Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

10

К. Дж. Кловис стоял на скамье в парке Сакаджавея^{103}в Ливингстоне, Монтана, разглагольствуя перед аудиторией, состоявшей из чудиков и побродяжников, вполне похожих на него самого, на тему нетопырьих башен. Летучие мыши по описанию Кловиса выходили ангелочками, пекущимися о благосостоянии общества, декоративно порхающими по вечернему небу, избавляя атмосферу от комаров. Ну а комар для Кловиса был просто шприцем с крылышками, наполненным гноем. Вы хотите, чтобы это наполняло вам воздух? Если да, ну их, эти нетопырьи башни. Если нет, пишите в корпорацию «Нетопырник Савонаролы», до востребования, Ливингстон, Монтана.

«Уважаемый губернатор Уоллес^{104}, – писала Энн знаменитому алабамцу. – Будучи американским художником, я бы хотела выразить Вам соболезнования в связи с кончиной Вашей супруги^{105}. Будьте покойны, Ваша дорогая Лурлин ожидает Вас в Вахлацких Небесах. Искренне Ваша, Энн Фицджералд». Энн всегда готова проехаться по сиварям и правокрылым.

По паркету ее спальни наступала ясная тень. В комнате она сидела с рассвета, оставляя на полу отметины, в начале каждого часа, нумеруя продвижение тени, чтобы показывало время. План несовершенный, думала она, но я всегда теперь смогу глядеть туда в августе и знать, quelle heure est-il^{106}. Я ж только в августе и приезжаю. Она поет «Звезды падали на Алабаму»^{107}спокойным, прелестным голоском. Ее отношение к губернатору Уоллесу постепенно смягчается.

Ее мысли о Болэне порывисты и неотступны; в них наблюдается закономерность. Мысли о любви по пробуждении утром. Мысли о депривации, затем удовлетворении на великой неколебимой опорной точке перед самым обедом. Под вечер она часто думает о нем со злостью. Почему он так себя ведет? В свете нынешних перипетий в домашнем хозяйстве, что до ужаса неконкретны, сама Монтана начинает омрачаться, и, следовательно, Запад, Америка и так далее. По мере того как черты мира истираются, Болэн остается на мели, точно судно в резервуаре, откуда спустили воду. Энн томится по томительному перемещенью среди его разбухших от воды шпангоутов, неся ключ от его рундука. Морские ангелы, красавчики грегори, губаны, фонареглазы, абудефдуфы, мурены, бычки, барракуды, морские окуни, тунцы, палтусы, скаты, морские дьяволы, морские петухи, синехвостые полурылы и нарвалы разевают рты на безводных палубах, покуда Энн бежит сквозь переборки Болэна.

Болэн прошел через город к железнодорожному вокзалу, где оставил машину. Повозка осталась у ручья Стриженый Хвост; он надеялся не слишком всерьез, что ее не попортят вандалы. Под деревьями на долгой лужайке у станции прохлаждались пуллмановские носильщики, болтая друг с другом и с проводниками, перекрикивая стальноколесые вагонетки, перевозящие к вокзалу багаж. Болэну хотелось проехать по Северо-западной Тихоокеанской до Сиэттла, сидя с Энн в экскурсионном вагоне; быть может – делая наметки в дневнике свиной кожи: «Мое путешествие».

Иногда я рассматриваю себя, думал Болэн, в иных понятиях, нежели стоя на парапете в развевающейся накидке; но не так уж и часто.

Болэн не носил пистолета и старался не хромать.

Болэн смотрел, как Кловис ест. Кловис не ел, а клевал; не из тех, кому не нравится есть, а из тех, кто раздразнивает себя и растягивает еду на подольше. Между клевками Кловис описывал сделку, заключенную им на постройку нетопырьего сооружения на верхнем этаже заброшенного зернохранилища. Болэну надлежало осуществить строительство и тем самым подготовиться к проектам помасштабнее. Называться оно все должно быть либо «Нетопхаус», либо «Нетопыриум», либо «Нетопырка»; но ни в коем случае не «Нетопырья башня»; последнее наименование оставлялось для всеохватных проектов, о которых мечтал Кловис.

Нетопырье сооружение возводилось для зажиточного ранчера/пшеницевода, чьей супруге нравилось по вечерам лущить горох на улице. У нее была аллергия на 6-12 и Далее^{108}.

