Текст книги "Шандарахнутое пианино"

Автор книги: Томас МакГуэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

17

Болэн позвонил Кловису и сообщил ему. Облегчение передалось ему по проводу.

– На сей раз не хочу этого делать один. – Болэн чувствовал, будто укрепился в своем решении; хоть его самого и пугала операция, ему уготованная.

Возведение башни должно было остаться в руках Диего Фамы.

С больницей искусно по блату договаривался Кловис, ссылавшийся на собственную историю болезни в завуалированных тонах. Звучало готически и возбуждало. Персонал восторгался нехваткой у Кловиса конечностей. Он казался подлинным в больнице, осажденной мелкими задачками здравоохранения.

Сквозь здание прошел отнюдь не незанятый лифт; он в себе нес одинокого пациента в пластиковых больничных тапках с золотым тиснением и неудобной сорочке, завязанной на крапчатой шее. Волосы у него были de rigueur^{202} алкашными, зачесаны назад и коротки. На верхнем этаже двери отворились, и он побежал к солнечному свету, весь лучась собственной разновидностью сверхчувствительности.

После проктологического осмотра, в ходе которого нужда Болэна в хирургии была определена как «острая», Болэн уснул. Его повергло в ужас, когда врач рулил своей машинкой по его внутренностям, как перископом подводной лодки.

Больница округа Монро местом была необычайным. Располагалась рядом со свалкой («санитарным захоронением отходов»), дым от горящего мусора продувало сквозь палаты. Меж тем Кловиса катали по всему испытательному оборудованию. Ему сделали кардиограмму, электроэнцефалограмму, рентген. Проверили его мочу, стул и кровь. Взяли соскобы кожи и образцы волос. К. Дж. Кловиса взвесили.

Меж двумя кроватями задернули занавеску. Болэн слышал, как врач и Кловис разговаривают. Врач требовал сообщить, на что пациент жалуется.

– У меня все тело ноет и раскалывается от боли, – сказал Кловис.

Врач, сварливый бывший летчик-истребитель Морского флота США, сказал просто:

– С вами все в полном порядке. Вы привыкли болеть. Вам надлежит выписаться.

– Как вас зовут?

– Доктор Проктор.

– Я вас за жопу возьму.

– Я договорился, – без обиняков сказал врач, – чтобы вас выписали. Вы привыкли болеть.

Врач прошел мимо ширмы, где лежал Болэн. Когда он удалился, настало молчание. Немного погодя Кловис проковылял вокруг изножья кровати Болэна.

– Вы слышали?

– Да…

– Я его за жопу возьму.

К тому вечеру Кловиса не стало. К утру он вернулся. Врача ему никакого не назначили вообще. Поскольку свободных кроватей было множество, они согласились, чтобы медсестры время от времени брали у него анализы и вообще применяли его как некую куклу для практики. Кловис все время спал. У него отпуск. Болэну было довольно скучно, и скверные времена портили ему осанку. Он везде ходил изгибом. Выглядел как гений.

Здесь никогда раньше не бывало такой хорошенькой девушки, как Энн. Немало женщин, сюда прибывших, знали, во что ввязываются, и соглашались на это из некоего плотского принуждения. Иными словами, отсюда происходило определенное количество групповых изнасилований; их и помнили. Вместе с тем она в баре держалась независимо, локоть к локтю с креветколовами в их хаки и с их неописуемым портовым амбрэ.

Когда позднее завязалась драка из-за того, кто именно подойдет к ней поговорить и в каком порядке, она увидела во всей этой кровавой каше эктахромную^{203}фантазию, висящую на стенках Гуггенхайма.

Рядом с бильярдным столом, дожидаясь своего череда и ни разу вообще не взглянув на потасовку, стоял креветколов лет под сорок, походивший на слегка более симпатичную и чуть более упитанную разновидность Хэнка Уильямза^{204} или произвольного количества других вахлацких певцов, вот только носил он рыбацкое хаки. Он испортил себе легкий дуплет и сказал:

– Подушки мягкие. Тут что, никто ничего не заменяет?

Подошел прямо туда, где стояла Энн.

