поднять этот странный шум, похожий на прибой. Безучастные лица сосредоточились на движении рук под собой. Среди мангров аплодисменты взбухли знаком уверенности и более того: веры.

В итоге, однако, глядя во многочисленные безучастные лица, полные надежды, что собрались вокруг башни со всех краев США, собственная его физиономия разрумянилась от похищенных фондов и особой радости, выходящей за эти границы, Кловис щелкнул, как полагалось, тяжелым секатором по синей атласной ленте. Декстер Вралл испустил робкий бунтарский вопль, покраснел лицом и дернул за веревку. С боков башни пополз полиэтилен, лаская ее по ходу, развертываясь и струясь в несомой ветром пластиковой красе. В небо хлынули ярко-оранжевые летучие мыши.

Поначалу они рассеялись, как им и следовало, кружа в непосредственной близости. Но затем начали собираться воедино. Единый силуэт, демонстративнее стрелы, цвета, заимствованного у всякого неонового чудища в этой земле, вылепился в парящем небе на краю Америки. Все надежды тех пустых лиц приковало к очерку, что блистательно продержался над головами еще какой-то миг, а затем направился в глубь континента и пропал.

Вполне справедливо взмыл вой:

– Они улетели! Они исчезли навсегда! Они больше не вернутся! – и так далее.

И когда мука поутихла, картофельный салат принялся надвигаться на помост. Заметив скользкого с виду Болэна и кошмарно деформированного Кловиса, Декстер Вралл негодующими взглядами науськал толпу на них двоих. Возник серьезный вопрос, коренящийся в глубинах Экона.

С первым движением толпы к нему Кловис упал на доски, подтащив за собой микрофон «Телефункен», чтоб поудобнее устроить у губ. Громадные переносные динамики передали его ахи и вой:

– У МЕНЯ СЕРДЦУ КРАНТЫ! – Это усилилось над морем вееров с летучими мышами, ненавистников козявок и мангровых деревьев. – КРАНТЫ, Я СКАЗАЛ!

Хрипя еще внушительней Кловиса, Декстер Вралл заорал:

– Поглядите на него, он умирает! – и воззрился бледно и немо на этот скрюченный предмет на сцене. Болэн слушал, как Кловис чрезмерно выступает перед микрофоном, блея свой истерзанный прямой репортаж о состоянии собственного мотора. Болэн утешительно опустился подле него на колени. Кловис бросил на него взгляд, изобразил жуткий предсмертный хрип, снова посмотрел на Болэна с удивленьем, затем огляделся и сказал:

– Нет. – После чего, без дальнейших уведомлений, довольно невыразительно умер.

Болэн был единственным клиентом на похоронах. Хотя по какому-то неверному расчету обеспечения на продолговатую черную яму в земле смотрели ряд за рядом пустые складные стулья. Сверху зеленый с белым полог – павильон – был туго натянут на свинченный каркас из оцинкованных труб. Четверо мужчин взялись за гроб, предмет слегка претенциозной металлической мебели, содержащий бренные останки К. Дж. Кловиса из подручных материалов, и принялись опускать. Болэн сидел на складном стульчике, ноги туго скрещены между собой, тяжко опустив лицо в ладони, и думал: «Ох, ну нифига ж себе. Ой, блядь».

После того как четверо ушли, Болэн остался на большом открытом кладбище. По огромному океаническому небу со скудными высотными конскими хвостами облаков стояли скелеты цезальпиний. Ки-Уэст, городок из обшивочной доски, собравшийся на приморской кочке в самом конце континентального шельфа, казался причудливым местом для похорон Кловиса, вверившего себя Болэну. Над головой кружила пара фрегатов, совершенно синхронно друг с другом, словно привязанных к кончикам стеклянной шарнирной оси.

Болэна по плечу легонько похлопал недавний выпускник полицейской академии, сказавший:

– Вы арестованы.

– Обвинение?

– Мошенничество.

В полицейском крейсере Болэн тихонько начал немного течь крышей. Они миновали непонятные жесты причалов, завалившиеся на борт траулеры и креветколовные суденышки Гарнизонной бухты. Проехали мимо атлантического прибоя у подножья Симонтон-стрит.

– Отвезите меня в «Бургер-Кинг», – сказал он фараону, но ответа не получил. – Офицер, вы видите перед собой футуристический оттиск тысячелетья ходьбы по болотам и одной поездки на лодке в экспериментальную республику: фиаско. – Молчание. У Болэна от него кружилась голова. Изнутри полицейского седана, полагал Болэн, ему виден громадный и непаханый внутренний хребет, погребенный под флагами, обертками от жвачки и дипломами. – Я обнаружил свой бзик, офицер. Он рисует мягкий тлеющий очерк в истории Нового Света. – Герой этот, Николас Болэн, начал улыбаться. В тысяче ярдов от моря у него было океаническое чувство. Опущенье одного неисправного сенсориума в землю по-прежнему наполняло ему голову военной музыкой ветров и супермаркетов, фугой поющих деревьев и двигателей внутреннего сгорания, соискательницами Мисс Америки былыми и нынешними, что делают всякие ночные штуки с крепкими флейтами, международной автофисгармонией смертоубойного головокруженья, каким рулят выдохшиеся девочки-в-гольфиках и щеголи в советах безопасности и командных отсеках; все это было там, непаханый хребет, где энергичным всадникам на крылатых пони препятствуют парикмахеры с пастушьими кнутами, тигриные страховые оценщики, грызуны в командном строю и прочие слуги общего рынка. Вот последнее, что Болэн сказал озадаченному молодому полицейскому: – Для меня он был достославен.