– А что, если эти башни привлекут вампиров? – поинтересовался Болэн и не получил ответа. Кловис поклевывал и покусывал, время от времени прикасаясь самым кончиком языка к кусочку и заново осматривая его, прежде чем пропихнуть все целиком себе в утробу.

Болэн за ним наблюдал. Тот весь обвисал на своих костях. Лишь устройство казалось в нем живым. Человек весь лучился болезненным духом, некой всеохватной смертностью, что наводила Болэна на довольно отчаянные мысли об Энн.

– Вы чего это захлебываетесь? – спросил Болэн у Кловиса, который глотал воздух.

– Наполняю свой воздушный мешок.

– Зачем?

– О, потому что отчаянье – мой постоянный спутник, наверное.

Болэн подумал: что?

– Я не видел никаких упоминаний в «Желтых страницах».

– Что там в «Желтых страницах» – это между мной и телефонной компанией.

– Ладно.

– Поэтому не надо меня в «Желтые страницы» тыкать носом.

– И те бредовые вывески, что вы своим именем подписали, в переулке у Грэшит-авеню.

– Ну да, что с ними не так?

– Они непатриотичны!

Единым неистовым рывком Кловис выхватил у себя из-за пояса сзади пистолетик. Болэн вырвал его у Кловиса из хватки и прострелил дыры в шинах «хадсона-шершня».

– Хотите мне навредить? – сказал он. – Вот! Теперь мой «шершень» никуда не поедет! – Голос у него сорвался.

– Я не имел в виду ничего… – Теперь Кловис расстроился.

– Вот как? Вы этот пистолет выхватили! – У Болэна болело и спирало горло. Он думал, что сходит с ума. Рядом с ними, как аэроплан, ревел ручей Стриженый Хвост. На его поверхности вылуплялись поденки и веснянки и воспаряли к звездам. Двумястами ярдами выше он сливался в собственный омут, где вокруг собственного носа рисовал круги койот.

Шум ручья не позволил этому мелкому представителю семейства псовых услышать спор.

Позднее они перешли в «Моторный дом Додж» и посмотрели Джонни Карсона. Эд Макмэхон^{109} Кловиса бесил, и он орал на телевизор. В гостях были Кейт Смит, Дейл Эванс, Оскар Левант, Жа Жа Габор и Норман Мейлер, художник^{110}. Джонни улыбался глазами, но не ртом; и проделывал все эти свои замечательные невозмутимые штуки. Главное было в том, что наряд его на самом деле сидел на нем как влитой. Потом они посмотрели «Поздний сеанс»: «Алмазную голову»^{111}; прекрасные Гавайи, очень замысловато, очень парадоксально. Там действительно были ковбои. Но интерес ваш удерживала именно эта уникальная расовая сделка, разыгранная Иветт Мимьё^{112}, влюбившейся в аборигена, который был темнокож. Кловису пришло в голову, что, поскольку программа Джонни Карсона шла в записи, вероятно, Джонни и его гости сейчас дома и тоже смотрят «Поздний сеанс».

– Неужто больше не осталось никакой пристойности? – спросил Кловис.

Болэн отправился спать к себе в повозку. Он разглядел – висевший в неестественной бледности лунного света – тяжелый горбыль бекона. Смутные коробки сухих завтраков, тусклые, кроме тех участков, где поблескивала их внутренняя упаковка из фольги, стояли рядом с неровными рядами консервированных продуктов. Сковородки висели подле кастрюль, подвешенных за длинные ручки; а посреди всех этих припасов, возле плотного простеганного мешка гречки, принимался догорать на ночь сияющий фонарь Коулмена^{113} с новой шелковой калильной сеткой.

Когда они проснулись, Болэн приготовил завтрак для двоих на походной печке. Их окружал глубокий бальзамический аромат глубинки. Болэн заметил, что «шершень» неподобающе просел на ссутулившихся шинах, и обозрел собственную патологию с некоторой исторической отстраненностью.

– От этих Малых Бурых Ночниц у меня уже геморрой развивается, – сказал Кловис.

– И что вы собираетесь делать?

