Текст книги "Хейтер из рода Стужевых. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Тимур Машуков

Соавторы: Зигмунд Крафт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Он хмыкнул, удовлетворённый. Потом его взгляд стал чуть более пристальным.

– Интересный вопрос, просто из любопытства: планируешь ли продолжить выступать в Туле? В их… закрытых клубах? У меня там, признаться, глаз нет.

Я покачал головой. Уже размышлял о подобном, но сейчас я на голову выше местных бойцов, а входить в высшую лигу не собирался. Мне незачем привлекать к себе внимание, тем более в родном городе. Там меня вполне могли узнать.

– Нет. Будут другие дела. И… – я сделал паузу, – я уже перерос тот уровень. Там более низкоуровневые маги, да и бьются за деньги и славу. Мне нужно кое-что другое.

Макс поднял бровь. Ему, знатоку всех градаций силы и статуса, это было интересно. Да и наверняка голову уже давно сломал, чем же меня заинтересовать и как подсадить на зависимость – ничего не вышло по итогу. Хоть он и старался, не спорю. Выходка с артефактом была особенно изящной. Будь у меня немного меньше силы воли и тяги к самостоятельности – продался бы с потрохами. Артефакты слишком уж мощная вещь.

– Перерос? Значит, ранг уже не тот, что был, – полуутвердительно сказал он, пристально смотря на меня. Даже небольшую паузу сделал. – Уверен, у тебя было не меньше второй звезды, а ещё – ты поборол Рожинова Валентина. Конечно, там были задействованы артефакты, и мне доподлинно неизвестны способности каждого. Даже твоего, я ведь не огневик, – он опять ненадолго притих, сверля меня взглядом. – И всё же у меня была информация о том, что Валентин близок к третьей звезде. Ну так как? Быть может, тебе уже удалось коснуться третьей? Или даже преодолеть этот порог?

Опять тишина и пристальный взор, но я лишь загадочно улыбался.

– Честно, не удивлюсь, ведь ты необычный человек. Ну так что, поделишься с другом?

Вот ведь хитрый, надеется, что поведусь на лесть и решу похвастаться? Пусть мечтает.

Я молчал, снова поднеся бокал к губам. Этот вопрос висел в воздухе между нами всю встречу. Вот пусть там и останется, по-прежнему им неразгаданным.

– Ранг мага – как хорошее вино, Макс. О нём не кричат. Его предлагают узнать на вкус только тем, кому действительно стоит. А официально… Всё станет известно после выпуска. Не раньше.

Он рассмеялся – низко, искренне. Ему явно понравился этот ответ. Скрытность, намёк на силу, которая не нуждается в афишировании.

– Ладно, храни свои секреты. В принципе, подобного ответа я от тебя и ожидал. Главное – не забывай старых друзей. Навещай иногда. Я подготовлю целое представление на такой случай, на котором можно будет неплохо подзаработать.

– Хорошая идея, – задумался я. – Только вряд ли выйдет отрываться от дел чаще, чем раз в месяц.

– Я понимаю – взрослая жизнь, – растянул он слова. – У меня тоже новый статус и обязанности.

– Не прибедняйся, – улыбался я. – Более чем уверен, твои дела не то, что не пошли на спад, скорее покатились в гору, как заведённые.

Мы ещё какое-то время болтали о всём и ни о чём. Наконец, допили коньяк и встали. Рукопожатие было твёрдым, продолжительным, полным невысказанных договорённостей и обещаний на будущее.

– Удачи в Туле, Алексей. Не давай отцу сломать тот самый стержень, за который он тебя ценит.

– Удачи с делами, Максимилиан. Уверен, твой род расцветёт ещё больше с таким новым главой.

Я вышел на улицу, сунув конверт во внутренний карман. Это прощание не было окончательным, лишь пауза. Мы оба это понимали. Слишком много он в меня вложил средств, чтобы просто так отпустить. Да и мне деньги не лишние, а с ним всегда прибыльно работать. Когда деньги вообще бывали лишними?