– Не место тут даме, – сказал он. – Вы когда-нибудь бывали в Гэлвестоне у моря?

Весь следующий день Болэн и Кловис провели у телефона. Они решили дать Диего Фаме и семье отмашку, пусть строят башню. Следовало утрясти много вопросов кредита, заручиться оборудованием и товарной бетонной смесью. Самые напряженные разговоры – а они достались Болэну – происходили со служащими «Среднеотмельных поборников», которые изначально и повелись на этот замысел Кловиса. И с самого начала они брюзжали, а чем больше от них требовалось денег – тем сильней.

Болэн пытался дозвониться до Энн в бар «Два друга» и получал неудовлетворительные ответы.

Позвонила мать Диего Фамы и пожелала узнать, чем кормить летучих мышей.

Распростертому на спине Болэну выдалась возможность побурчать из-за Энн. Она слетала с катушек. Но он думал, что сумеет помочь ей преодолеть эту фазу, если сможет быть с нею. Между ними, казалось, встал его геморрой. Он выглядел отвратительно ненужным. Как поступали с таким состоянием люди в минувших веках? Никак. И жизнь у них происходила в величественных па-де-де меж изобильного антиквариата и обжедаров, способных по-настоящему заинтересовать знатока. Каждый из нас инстинктивно знает, что геморрой был неведом до нынешнего столетия. Таково воздействие времени, выраженное символически. Его удаление – просто косметическая хирургия.

Когда он прогуливался, разглядывая коридоры, казалось, будто больничные палаты, полные, в некоторых случаях, самых чудовищно изувеченных или недужных существ, должны смотреть на деревья, лужайки и жвачные машины, управляемые – то и дело – теми людьми, с которыми все в порядке. Полном.

Он делал вид, будто находится среди умирающих, и упражнение это повергло его в довольно-таки тоску. Входит врач. Не хотелось бы вам это говорить, но все мы порой. Боюсь, так. Я знаю, доктор, я знаю. И другие. У других известно. Что мне надлежит. И маленькие девочки. Возьмут ли они, согласятся ли взять в руки робкий придаток человека, которого здесь не будет?

Из своего окна, что было не слишком-то и чистым, он видел далеко не одно оскальпированное дерево и жалкую пальму на просторах асфальта. Бог весть как, но говорят, будто здесь заводишь друзей. Которые тебя никогда не забудут. Болэн огляделся. Господи-Христе, они загонят мне в попу свою дорогущую сталь. И в итоге платить за это мне. Вот, пожалуйста, доктор. Все эти зеленые за то, что вы со мной сделали.

Рядом с Болэном спит некая деформированная персона, предмет огромного любопытства: Кловис. Он испакостил свою постель. Болэн – по-прежнему накрахмаленный и провентилированный в сорочке, застегивающейся на спине, – это заметил. Немного помни простыни, и покажется, будто они пожелтели. Возможно, все дело в отвратительном свете, который отбрасывает столько мягких, расстраивающих теней. Болэн чувствовал, что лицо у него удлиняется. Он знал – голос его крепок не будет.

Но Кловис спал себе дальше, лицо его растеклось по всему громадному предплечью. Лежал он ниц и толкался вперед ногой, спал как младенец.

– Закройте рот с термом. – Болэн на вкус ощущал спирт. Была в медсестре та румяная, чистая прелесть, какую можно выдуть из одной капли термодинамической пластмассы; такая красота столь иллюзорно распределена среди мажореток и девушек шампуня «Брек»^{205}, что некоторые ротарианские лица пытались выделить ее как национальный тип.

При мысли о том, что грядет, боль в нем появилась под несколькими личинами, и главной среди них было нечто пустяковое, зудящая фолликула, хотя расползалась она, как сукин сын. Почему я?

Заглянув в следующий раз, хорошенькая медсестра задернула шторку вокруг Болэна, тем самым отсекши некое зарождающееся разговорное злорадство между Болэном и Кловисом на предмет нетопырьей башни.