– Вероятно, ничего. У меня была мысль попробовать что-нибудь с Юмскими Короткоухими; но их естественный ареал слишком, нахрен, южней, кажется. Я видал эту сволочь в шахтных стволах аж на западе в Айдахо; но не знаю. – Он недолго помолчал. – Не намерен я начинать никакого, к черту, разведения экзотических летучих мышей на этом рубеже своей жизни!

Болэн совершил потугу на разумное замечание.

– Штука в чем, вы хотите такое, что будет на самом деле лопать жучков.

– Ох, дьявол, они все это делают. Я б мог взять Западного Нетопыря и заставить этого мелкого сукина сына жрать хрущей столько, сколько сам он весит, ночь за ночью. Тут у нас вопрос стиля, вопрос класса. Мне нужна шикарная летучая мышь! И я не хочу такую, какой обязательно селиться у проточной воды или жить в узкой щели или в радиусе двух миль от эвкалипта или кто бешенство из ветерка насасывает. Какая разница. Малые Бурые нормальные. То же применимо к Серебристому Гладконосу. Но никто не станет и близко делать вид, будто все это шикарные летучие мыши.

– А что… такое шикарная летучая мышь, к примеру?

– Ну, уж точно не Короткоухая! Это уж как пить дать, к черту!

– Что ж тогда?

– Почти что угодно, Болэн, я вас умоляю. Обыкновенный Листонос, вот приятная летучая мышь. Западный Бульдог: если на этого сукина сына поближе взглянуть, у вас волосы дыбом встанут. Восточная Желтая хороша. Бледный Гладконос, Сумеречный Гладконос, Бразильский Складчатогуб, Пятнистый Ушан, Западная Желтая. – Когда он умолк, Болэн вручил ему завтрак на картонной тарелке. Когда голос его зазвучал снова, был он сладкозвучен и сентиментален. – Был у меня однажды Семинолский Волосатохвост. Бур, как красное дерево, а сверху на нем вроде как тончайший налет измороси. Весил треть унции в зрелости и по самой природе своей был одиночка.

– Вы дали ему имя?

– Да, дал. Я назвал его Дейвом.

– Понятно.

Красная звезда «Тексако»^{114} поднялась в небо не так высоко, как Полоумные горы позади нее. Позади красной звезды «Тексако», подумал ее владелец, хочется не Полоумных или каких-либо еще гор, а зданий, где полно людей, владеющих автомобилями, которым нужны горючее и обслуживание. Изо дня в день мимо тек жиденький поток машин курсом на Белые Сернистые Источники, все уже заправлены на путешествие. Ему доставались лишь отбившиеся; и день ото дня те же самые «коки», «нихаи», «хайэрзы», «фанта-оринджи», «несбитты» и «д-ры перчики»^{115} стояли тем же непрерываемым порядком в пластиковом окне торгового автомата. Если он сам одну не покупал. Тогда на него изнутри пялилось что-нибудь другое, то же самое; вроде оберток батончиков в витрине с выцветшими на солнце обертками; или недостающих инструментов на доске с колышками в гараже, чьи очертанья описывали их отсутствие.

Потому-то когда Болэн пришел ни свет ни заря, катя перед собой стайку спущенных шин, гоняясь за отбившимися по всему шоссе, это показалось необычным в достаточной мере для того, чтобы хозяин станции беспомощно сместился на несколько неощутимых шажков ему навстречу в знак приветствия.

– Славный денек.

– Так и есть.

– В самый раз с эть-самыми. Спустили, никак?

– Да.

– Сам вижу. Надеюсь, их еще можно спасти.

– Придется спасать.

Мужчина яростно заработал, снимая шину с обода на первом колесе.

– Вот так пробой! – Что-то загремело; он пошарил внутри. – По этому колесу стреляли!

– Так точно, сэр.

Человек смятенно поднял взгляд, затем приступил к следующей шине.

– Что тут за покрышки?

– Шестислойные «Файерстоуны, Город и Деревня». Самоочищающиеся протекторы.

– И в это стреляли.

– Угу.

Мужчина выпрямился, свернув вспотевший лоб в угол локтя.

– Дальше никуда не пойду.

– В каком это смысле?

– В каком это я смысле?

– В каком смысле?

– В том смысле, что здесь была перестрелка.

– Я просто хочу, чтоб вы мне чертовы шины залатали.