Глава 23

Зал Дворянской коллегии Тамбовской губернии пах сыростью, пылью и старым паркетом. Высокие потолки, потемневшие от времени портреты каких-то важных сановников в париках. Были и поновее, современные. Еще солидные дубовые скамьи – всё это говорило о традициях, хранящихся веками, но также и о том, что традиции эти давно превратились в бюрократическую рутину. Слишком зал казался каким-то невзрачным, потрёпанным, пришедшим в упадок, но при этом было заметно, что когда-то тут всё блистало.

Те же накладки на лепнине из меди потемнели, неужели сложно почистить? Или новые сделать? Они даже не все на местах были. На огромной люстре – паутина! Занавески дорогие, плотные, но от времени и солнца местами выцвели.

Регистратор, тощий мужчина неопределённого возраста, в потёртом сюртуке – таком удлинённом пиджаке с полами странной формы. Его лицо выражало вечную усталость и лёгкое презрение ко всему живому. На голове явно был парик, так как волосы были, скорее, похожи на шапку. Он, стоя за кафедрой, монотонно бубнил текст из бумажки, которая лежала на страницах толстого, открытого посередине фолианта.

Это было поставлено на поток. Мы ждали какое-то время, и за нами ещё в коридоре остались люди. Самая обыденная процедура, по какой-то нелепой причине проводившаяся вроде как торжественно.

Но для нас, собравшихся в этом полупустом зале, это было не так.

Я стоял, выпрямив спину, в простом, но отличного кроя синем костюме. Тот самый цвет, что так шёл к моему образу. Напротив меня – Вася. Не Василий Снежнов. Почти уже – Льдистов. Он был бледен от волнения, его обычно оживлённые руки были опущены строго по швам. Оделся он сегодня в свой единственный чёрный классический костюм.

По левую руку от меня, как скала, стоял Аркадий Петрович. Он был в своём парадном мундире с потускневшими от времени нашивками и медалями, и его суровое лицо было непривычно серьёзно, почти торжественно. По правую – Максимилиан Водянов. Безупречный, как всегда, с лёгкой, одобрительной полуулыбкой на губах. Его присутствие здесь было знаком высшего признания.

На одной из скамей в первом ряду сидела Ксения. Не свидетель, а гость. Она наблюдала за происходящим с мягкой, чуть грустной улыбкой, держа в руках небольшую коробку – подарок, как я догадывался.

– … и присягаю на верность, – голос регистратора стал чуть громче, выводя Василия из оцепенения, – роду Стужевых и господину своему в лице этого рода, Алексею Платоновичу Стужеву, клянусь хранить его интересы, служить ему мечом и советом, не щадя живота своего, в горе и в радости, до скончания дней своих. Так ли клянёшься?

Вася сделал глубокий вдох. Его голос, сначала дрогнувший, набрал силу и прозвучал на удивление твёрдо, заполнив зал, в котором даже эхо казалось сонным.

– Так клянусь. Мечом и советом. До скончания дней.

Он опустился на одно колено, склонив голову. Церемония требовала, чтобы вассал целовал руку сюзерена, но мы оба – по молчаливому согласию – опустили этот архаичный штрих. Вместо этого я положил ладонь ему на плечо. В душном помещении ткань его одежды ощущалась приятно прохладной.

– Принимаю твою клятву, – сказал я ясно, и мои слова в этот миг звучали куда весомее, чем заученные речи регистратора. – И обязуюсь быть твоим щитом и опорой.

Регистратор, не глядя на нас, что-то записал в книгу, потом взял со стола другой документ – красивый лист с гербовыми печатями.

– На основании принесённой присяги и удовлетворения ходатайства, вносится изменение в реестр. Отныне и впредь, – он кашлянул, – Василий… э-э… принимает родовую фамилию Льдистов. Утверждается. Прошу расписаться участников и свидетелей.

В напряжённом молчании каждый подошёл к трибуне и выполнил требуемое, на двух экземплярах. Наконец, регистратор протянул документ сначала мне, потом Васе. Тот взял его дрожащими пальцами, смотря на красиво выведенную новую фамилию, будто не веря глазам. Льдистов. Дворянин. Официальный титул. Первый в своём роду.