К своей профессии девушка явно пришла через неверные представления о Нэнси Дрю^{206}. Взбила подушки. Ну вот, разве так не гораздо лучше? Перевернитесь. Чтобы вогнать столбик ртути, она применила всю его корму. Интересно, подумал он, зачем она меряет температуру там, где не меряла раньше. Она к чему-то готовится.

Он уронил голову, изнуренно. Поверх шторки потолок пересекала белая крашеная труба. Рядом, слышал он, Кловис грубо складывает газету; на потолке дергалась ее тень.

Медсестра выложила свои инструменты с ним рядом на поднос, покрытый тканью; термометр, какие-то бритвенные принадлежности и некий суровый, вроде как резиновый предмет с отделениями, спускными клапанами и трубками. Болэн перепугался.

На животе, шея неудобно задрана и натянута, он уставился в стену и молча ждал первого касанья. В нескончаемое мгновенье ощутил он, как ее неуверенные пальцы безуспешно пощипывают край его сорочки, холодные кончики проводят по испуганной заднице, затем сорочка вздернулась, и Болэн почувствовал ужас движения воздуха. Услышал вздох как-то стравленного давленья, пахнуло мыльной мятой, и он ощутил, как его промежность и зад несравненная длань юной медсестры намазывает валом мягкого крема. С лица его на впитывающую наволочку лился пот.

При первом скребке, совпавшем во времени с первым невольным вздохом сестры, он выгнул шею и посмотрел через плечо. Увидел ее склоненное лицо за широким силуэтом в форме сердца; слезы лились, а она орудовала бритвой, прополаскивая ее, когда та перегружалась кремом для бритья, в лоханке, стоявшей у нее на подносе. Такой эпизод не появлялся ни в одном издании историй про Нэнси Дрю.

Щеки она втянула, и ее лицо было совершенно умоляющим олицетвореньем утраты, скорби, не расписанной по пунктам печали и чего не. Наконец она отерла его глянцевую корму полотенцем, и Болэн погреб сорочку вниз. Сестра оттолкнула его руку и выдавила:

– Нет.

Она разломила резиновое сердце, разбухшее от жидкости, и погрузила его форсунку ему в попу. Держа тяжелый, раздавшийся мешок обеими руками, казалось, она его ему предлагает. Болэн вообразил, что неприглядный предмет этот содержит ледяную воду. Самого его насадили на замерзший сталагмит и тот вгоняли в него, покуда она не извлекла сопло. Он обернулся увидеть ее слезы, но вместо этого обнаружил, что она безмолвно смеется. Это тревожило.

А иначе то стал бы миг для ясной и непосредственной мысли. Ему бы хотелось видеть, во что превратится жест дружбы с медсестрой по отношению кто знает к кому. Но как бы там ни было, стопы его неистово, нетерпеливо запищали по навощенному ведомственному полу. Он исполнил пару сложных маневров – те, что были б незаконны в автомобиле: безрассудных разворотов в особенности, – лишь бы обрулить столы на пути к ванной, где, сидя, совершил крайне катарсический выпуск, словно камеры, мембраны, крохотные переборки и стенки все рухнули разом единым направленным броском.

Когда он закончил, та его тщательная, байроническая грандиозность, кою он был склонен в себе культивировать, совершенно исчезла. И он себя почувствовал, все еще сидя, обычной ссохшейся мухой.

– Я долго спал? – спросил Кловис.

– Долго. Не знаю.

– Как я себя вел? Говорил ли что-то.

– Вы просто лежали и подергивались, как собака.

Вскоре после ужина снова пришла медсестра. Она раздернула штору Болэна, сама внутри, и выделила ему достаточно своей нервирующей улыбко-игры для того, чтоб он замыслил что-то попробовать. Отбросив назад его сорочку, она прошептала ему на ухо:

– Изгваздаете белье, мистер, – и наши отношения насмарку! – Болэн, в восторге, вовсе не слыша слов – уж во всяком случае лишь легкий голосок – и обоняя ее сказочный жасмин из центовки, попытался извернуться и поцеловать ее.

Но она умело заправила сопло ему в анус, поистине спустив из него воздух, и ввела столб жидкости тринадцати футов в длину, хоть и, естественно, не по прямой.