– Просто залатал их, э, и вопросов не задавал? Как стар-добрый доктор Мадд залатал ногу Буту^{116}? Давайте я у вас вот что спрошу. Вы историю себе читали? Вот что я у вас спрошу.

– Нет.

– Тогда давайте я вас с ней познакомлю.

– Не хочу я ни с кем знакомиться. Я хочу, чтобы вы шины эти залатали.

– Пальцем не двину без объяснения.

Двое мужчин были готовы на все. Болэну не к кому больше было обратиться. Хозяин станции имел дело с первым клиентом за уже какое-то время. Разрядку начал Болэн.

– Я их сам прострелил, – сказал он.

– Больше ничего мне слышать и не надо было. – Человек вытер руки о тряпку кирпичного цвета. – Вообще-то это попросту больше похоже на правду. – Он взялся ставить горячую заплату на первую шину. – Честность – вот лучшая политика, – добавил он.

– Ох ну вас нахуй, – вставил Болэн.

– Теперь говорите так сколько угодно. Я с вами не ссорился. Но когда вы сюда приходите и хотите, чтоб я начал вам чинить то, что явно результат перестрелки, так то ж вы тем самым от моей профессиональной этики отъедаете.

– Я сейчас закричу.

– Я не намерен садиться в федеральное исправительное учреждение ради делов на полтора доллара.

– Я сейчас заору «пожар».

– Они на что садятся?

– Они от «хадсона-шершня».

Мужчина закончил и взял с Болэна три доллара. Болэн сообщил, что ему казалось – делов там на полтора доллара.

– Ставка поднялась, – сказал мужчина, – из-за осложнений юридического свойства… «Шершень» этот, – сказал он, – вот так автомобиль была. Жми на всю катушку, если память не изменяет. Ну и движок был у нее. Втопил ногу – и она как с цепи срывается.

– Ага, только моя ни с какой цепи не срывается, куда ногу ни втапливай.

– Через дорогу перевезет?

– Еле-еле.

– А больше ничего и не нужно, – сказал владелец, напрягая ум подбором шуточки про ели и переход через дорогу.

– Когда-нибудь, – сказал Болэн, нахраписто фантазируя, – я себе обзаведусь пикапом «форд» с подножкой, 390-м движком и четырехскоростной коробкой. И стереодеку я себе тоже хочу, а там картриджи^{117}Тэмми Уайнетт, Роя Экаффа и Мерла Хэггарда^{118}.

– Еще б, но движок-то. Запорешь этого чувака, и пиши пропало. – Впрочем, владелец подхватил фантазию Болэна. Ему хотелось такой же грузовичок, те же стереокартриджи. – Разогнать бы этого хуесоса до 90. Поехать бы в Британскую Колумбию. И музыки бы по пути.

– В этом у вас что-то есть.

Хозяин станции помог Болэну вытолкать шины из гаража. Болэн их подпихнул, и шины наперегонки покатились вниз по уклону, разбежались и попадали наложившимися друг на друга параболами возле колонок. Болэн их собрал и запустил все сразу, а сам бежал и улюлюкал рядом, как полоумный. Если одна пыталась отбиться вбок, он пинком сурово загонял ее обратно в строй.

Когда он подогнал всю стайку обратно к лагерю, все четыре шины у него получили свои имена: Этел, Джеки, Леди Птица^{119} – и Энн.

Хорошо нынче с таким задором. Ему еще на пушку брать.

11

Отчасти экспериментально, Энн спустила волосы из окна второго этажа. Черное и довольно невыразительное на фоне бревен, ее прекрасное, овальное, лисье лицо тем не менее светилось в стеклянном пространстве за нею.