– Поздравляю, – тихо сказал Макс, и в его голосе прозвучало неподдельное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

– Молодец, пацан, – хрипло выдохнул Аркадий Петрович, и его ладонь, тяжелая, как плита, легла на другое плечо Василия, едва не пригнув его к полу.

Ксения подошла и вручила Васе коробку. Внутри, на чёрном бархате, лежала стальная заколка для галстука в виде скрещённых мечей – простой, но изящный знак его нового статуса.

– Чтобы не терял форму, теперь ты – дворянин, – улыбнулась она. – Самый что ни на есть настоящий. У того сюзерена, которого уважаешь. Это великая честь и ответственность.

Регистратор громко захлопнул книгу, давая понять, что время церемонии истекло.

– Всё. Все данные будут внесены сегодня до шести. Следующий, – он бросил взгляд на часы, явно торопясь на обед.

Контраст был разительным. Для него это был конец рабочего эпизода. Для нас – начало новой главы.

Мы вышли из душного полумрака коллегии на залитые солнцем ступени, на приятный летний ветерок.

Вася – теперь уже Льдистов – остановился, зажмурился и подставил лицо солнцу, всё ещё сжимая в руках тот самый документ.

– Всё, – выдохнул он. – Всё, Алексей. Теперь официально. Я твой слуга.

– Не мой, и не слуга, – поправил я, глядя, как Холодов и Макс о чём-то говорят в стороне, а Ксения спускается по ступеням. – Ты – свой. С фамилией, честью и будущим. А я… Я просто твой сюзерен и друг. Первый, кому ты должен доказать, что фамилия эта будет звучать громко. По сути, это как клятва вечной дружбы. Надеюсь, так оно и будет.

Он обернулся ко мне, и в его глазах, помимо безграничной преданности, которую я видел и раньше, теперь горел новый огонь – ответственности и достоинства. Формальная, конвейерная церемония сделала своё дело. Она превратила чувство в факт. Дружбу – в союз. А простого Васю – в Василия Льдистова. И это, несмотря на пыль архивов и скучающего регистратора, было по-настоящему важно.

* * *

Утро в козловском поместье было суматошным. Воздух вибрировал от кутерьмы, которую создали слуги, собравшиеся в этот день всем составом.

Мы ждали, когда к воротам подъедет Плетнёв, чтобы отвезти нас на железнодорожный вокзал. Я смотрел на подъезд, стоя на крыльце и скрестив руки на груди. Чувствуя, как в груди что-то тяжело и неохотно переворачивается. Я не хотел уезжать, хоть последние два месяца и выдались совсем непростыми из-за зверских тренировок моих наставников.

Мы с Димой Фроловым сдружились, если это можно так назвать. В гости друг к другу не ходили, о личном не общались, но на полигоне смогли найти общий язык и стать командой. К нам присоединялись другие парни, но их редко хватало больше, чем на пять занятий, обычно после первого же сливались.

Это был необычный и важный опыт. Не только командная работа, пришлось научиться доверять кому-то, подставлять спину. И при этом работать эффективно. Так же сами тренировки дали мне понимание тактики и стратегии, которые нельзя просто выучить из учебника.

Я уезжал в Тамбов, а Дима через месяц подпишет контракт с военным министерством по делам Разломов. Хотелось бы верить, что с ним всё будет хорошо. Связи с той стороной нет, он сможет появляться в сети только во время отпусков и отгулов. И, возможно, по внутрислужебным поручениям, но это вряд ли. В любом случае, я не имел понятия, о чём с ним тогда говорить. Какая-то стена между нами оставалась, непреодоленный барьер. Как ни крути, он простолюдин, а я аристократ.

На крыльцо высыпали все слуги. Не по приказу – они вышли сами.

Первой подошла Марфа. Её пальцы белели на крахмальном фартуке, а глаза искали мои с той самой, глупой и опасной надеждой. Она говорила тихо, пользуясь шумом разговоров остальных.