Мгновенье спустя, перехватив взгляд Кловиса, он рванул прочь, и стопы его визжали по твердому полу, как причальные крысы. На сей раз его облегченье себя было прогрессирующим обрушеньем его внутренностей вслед за их опустошавшимся содержимым.

Из палаты до него донесся хохот Кловиса:

– Мэй Уэст!^{207} Человек за бортом! Вы о чем там думаете?

– О бомбах.

– Бомбы! – встревоженно произнес Кловис. – Какие бомбы?

Затем, после третьей клизмы, ему уже не пришлось испражняться. Он никак этого понять не мог. Ничего не произошло. Двадцать минут поразглядывав Болэна, Кловис сказал:

– Вы уже сходили?

– Нет.

– Что вас удерживает?

– Мне больше не надо ходить, – раздраженно сказал Болэн.

– Вы не сходили после очистительной клизмы?

– Мне не надо. Это ничего?

– Господи, вот опять что-то новенькое. Не сбегать после очистительной. После того, как ему ее поставили. Ну и ну.

Пять минут молчанья.

– Хотите вихревую ванну? – спросил Кловис. Болэн сосредоточился на нем.

Болэн проследовал за Джеком Кловисом в обширное помещение. Кловис прислонил свои костыли, заковылял и заскакал вдоль высоких стен, залитых флуоресценцией. Комната была однообразной, чистой, тюремно-серой, а в цементе у основания стен бежала канавка. В центре помещения имелся круглый слив, содержавший металлическую вставку, похожую на ту, что у горелки на газовой плите.

В помещении располагалось полдюжины одинаковых вихревых ванн. Уступая возможности, Кловис отрегулировал Болэну ту, что ближе к двери. Нужник по-военному они уже обнаружили. Ванна уже заполнялась прибывавшей водой. Болэн дотянулся и почувствовал, как в его ладонь могуче бьется приятная температура. Кловис ушел готовить свою несколькими футами дальше. Болэн забрался, резко втянув в себя воздух. Он ощущал, как маниакальная чувственность тропической воды накачивает ему плоть, лишает его дара речи. Кловис влез к себе, держась, до побеления костяшек, одной рукой. Болэн погрузился в стискивающее тепло, пока над возмущенной поверхностью не осталась лишь голова.

Мозг его мягко просел в мирное и небесное безразличье. От кружевного пара, восходившего от воды, словно из карового озера друидов, увлажнились глаза. Ум его стал немногим лучше шифра, активирующего амебу и инфузорию-туфельку.

Лишь тогда лабиринт организма начал ставить его в тупик; сперва кишечными сомненьями, каковые, в блаженстве своем, он старался игнорировать; затем чередой схваток, что пробежали по всему его нутру молнией. Игнорировать их было уже слишком поздно.

Он схватился за бока из нержавейки, как будто сидел в качкой шлюпке, и, громко застонав, ощутил резкие спазмы в самой сокровенной, однако властной из всех кишок.

Поглядев вниз, оставивши всякую надежду, он увидел, словно бы сквозь тучку, застившую собой солнце, как вода вокруг него вдруг потемнела. И понял, что случилось худшее.

Он яростно задергал ручки, покуда ванна не отключилась и он не остался сидеть в теперь притихшей жидкости. Мгновенье спустя Кловис, что-то почуяв, осторожно отключил свою, и двое мужчин стали сидеть, а вокруг них ревела новая тишина.

Внезапно Джек Кловис неистово сморщился.

– Боже праведный, Болэн! Что это, во имя всего святого, вы там у себя варите!

Болэн поднялся на ноги – и выглядел при этом, вообще-то, как будто только что вернулся из Майами, города, какой ему не очень-то и нравился. И для того, чтобы оценить шутку, он зашел уже слишком далеко.

18

Доктор Проктор, гранд-манипулятор ректоскопа, инструмента, раскрывающего человеческому глазу просторы, вероятно, запретные (а вероятно – и нет), бездельничал дома, глядя отборочные соревнования по бобслею в «Широком мире спорта» «Эй-би-си». Пухлый синий ковер тетешкал его розовые врачебные пятки, и он, когда ходил по его ближневосточному богатству, делал вид, будто профессия вынуждает его жить среди кишок, потрохов и взбаламученного нутра.