Она отступила внутрь и принялась убираться в комнате. Транспортиры, объективы, полевые справочники, топографические карты Геодезической службы США, огрызки недоеденных яблок, все когда-либо воспроизведенные фотографии Доротии Лэнг^{120}, теннисные шорты, трусики, банка-морилка, монтажная доска, дурацкие романы, книга по теософии, бюст Успенского^{121}, пачка дешевых оттисков Пиранези^{122}, ее дипломы и бюстгальтеры, ее антикварные мышеловки, ее таблетки дексамила и либриума, ее танги, шутихи, ее шары для бочче и графины, ее финская деревянная зубная щетка, ее «Витаванна»^{123}, ее спортивный пистолет, парасолька, мокасины, шарфики от Пуччи, оттиски с надгробий, буйволиные рога, эластичные бинты, определители грибов, гигиенические салфетки, краситель для монограмм на канцелярскую бумагу, маска Элмера Фадда^{124}, взрывающиеся сигары, книги «Скиры»^{125} по искусству, чучело кроличьей совы, чучело мохноногого канюка, чучело танагры, чучело пингвина, чучело курицы, пластмассовый гранат, гипсовая пепельница-гремучка, снимки Болэна под парусом, за стрельбой, за выпивкой, смеющегося, читающего комиксы, снимки Джорджа, который мягко улыбается на сиденье у барьера валенсианской Пласы-де-Торос, аннотированная «История О.»^{126}, серия фотографий телевиком – ее мать и отец выясняют на кулаках отношения у старого грузового канала в Вашингтоне, О. К.^{127}, мастерка Болэна из команды его подготовительной школы, английское седло, крышка от «панамской зеленой», безуспешная автобиография Чарли Чаплина^{128}, куклы, афиша фильма «На ярком солнце»^{129}, меню из ресторана «Галлатуар»^{130}, то же из «Коламбии» в Тампе^{131}, то же из «Каменного краба Джо»^{132} и еще одно из «Джо Мьюэра» в Детройте^{133}, а также одна скрученная кожа сетчатого питона, навернутая на основание шведской орбитальной лампы из нержавейки – короче говоря, уйма барахла, валяющаяся от стены до стены неопрятной массой, на которую Энн накинулась с энергией, порожденной ее разлукою с Николасом Болэном.

Все размышленья ее касательно его, иные – в ее фантастическом стиле, иные – в рациональном, проникнуты были настроеньем невозможности. Умом она понимала, что ее воспитание запрещает любовный роман in extenso^{134} с человеком, способным называть себя хамьем, тем, в ком довольно мало почтения к структуре ее происхождения, говоря антропологически, а оттого он способен назвать ее отца «мудаком». Но на задворках того же ума тихий голосок ей сообщал, что Болэн – тот, чьи невозможности можно приспособить к расширению ее духовных ресурсов. Не произошло ничего такого, чего она бы не могла перерасти; но тревожило ее немного – иногда, – что у Николаса, из-за некой всеобщей романтической хрупкости, не было вполне той же стойкости. Его эмоциональные утраты как-то умели превращаться в подлинные. Как в книжках, и оттого она завидовала.

Тут, как ни забавно, в Энн виделась некая нравственная точность; и то было свойство, преломлявшееся из совсем другой ее части, нежели той, что заставляла ее свешивать из окна голову, волосами по бревнам. А еще страннее, что именно эта часть, а не Рапунцель, некогда вынуждала ее так млеть от любви к Болэну, хамью, Пекосу Биллу; это она околдовывала Энн так, что для той лишь один взгляд на него – и все, срывает швартовы навсегда, хотя так рисковать никто не советует.

Где-то она читала, что любовь – преувеличение, какое ведет лишь к другим преувеличениям; и она присвоила это представление. Ей хотелось шкалы эмоций поутонченней, нежели предложенная любовью. Ее изматывало до синяков грубо чередовать экстаз и отчаянье. Для того, кто верит, что она, возможно, беззаветная интеллектуалка, это унизительно. Той первой зимой они с Николасом гуляли по берегу озера Эри, тщательно стараясь, чтобы опустошающие волны с накатом человечьих отходов не касались их стоп; увлеченные либо всеобъемлющим духовным слияньем, либо мучительной дисгармонией; вспоминая теперь это, думать она могла лишь о ярых, металлических закатах, дугах сухогрузного дыма и бурой унылой черте Канады за ними.

А кроме того, в подобных чередованьях имелось определенное космическое щегольство, окончательность Хитклиффа и Кэти^{135}, от которой они сами казались ей важными. Да и скрытность была хороша. Никто не знал, что они в этой лодчонке совокупляются на веревочной койке, из ночи в ночь. Никто не знал, что они запустили и своих граждан в город презервативов, триангулированный между Кливлендом, Баффало и Детройтом. Никто не знал, что они скинулись и отправили матери-настоятельнице из начальной школы Болэна соблазнительную ночнушку из «Фредерика в Холливуде»^{136} с запиской: «Настоящей ятой тельницу!» Никто не знал, несмотря на неприятие Болэном Леденса, что она чувствовала, будто трансцендентно пришпилена всю зиму к каждому проходящему дню.