– Алексей Платонович, – голос её дрогнул. – Возьмите меня с собой. В Тулу. Я буду служить вам, как никто другой. Вы же знаете…

Я знал. И в этом знании была вся проблема. Влюблённая служанка – это как заточенный нож. Можешь положить его в ножны и носить с собой, зная, что он всегда под рукой и предан только тебе. Но одно неловкое движение, капля ревности или обиды – и этот же нож легко войдёт тебе в спину. Преданность, замешанная на чувствах, – слишком ненадёжный фундамент.

– Нет, Марфа, – сказал я, и мои слова прозвучали мягче, чем я чувствовал. – Твоё место здесь. Поместье нужно оберегать. Я рассчитываю на твой разум и твои руки здесь.

Надежда в её глазах погасла, словно я задул свечу. Осталась лишь сжатая обида и боль. Она кивнула, не в силах говорить, и отвернулась.

Следующей была Фёкла. Доброе, вечно раскрасневшееся от плиты лицо, глаза на мокром месте.

– Господин наш, кормилец… Как же мы-то без вас? – она протянула свёрток, туго стянутый чистым полотенцем и перевязанный бечёвкой. От него шёл дивный, согревающий душу запах – сдоба, малина, домашнее тепло. – Возьмите. Ваш пирог. Любимый. Чтобы не скучали по домашней стряпне в дороге.

Я взял свёрток. Он был тяжёлым и по-настоящему тёплым, будто она только что вынула его из печи. Что-то дрогнуло у меня внутри, какая-то старая, детская струна. Словно это был не подарок служанки, а лепёшка в дорогу от матери, которой у Алексея не было последние годы. Хоть наши личности и не стали едины, память воспринималась как своя собственная.

Конечно, я разграничивал свои и чужие воспоминания, чётко осознавая, кто я и как появился в этом мире. Но тоска по родительской любви была знакома и мне. У Алексея погибла мать, а отец всегда был холоден по отношению к нему. Я не знал своего отца, так как он умер, пока я был совсем малышом. А мама много работала, она не могла давать мне достаточно тепла. Так что наши чувства были едины по этому поводу. К тому же, я скучал по маме, которая осталась где-то там на Земле, в ином мире.

– Спасибо, Фёкла. Искренне. Я этого не забуду.

Я протянул свободную руку и приобнял её за плечо, в ответ получил более ощутимые объятия. Хоть мы и не общались особо с этой женщиной, я любил её стряпню, чего никогда не скрывал. Видимо, в этом мире благодарность господ – редкость, потому её это трогало. Ну а я… Я всё ещё оставался внутри простым парнем, который вырос вне сословного общества.

Садовник Архип, молчаливый, как его любимые цветы, уже водрузил чемоданы в багажник подъехавшей чёрной машины. Мы с ним за год едва обменялись парой фраз. Он лишь кивнул мне.

Аркадий Петрович, стоявший рядом, выдвинулся вперёд. В его руках были конверты, которые он должен был оставить Акулине. Но раз все в сборе, он, видимо, решил сделать это открыто.

– Спасибо за службу, – пробасил он, и его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал почти по-отечески. – Год прошёл спокойно. Господин Алексей велел лично вас отблагодарить.

Он стал вручать конверты. И тут пошло то, чего я не видел никогда в Туле. Искренняя, немудрёная радость. Горничная Марфа ахнула, прижав конверт к груди, как и её сестра Евдокия. Я, кстати, так и не понял, родные они или двоюродные. Фёкла всё же пустила слезу. Сторож Потап, всё ещё каким-то чудом живой, что-то пробормотал, низко кланяясь. Холодов тут же схватил его, выпрямляя. Куда этому древнему старцу кланяться! Перетрудится ещё, переволнуется.

Вспомнилось, как он меня встретил бранью тёмным вечером, грозясь пустить в ход ружьё. Улыбка сама расползлась на лице. Как же давно это было!

И тут окно машины опустилось. Показалось довольное лицо Плетнёва.

– Заканчивайте. А то опоздаем!

Всё. Момент растаял. Аркадий Петрович хлопнул меня по плечу и направился к машине. Я обвёл взглядом крыльцо в последний раз: обиженный профиль Марфы, доброе, заплаканное лицо Фёклы, смущённо улыбающиеся слуг. Это был мой дом. Дом матери Алексея. Настоящий, простой и тёплый, как малиновый пирог в руках. Я его оставлял, будто отрывая частичку от себя.