Тут же все было иначе. Здесь, где пучеглазые беспризорники пялились друг на друга с самых ценных его полотен на мягких контурах стен, его тянуло грезить обо всем, чем он больше не был. Затем он понимал, что несколько вял и его как-то слишком уж подмывает чпокнуть парочку амфетаминов из своей солидной врачебной заначки. А потом, когда перестарается, как он сделал сегодня вечером, – снова становился энергичным мальчуганом, как прежде, – смеялся, плакал и быстро цапал себя за промежность тем жестиком спортсмена: дескать, глядите-ка, что у нас тут есть.

Сегодня вечером, слегонца шмыгая носом по улету, Проктор пробрался в потемки комнаты трофеев у себя дома в Ки-Уэст; и еще раз принялся пылесосить сотни смутных задранных ртов своих призов хорошо пользованным «хувером»^{208}. Стоя по пояс среди крылатых побед и раззявленных кубков любви, он – отчего-то – знал, кто он такой.

Частенько в таком настроении воображенью его представлялась его медсестра, частенько же – вознамерившись свершить какое-нибудь извращение, которого Проктор обычно измыслить бы не мог. Вновь и вновь, с другой стороны, она возникала нагишом и елозила сверху по громадному трубопроводу, покрытому не содержащим жира растительным саломасом. Такую мысль нельзя бы претерпеть без дальнейшего облегчения; и для предстоящего серьезного дела наставал и не проходил черед его мелких рывков запястьем самого себя.

Но, в общем и целом, ничего разрушительного. Проктор функционировал. Потому-то в утренние часы, когда большинство народу спит, Проктор, кто так и не уснул, направлялся в клинику в своем зеленом «астон-мартине ди-би-4»^{209}. Перекатываясь с пятки на носок, чтоб число оборотов не падало, он бросался рывками и дрейфовал по сырым утренним улицам Островного Города.

Что ж, говорил он себе, жизнь есть пробный рейс. На что спорим? Домашней работой, пилюлями и оргазмами он с вечерних сумерек потерял восемь фунтов. В забег зомби он не пускался со службы, где, со своим обычным атлетическим изяществом, выделился как летчик-истребитель.

Летал он на почти легендарном и зловещем брандере, авианосно-базирующемся «фантоме Ф4»^{210} – и ночные вылеты, и дневные, с тем же пронзительным фанатизмом, что пропадал от совсем небольшого старения и требовал подпитки пилюлями.

Какое-то время его не отпускали все летчицкие жупелы: ночные посадки на шкивающую палубу авианосца в яростном, груженном ракетами тридцативосьмитысячефунтовом летающем пианино, из всех чертовых сил надеясь, что на той почернелой палубе самолет отыщет один из четырех тормозных тросов и не даст ему кувырнуться в море через бак.

Головокружение: одной безоблачной ночью в Южно-Китайском море Проктор отрабатывал маневры при боковом ветре, бочки и быстрые наборы высоты, когда форсажная камера выжимает последнюю возможную тягу за «махом II»^{211}; и тут его мозг вдруг больше не уравновешивается и он не понимает, с какого конца верх; как-то ему удалось чисто по приборам сесть на авианосец, целя прямиком в маячок Френеля на корме корабля, зацепиться за четвертый трос и удержаться самую малость до ставосьмидесятиградусного обзора почерневшего Южно-Китайского моря. Он ощущал все вращенье своего мозга целиком; все физические восприятия, что были единственными его нравственными фактами, снова качнулись на место; и назавтра он принялся завинчивать их накрепко сонниками.

Довольно скоро летчики помоложе, кому начала не нравиться его застенчивая рука на рычаге, убедились, что старый падла все-таки цел и невредим; и с тех пор если он возвращался с боевого вылета с остатком горючего, то украдкой заходил за острова, взрывал джонки и топил посудины местных ударной волной и тем по-настоящему давал другим о себе знать.