Ныне же, с удобно расположенного дерева в центральной Монтане, Бренн Камбл наблюдал, как Энн рухнула на кровать в замусоренной комнате, дабы несчастно, судорожно порыдать. Ну и зрелище! Он отнял от глаз и опустил бинокль, отвергнув довольно ничтожный позыв к самоистязанью. Ну его к черту. Они – работа, какую нужно выполнять. Он чуял, как в глазах его лепится имперская синева Запада. Он чуял возмужалую выпуклость ковбоя в мифографической экосистеме Америки. Подобно лоснящейся мускулистой гиене, знал он о бросовости болванов и плакс, знал, что хищники, орлы человечества, еще воспарят. Он проелозил вниз, готовый к ранчерству. Уж он-то не плачет с самого детства.

Для барыни Фицджералд на стене готовы были возникнуть написанные от руки буквы^{137}, как шаткая механическая истерия, что приняла – в данном воплощенье – форму «хадсона-шершня».

Для Болэна ехать и слушать животноводческие сводки – «Эти жирные волы прут в цене как на дрожжах» – было не так-то просто, как оно казалось; похоже, в Долине Щитов его поджидает обширный гриб-нетопырь реальности; а точнее – поблизости от «Двойного вигвама», сиречь ранчо «Титьки скво». Однако следует сказать в его пользу, что прежней суеты с подходцами, старой околичности в нем уже не было. Нет, как бы ни боялся, подъедет он прямо в лоб.

Из дремотной дневной жары утешенья извлекалось мало. Для начала, лето было жарким и засиженным мухами; но сия трупномухая экстраваганца мерцающих окрестностей вообще не напоминала того, что можно было б звать Монтаной. Зверье носилось ополоумев, а по всей трассе валялась битая дичь. Ручьи текли струйками. Их форель пряталась в ключах и под ярами. Сбоку от дороги оканчивался долгий горный утес, всего-навсего кончик языка у зевающей вселенной.

Пока ехал, он наслаждался видом собственного ужаса с высоты птичьего полета. Свысока, из вышины над горным Западом, Болэн видел автомобилькулу, микроскопическую, зеленую, ползущую по распадку в волос толщиной меж горами с жировик. За рулем кто-то крохотный, не разглядеть. Горизонт изгибался бумерангом. Болэн «добродушно хмыкнул» крохотуле за рулем, какого даже не разглядишь, кто полагал, будто его страх пропитывает все вплоть до самой докембрийской коры. Ай-я-яй!

Бог-Отец где-то там; что же касается Святого Духа, тот просто вихрился тихонько в кювете, не видимый никем.

Болэн раздраженно крутнул шкалу приемника, а в ответ – лишь британская рок-музыка. Это его взбесило. Ну и опаскудилась же мелкая Англия, экспортирует этих своих кроманьонских песенных додо, всех этих изнуренных плюшевых артистов. Болэну подавай Ричи Вэленса или Карла Пёркинза^{138} – и немедленно.

Барыня Фицджералд, стараясь хоть как-то загладить резковатые слова и недавнюю атаку с применением шариковых ручек, собственными красными руками приготовила густой горшочек утятины, свинины, ягнятины и фасоли. Своим замечательным парижским венчиком-шариком в огромном луженом медном чане она взбила пудинг; и поставила его – подрагивающий – на сушилку для посуды.

Болэн приподнял передние ворота и качнул их вбок, осторожно переступив через скотозащиту. Руки у него подрагивали. Провел машину внутрь, вышел и закрыл ворота за собой.

Вдоль дороги к постройкам ранчо тек неширокий быстрый ручеек, сильно обмелевший, и там, где он сворачивал, после весеннего половодья намывало широкие отмели гальки. Тут рос ивовый кустарник, а в откосах были ласточкины дыры. За ними начинался смешанный лес, который – знать этого Болэн не мог – представлял собой последний отрезок географии между ним самим и домом. То, что лес состоял из лиственницы, диких трав и желтой сосны, не представляло для него никакого интереса. Ему требовалось многовато ходить по нужде. Относительно небольшая ленточка чистого американского пространства, казалось, накинула ему на глотку удавку.