Я сел на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезав меня от этого мира. Машина тронулась, мягко заскользив по асфальту.

В окно я видел, как они всё стоят у ворот и машут. А потом мы повернули за угол. Я откинулся на кожаную спинку, прижимая к себе тёплый свёрток. Его тепло было последним, что связывало меня с этим домом. Впереди ждал другой – огромный, холодный и полный чужих, надменных глаз. Одна глава закончилась. Начиналась новая.

* * *

Перрон был полон народа – уезжающих и провожающих. Суета, гул голосов – обычная жизнь вокзала, которая казалась сейчас чужеродной и назойливой. Посреди этого потока, на старой деревянной скамье у колонны, мы нашли Васю с его бабушкой.

Я не впервые видел эту женщину. Как-то заскочил за ним в небольшую однокомнатную квартиру. Валя Климовна только пришла из магазина вслед за нами, но так переволновалась, что и слова сказать не могла. Я тогда поспешил уйти, чтобы не смущать старушку. А на церемонию присяги она не пришла, так как давление поднялось от волнения.

Я мало общался с простолюдинами, но имена у них забавные для моего слуха. Но таков закон местный – нельзя брать аристократическое имя, если ты сам не аристократ или не дворянин.

Сейчас бабушка казалась совсем маленькой, ссохшейся, словно осенний лист, закутанная в поношенный, но чистый платок. Она была бережливой, всё откладывала любимому и единственному внуку. Собственно, так и насобирала огромную сумму, которой можно было оплатить год обучения в академии.

Её рука, тёмная и вся в прожилках, как корень дерева, крепко держала Васину ладонь. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

Вася сидел рядом, прямой и неестественно напряжённый, но его глаза лихорадочно бегали по перрону, выискивая нас.

Когда мы подошли, Вася подскочил со скамьи. Он больше не Снежнов и не Кузнецов, фамилию ему взяли Льдистов. Нужно было выбирать такую, какой не существовало в реестре дворян, так что пришлось поломать голову. Но в итоге получилось неплохо.

– Алексей! Аркадий Петрович! – его голос прозвучал немного испуганно. – Антон Александрович…

Последнему он даже поклонился. Всё же начальник городской полиции. На тренировки Плетнёв его не брал – куда, если он первой звезды? Обычный стандартный уровень силы для первокурсника. Не каждый дворянин мог похвастаться таким, а вот аристократ – да.

– Не стоит, – тихо рассмеялся Антон Александрович и похлопал его по плечу.

Всё же хороший он мужик, этот Плетнёв.

Вася старался улыбаться, но улыбка получалась кривой, натянутой. Похоже, он очень нервничал.

Его бабушка медленно подняла голову. Её глаза, мутные от возраста, с трудом сфокусировались на нас. Она не стала вставать, лишь кивнула, и её губы беззвучно шевельнулись.

Плетнёв коротко бросил:

– Время есть. Десять минут.

Аркадий Петрович подошёл к старухе, наклонился и сказал что-то тихое. Она взяла его огромную руку в свои две ладошки и просто держала, без слов, кивая. Наверное, он ее успокаивал.

– Ну что, готов к новой жизни? – сказал я Васе, хлопая его по плечу. Под рукой чувствовалось напряжение всех его мышц.

– Не-а, – он бодро тряхнул головой, но взгляд его снова метнулся к бабушке. – Обустроимся – сразу напишу ей. И… Твой отец… Он же не…

– Да какая разница? – простодушно пожал я плечами. – Даже если бы он был против, ничего сделать не смог бы. У меня достаточно денег, чтобы обеспечить жилищные условия своему вассалу. Но отец не против, ты будешь жить с нами первое время и иметь довольствие. Не переживай, всё будет хорошо.

Я воспользовался юридической лазейкой. По сути, принеся вассальную клятву мне, Вася принёс её не лично мне, а роду Стужевых. Это произошло потому, что я являлся официальным представителем своего рода. Для наследников первой линии не нужна разрешающая бумага от главы рода. Даже если бы я ничего не сообщал отцу, ему бы всё равно пришло официальное уведомление.