Естественно, шкипер, наблюдавший за этим обаятельным Янки-Дудлом^{212} и предупрежденный насчет этого нового пижонства тем, что возрожденный Проктор впал в привычку выбирать при посадке свой тормозной трос – а это традиционный мужской финт летчиков-истребителей, – вызвал его на ковер и, похмыкивая, велел ему прекратить, поскольку косоглазые наверняка набьют свои джонки зенитным оборудованием и возьмутся пропалывать эти «фантомы» по четыре миллиона долларов штука.

Проктор сострил, что ему плевать, собьют они самолет или нет, главное – чтоб у него сиденье работало. Но старый шкипер ему напомнил, что чарли найдут тебя, даже если катапультируешься, и сделают из твоего языка «Графиню Мару»^{213}. Но Проктору все равно было плевать – вот плевать, и все тут! Он грохотал, бомбил, взрывал и убивал, и топил мелкие суденышки так же, как и прежде, вот только сейчас все это делал в перерывах между бомбометанием, когда ему полагалось быть на разведке.

В эту вот нескончаемую голубую даль Янки-Дудл Проктор и отправился, залетевши в такую высь, в какую только и мог улететь на частых хищеньях из старого ранца авиационного врача; по-прежнему дрочливый, как невесть что, он иногда цапал себя за промежность летного костюма посреди боя, хихикал, когда зенитки мягко покачивали его воздушное судно или гасили какой-нибудь «небесный ястреб»^{214} помельче, что всегда летали на боевые задания вместе с «фантомами» «Макдоннелла».

Порой, сверхзвуково налетая по-над деревьями, он мельком видел «миги», размещенные на взлетно-посадочных полосах в джунглях, некоторые – при подъеме в воздух. А однажды в боевом строю возникла ракета класса «земля-воздух», словно эмалированный древесный ствол, и Проктор намеренно дал ей себя выбрать и следовать за ним тысячу футов, пока не одурачил компьютерный мозг и ракета не пронеслась мимо цели. Вновь он хихикнул и цапнул себя пятерней за летный костюм, вообразив, как это ценное капиталовложение косоглазых предпринимает жалкую попытку убить солнце, которым Проктор подменил самого себя посредством безумного параболического маневра, от которого бледные металлические крылья «фантома» мягко приподнялись от силы бог знает скольких перегрузок; от такого даже старая ухмыльчивая рожа Янки-Дудла натянулась и стекла к жопе; от этого гладкие пышные изгибы Азии, ласкаемые его ударной волной, засорились невообразимой ажурной резьбой деревьев и деталей. Он набирал высоту, звуковые удары залпами раскатывались по всей местности, форсажные камеры тянули до предела и вынесли на пятидесяти тысячах футов в завитках, волютах, красивых спиралях пара.

От трех недель цапанья на его летном костюме осталось блестящее пятно.

Как близко все это теперь казалось. И вообще-то – портило ему езду; в спортивном автомобиле, христа-ради, с его дурацкими вялыми приборами, показывающими нелепое перемещение машины, привязанной к земле. Оказываясь на парковке для персонала, он весь исходил на мочу. У грузового пандуса стоял фургон фармацевтической компании, и Проктор, уже успокаиваясь, вообразил, как вгрызается в этот грузовик от носа до кормы. За первой дверью он заметил выводок жутковатых маленьких интернов – их выдавали тщательные стетоскопы, свисавшие из карманов. Проктор велел им разойтись, и они подчинились. Они знали, что Проктор может опорочить их на планерках. На запутанном жаргоне, которым изъяснялись в мире интернов, Проктор значился как «мудак». Только применительно к Проктору это было несправедливо – он был совершенно безвредно переплачиваемым хлыщом медицинской профессии.

– На стол.

Болэн повиновался. Он видел, что врач болтать не расположен. Да и он сам, вообще говоря, тоже. От бесконечных кошмаров о возможных вторжениях в его тело он стал слишком уж дерганым.

– Вы в каком смысле доктор?

– Я в смысле – на стол. Прямо сейчас. Поперек.

Вошла медсестра, и врач поднял взгляд. Болэн сел поперек операционного стола.

– На чем мы с этим парнем остановились? – спросил врач. Сестра поглядела в свой планшет.