Болэн не предпринял ни малейшей попытки облегчить свою поступь по веранде и, еще до мысли, хорошенько громыхнул в дверь кулаком. Господин и барыня Фицджералд отворили дверь вместе и раскрыли ему свои объятья, отцовски и матерински. В длинном, тепло освещенном коридоре стояла и робко бормотала «дорогой мой» Энн. Его ввели внутрь, согревая своими телами; всем, казалось, хочется подержать его за руку. «Можно, мы будем звать тебя сыном?» Энн заплакала от счастья. Они подскочили друг к дружке, поцеловались с юношескою страстью, чуть отпрянули друг от друга. «Наконец-то!» Вперед выдвинулся сияющий крепкий проповедник, словно бы на тележке, одной дланью поддерживая Библию, а другую возложив на нее сверху.

Болэн не предпринял ни малейшей попытки облегчить свою поступь по веранде и, еще до мысли, хорошенько громыхнул в дверь кулаком. Услышал, как внутри кто-то движется, и убоялся. Безмолвие тревожили частые нервные попукивания. Он думал: «Уиндекс»^{139}, бизоны, Сарагоса. Постучал еще раз, и дверь за небольшой решеткой отворилась на уровне глаз. Не послышалось ни звука. Он постучал еще, тихонько постоял и постучал снова. Из решетки донесся усталый голос – мистера Фицджералда:

– Слышу, слышу. Я просто пытаюсь придумать, что с вами сделать.

– Впустите меня.

Дверь внезапно распахнулась.

– Это точно, – сказал Фицджералд. – Господи помоги нам. – Он захлопнул дверь. – За мной. – Фицджералд втащил его в вестибюль. Болэн последовал за ним в хозяйственный чуланчик. – Сидеть. – Фицджералд вышел.

Болэн простоял почти без движения минут десять или пятнадцать. Ничего. Стиральная машинка остановилась, а несколько минут спустя с жужжаньем замерла и сушилка, которая тоже работала. Болэн праздно открыл стиральную машинку и увидел, что еще мокрая одежда центробежно прижата к стенкам барабана. За ним открылась дверь.

Из-за его спины раздался голос барыни Фицджералд.

– Вы кто?

Болэн обернулся, выпрямился, улыбнулся. Лицо ее было нежнее запеканки.

– ВОН.

Когда утонченные либо состоятельные женщины злятся, они пытаются превратить свои лица в черепа на вид. Барыня Фицджералд это и сделала и при этом стала ужасно похожа на фонарь из тыквы. Так толста она была.

Болэн предложил объясниться.

– ВОН! – Она только что это сказала. – ОН У НАС В ДОМЕ! – добавила она, присвоив открытие, которое ей не принадлежало.

– Я могу…

– НЕТ!

– Я могу…

– НЕТ!

– Нет – что?

– НЕ МОЖЕТЕ… СТУПАЙТЕ ВОН ОТСЮДА!

Где-то тут посреди она принялась по-тяжелой набирать очки с «другом сантехника», которым лупцевала Болэна. Тот прикрывался и искал защиты за корзинами.

– У вас преступность на лбу написана, – пыхтела она. Болэн перехватил «друга сантехника», подавил в себе зуд прописать им ей по первое число. Явился Фицджералд, позволивши сцене в свое удовольствие созреть.

– Придурок, – сказал Фицджералд, – вы не поняли, когда вам оказали услугу. – Он мрачно сам себе хмыкнул. – Вы отдаете себе отчет, – спросил он, – что, когда полыхала Вторая мировая война и Гитлер был на коне, я стал чемпионом по сквошу в Детройтском атлетическом клубе? – Это все и решило.

– А это какое здесь отношение имеет! – взвыла Эдна, его супруга. Фицджералд пустился в долгие песни и танцы о том, что он вообще за парень. И хотя в его последней глупости звучала значительная мука, она подействовала – первобытное лицедейство визга и обвинений барыни Фицджералд оказалось разбито вдребезги.

– Энн! – взревел Болэн, несколько поразмыслив, стараясь все как-то оживить. Он поймал нужную ноту; поскольку Фицджералд кинулся его заткнуть. Но Болэн не мог ошибиться в легком ее беге вниз по лестнице – одна рука на перилах, – который длился, казалось, целую вечность.