Что думал отец по поводу моей такой самовольности – я не знал. Потому что он просто молчал. Это вообще было в его репертуаре, как я заметил. Всё взаимодействие шло через Холодова, но и тот признавался, что Платон не отдавал приказов. Так что я полагал, что он одобрил. По крайней мере, поступила информация, что Васе подготовили комнату. И что билет для него оплачен.

По местным негласным правилам слуга не может ехать с господином в одном купе, так что билеты у нас на руках были в два разных. Солидность диктовала свои правила.

Но я уже жирно намекнул, что все проведут время в моём купе. Глупая трата денег, конечно, но не из моего кармана, так что всё равно.

Вася закивал, не сказав больше ни слова. Только бросал тоскливые взгляды на старушку.

Вдалеке послышался гудок и нарастающий гул. Наш поезд. Леденящая решимость охватила всех. Аркадий Петрович осторожно высвободил свою руку из ладоней старухи.

– Береги себя, бабуль, – прошептал Вася, наклоняясь к ней, и голос его внезапно сорвался.

– Езжай, езжай уже, голубчик, – она замотала головой.

Мы с Аркадием Петровичем пожали руку Плетнёву и поднялись в вагон, начав предъявлять билеты проводнику. Через открытую дверь было видно всё.

И тут старушка не выдержала. Послышалось тихое, горловое всхлипывание, которое перешло в беззвучные, но отчаянные рыдания. Её худые плечи затряслись. Она не кричала, не звала внука назад – просто плакала, закрыв лицо своими корявыми ладонями, вся сгорбившись на скамье, такая маленькая и беспомощная против огромного стального поезда и чужой воли.

Вася, бледный, сел рядом, обнял её за плечи, что-то говорил, гладил по спине.

– Ба, ба, не надо… всё хорошо…

Она отняла руки от лица, мокрого и сморщенного, и махнула в нашу сторону, будто отгоняя нас.

– Не обращайте внимания… на старую дуру… Езжайте… Езжай уже, внучек. Будь счастлив.

– Я тебя заберу! – выдохнул Вася, и в его голосе прозвучала клятва. – Честное слово! Как встану на ноги в Туле – сразу за тобой!

– Время! – недовольно крикнул проводник, так как Васин билет ему уже давно подал Холодов.

Льдистов запрыгнул на подножку и оказался в тамбуре, проводник скользнул взглядом по его открытой странице паспорта и кивнул. Потом вытянул флажок.

Что было дальше, мы уже не видели, так как направились в сторону своих купе. Поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд.

Мои вещи дворяне занесли в купе, потом отправились в своё соседнее. Но вскоре Вася вернулся и сел напротив, с тоской смотря в окно. У него на душе было пасмурно, да и у меня, собственно, тоже.

Я знал, что в Туле меня ждёт гроза. Встреча с холодным отцом и игры в кошки-мышки с мачехами. Мария эти летние месяцы не писала мне и не отвечала на сообщения, как и не брала трубку. Это настораживало. Что-то мне подсказывало, что её снова обработала мать, Елизавета.

Мы оба покидали родной и такой близкий дом. А в случае Васи всё даже сложнее.

Молча, не глядя на друга, я развернул свёрток Фёклы. Сладкий запах малины и сдобного теста заполнил купе. Я взял большой, уже отрезанный, кусок, всё ещё тёплый, и протянул Васе. Он смотрел в пустоту за окном, не видя мелькающих столбов. Не сразу, почти машинально, он принял пирог. Сжал его в руке, потом медленно поднёс ко рту и откусил.

В этот момент вернулся Аркадий Петрович с двумя стаканами дымящегося чая в подстаканниках. Поставил перед нами, тяжело вздохнул и уселся на полку. Голову так же повернул к окну и, скрестив руки на груди, задумался.

Мы ехали молча. Только слегка дребезжали ложки в наших стаканах с чаем, да за окном начинался осенний дождь. Малиновый пирог был для меня якорем тёплых воспоминаний. Но что-то я совсем расклеился. Нужно было готовиться морально и не показать слабости при возвращении в «родовое гнездо».