– В шесть сегодня утром ему дали пентобарбитал натрия. Затем час назад – атропин и морфий. Я…

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач у Болэна.

– Нормально.

– Расслаблены и готовы к операции?

– Смутно.

Проктор оглядел его, подумал: парняга крутой, с легчайшим из возможных глянцем цивилизации: самое большее два года в какой-нибудь мельнице дипломов на деньги от продажи государственной земли.

– Я забыл, – продолжал врач, обращаясь к медсестре, – они у него наружные?

– Понемногу тех и других.

– Ах вот как. И тромбированные, нет?

– Я бы сказала, да.

Катя нечто вроде переносного автоклава с жуткими инструментами внутри, вошел чахлый человечек, кошмарный анестезиолог. Сквозь наркотики, что ему дали утром, Болэн ощущал, как в нем взбухает некий медленный ужас. Для Проктора же этот умелый маленький подонок – по фамилии Ривз – с волосами, расчесанными на пробор низко над левым ухом и тщательно распределенными по всей его лысой голове, представлял собой предмет интереса и восхищения. Проктор смотрел, как тот с неким восторгом выкладывает инструменты, и дожидался, пока рвение человечка в последний возможный миг не достигнет гребня, а затем сказал:

– Благодарю вас, Ривз. Думаю, пожалуй, я сам. – Ривз насупился и вышел из помещения. – Ссутультесь, мистер…

– Болэн. Вот так?

– Сильнее. Вот так.

После мимолетного торжества над Ривзом Проктор задумался. Он знал, что священную преграду не следует воспринимать походя; однако занимался он ими недостаточно часто, чтобы считать себя на самом деле опытным. Но какого черта. В предоперационном смысле этого парня подготовили хорошо; он просто подкрутит.

– Сестра, какую иглу для спинномозговой пункции нам принес Ривз?

– Номер двадцать два, доктор.

Проктор хмыкнул. Этот Ривз – истинный маньерист. Такая вот худосочная иголочка; но, может, теперь так и делают. Раньше-то игла была с ружейный ствол, и спинномозговая жидкость хлестала по спине шута горохового. Работа производилась быстро, но потом у пациента наступали памятные головные боли.

Проктор приступил. Нажал иглой на четвертый поясничный сухожильный промежуток, ввел ее поглубже в подпаутинное пространство и извлек два куб. см спинномозговой жидкости, которую смешал с сотней мг кристаллов новокаина в гипербарическом растворе, который и вколол обратно, веря, что жопа Болэна перестанет реагировать на внешний мир на добрых четыре часа.

Только для предосторожности – вообще-то предосторожность была Ривзова – он дал Болэну в руку пятьдесят мг сульфата эфедрина.

– Удерживайте его ровно в сидячем положении, – сказал Проктор и вышел к питьевому фонтанчику, где заглотил еще один сонник, на сей раз – весь в соринках из кармана. Печально вгляделся в пространство перед собой и подумал: Я был любимчиком флота.

Болэна прокатили мимо, по пути в операционную. Он принялся озирать всю свою жизнь. На память мало что пришло. Он мог вернуться – лежа онемело, жертва стыренной спинномозговой жидкости – недели на две хоть с какой-то плотностью; затем – только вспышками. Типа: школа-пансион, субботнее утро, в призрачном классе для занятий неудовлетворительных учеников; Болэн и еще три олуха под присмотром, как мясо, дежурного наставника, в чистом Весеннем свете, в молчанье. В одном окне класса полосатые мальчики-атлеты бесшумно раскачиваются, проносясь мимо в отработке ударов; трудные мячи им подает машинка из оцинкованной загрузочной воронки, а дорожки между базами по-прежнему в грязи. Болэн прикрывает ладонью глаза в очевидном сосредоточении, временами задремывает, временами из-под учебника по Истории США высовывает журнал: «Оружие и боеприпасы»^{215}. В уме у себя он держит на изгибе руки финскую винтовку «сако»^{216}, сидит на хребте в Канадских Скалистых горах, что поблескивают слюдой, и двести лет ждет Большерогого Барана. В нескольких ярдах выше по лощине что-то движется: дежурный наставник засек «Оружие и боеприпасы». Сердце Болэна вихрится в груди и теряет сцепление.