Когда она возникла, он принялся жаться пред ее родителями. Они под яростным взглядом ее растаяли. Болэн увидел ее, дух его скрутился и туго натянулся. Пред ним, одна истинная. Они улыбнулись посреди всеобщей бесполезности этой жучиной свары. Украдкой Энн записывала все своей камерой, включая и последний удар вантузом.

– По нейтральным углам, – крикнул Фицджералд.

– Неужто никогда не будем мы в безопасности? – вопросила его супруга. Болэн тишком снова включил стиральную машинку.

– Я могу все объяснить, – произнес он со внезапною слепой радостью.

– Не желаем слушать!

– А стоило бы, – сказала Энн, голос ее – шафранный бизон, рысящий в Иерусалим с почтовым мешком пони-экспресса^{140}, набитым любовными приветиками. – Может, вам бы и стоило.

– Неужто никогда не будем мы ограждены от мародерства этого преступника?

– Эдна, – произнес Фицджералд монодией здравого смысла.

– Никогда? – В голосе ее возник крохотный излом.

– Эдна, – сказал Болэн.

– Я желаю, чтобы мне кто-нибудь сказал, – произнесла она с благородной осуждающей миной – как будто голос ее независимо угрожал расплакаться… – Я вполне готова иначе распорядиться собственной жизнью, если нас и дальше снова и снова мимоходом будет вытеснять мародерство этого громилы… этого католического преступного элемента.

– Ох, будет тебе, Эдна.

– Я вероотступник, – сказал Болэн. – Между мной и моей последней новеной пролег не один пустой день.

– У меня свой банк париков, как бы глупо это ни звучало. Но для меня там работа найдется.

– Нет-нет-нет. Болэн уберется. Вот увидишь.

Из глаз Фицджералда к оным же Болэна дугой сверкнула вспышка ненависти, какую способен произвести лишь предприниматель, каковому причинили неудобство. Болэну так хотелось устроить решающий поединок; однако он знал, что с Энн это ни к чему не приведет. В ее стиле было представлять себя неотъемлемой частью благородного семейного пакета.

С другой стороны, когда ее отец взял Болэна за глотку и попробовал его придушить, расцепила руки ему Энн.

То была еще одна ошибка Фицджералда; ее неуместность даже выгнала из помещения его супругу. Та вышла, утверждая, что больше не понимает, как можно населять это ранчо.

– Выступление оказалось неудовлетворительным, – осторожно высказался Фицджералд, обворожительно, – со стороны барыни и меня.

– Говоря откровенно, часть с туалетным вантузом оставила меня равнодушным. – Перекрикивать стиральную машинку стало трудно. Та содрогалась и колыхалась упаренными взбрыками. С двигательным приводом, воображал Болэн, она вихрем крутила священный груз мелочевки Энн.

– Папуля, – сказала Энн, – уже поздновато для подобной… защиты.

– С этим трудно смириться, милая.

– Но ты должен.

– Это я знаю, дорогая. Я и сам это вижу. Мы никогда раньше особо не вмешивались, правда? До того, как Болэн вломился в дом? Правда, моя дорогая? И забросал маму мерзостью, когда она его обнаружила в библиотеке? Правда же? Но, детишки, попробуйте взглянуть на все с моей стороны, а? Ник тут вопит, что на мамину голову в райке даже мухи не слетятся, – это некрасиво, не так ли, детки? Или это поколенческое?

– Мы можем выйти из прачечной? – поинтересовался Болэн.

– Позвольте мне вот что сказать, – продолжал Дьюк Фицджералд. – Энн, поступай как хочешь. Мы уважим все, что б ты ни решила. И мама меня поддержит. Честно.

– Я не знаю, чего я хочу!

– Энн…

– Не знаю, папа! – Энн не желала спариваться. Ей хотелось еще несколько лет играть со всяким мусором у себя в комнате. Фицджералд, трупоед, это видел.

– То есть, послушай, – ты хочешь замуж?

– Никто этого не говорил, – сказала Энн. Болэна уязвило болезненно. Фицджералд вздел ладони, обе сразу, к одной стороне своего лица жестом заведомого невмешательства.