– Мисс? – спрашивает Болэн.

– Сэр?

– Я себя чувствую мертвым египтянином. Вы с Проктором вознамерились вытащить мозг у меня из носа.

– Нет, сэр!

– У меня такое чувство, что жизнь мне выдала прямиком в сопатку. Понимаете, я – последний бизон. И умираю от открытого пневмоторакса. Вы не могли бы что-нибудь сделать в таком случае, как у меня? Соорудить какой-нибудь окончательный экстаз?

– На ум ничего не приходит, сэр.

– Мисс, если у меня клюв сам раскроется и, пока доктор Проктор орудует ножом, послышатся крики, это будет, с вашей точки зрения, конец? То есть вы вашего покорного спишете со счетов? Как другая списала?

– Может, са-амую малость.

– В иных обстоятельствах я стал бы для вас обычным героем. Но, возможно, ваша жизнь и без того не обременена. Есть ли в ней некий кто-то?

Широким шагом вошел Проктор.

– Приступим. – Болэн затянул беспомощную сфинктерную панихиду. Он был в ужасе. Комнату наполняла странная и пугающая машинерия, какой позавидовало бы сколько угодно пиратов, чьи имена на слуху у каждого.

– Больно будет? – поинтересовался Болэн.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Но наверняка же это слово отзывается хоть мельчайшим колокольчиком в вашей медицинской башке с карийоном. – Болэн тут же пожалел о своих словах. Ему не хотелось восстанавливать против себя Проктора.

– Похоже на то, – сказал врач медсестре, – что медикаментозная обработка взяла нашего друга штурмом.

Проктор взглянул вниз со своего конца операционного стола. Болэн у него лежал на спине, в позе для камнесечения; с такой Проктору было не слишком удобно работать; но лишь ее станет рассматривать любой серьезный проктолог со спинномозговой анестезией посредством гипербарических растворов, кои Ривз полагал столь неотразимыми. Ривз! Вот же изможденный маленький филистер!

Со своей точки зрения, Проктор с крохотным, чуть ли не атавистическим ужасом наблюдал кольцо тромбированных почечуев. И теперь стоял вопрос демонстрации внутренних осложнений так, чтобы их можно было удалить без дальнейшей вошкоты.

Проктор беспомощно подумал о том, как мог бы стать крупным, чистым авиатором, а не пялиться в выхлоп какого-то умника.

Он ввел указательный палец поглубже в анус Болэна, несколько раз извлек и снова ввел без, по его сужденью, достаточной экструзии внутреннего геморроя. Поддавшись мгновенному нетерпению и чуть ли не из неприязни, он набил анус Болэна комками сухой марли, которые затем и выволок, медленно таща с нею и почечуи. Теперь ему предстояло вычистить совершенно зверскую небольшую помойку. Весь обод ануса был в гроздьях бесспорно патологических экструзий. Проктор вяло рассмеялся.

С некоторой досадой он растянул Болэну сфинктер до анальной апертуры в два сантиметра и затем, расчистив себе побольше рабочего места, довольно рьяно нацелился на – и добился их – три сантиметра, не порвав ни малюсенького кусочка сфинктерной мышцы. Быстро пристегнул четыре пары хирургических щипцов по местам, чтобы участок остался оголен. На лице его проступила улыбка – он вспомнил свои азиатские дни.

Все звуки и движения вокруг Болэна были проникнуты самой зловещей нехваткой обычной действительности. По полю его зрения проплывал инвентарь, весьма напоминающий те орудия, какими мы едим; однако отчего-то с ними что-то было не так. У них имелись кривые рукоятки, или на том, что ты считал ложками, обнаруживались люки, или, когда они друг с другом соприкасались, – звенели с неземной ясностью. А окружали всю эту жесткую, хоть и невыносимую, точность вооружения различные вялые мешки, обвислые неопреновые трубки, чашки густых ворванных гелей, ворсистые неорганические губки расцветок космического века и лицо медсестры в маске, лишенное макияжа, а все волосы сдернуты назад утилитарной суровостью.