Текст книги "Хейтер из рода Стужевых. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Тимур Машуков

Соавторы: Зигмунд Крафт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Тату-студия выглядела совсем не так, как я её себе представлял. Просторное белое помещение напоминало операционную, а мастер – хирурга. Здесь пахло спиртом и елью – типичный антисептик.

Я находился в удобном кресле, чем-то напоминающее стоматологическое. Здесь даже была лампа, но ее свет падал не сверху, а сбоку, на правую руку. Моя конечность с яркой чёрной татуировкой покоилась на специальной подставке, её Алексей Митрофанович и рассматривал под лупой.

Моей татуировкой сейчас занимался дворянин, лет сорока на вид, на висках начали появляться седые волосы. Строгий, жилистый мужчина в белом халате, совсем не похожий на бородатого неформала, каких я видел в прошлой жизни.

Собственно, это был наш пятый мастер. Последний в городе Тамбов, в Козлове вообще один-единственный специалист такого профиля проживал. И все как заведённые повторяли, что мои татуировки самые обычные, что в них нет ни грамма магии.

Все эти специалисты по тату являлись, максимум, мастерами по магическому рангу, а Плетнёв и Яровой – магистры. Но Антон Александрович ничего не мог сказать о татуировках, он в этом не разбирался, да и сам таких не имел. Во мне он видел некую аномалию, но была ли она вызвана этим рисунком – сказать не мог. Но и эти мастера, видимо, тоже. Слишком низкий у них ранг, как и чувствительность к подобным вещам.

Алексей Митрофанович отстранился и отложил лупу в сторону. Он вздохнул и хмуро посмотрел на меня, потом на Аркадия Петровича, стоявшего рядом со мной, по другую сторону кресла. Взгляд Холодова был тяжелым и напряженным.

– Ваш вердикт? – не выдержал Холодов, его голос прозвучал с явным укором. Полагаю, он, как и я, уже знал, что ответит мужчина.

– Обычная работа, – тот пожал плечами. Его голос был бесцветным и немного уставшим. – Не ахти какая мастерская, контуры местами поплывшие, краска самая простая, синтетика. Никакой терилианской охры, которая используется в более элитном сегменте. Обыкновенная халтура для простолюдинов.

– Нам говорили, что там есть магия, – настаивал Аркадий Петрович, его тон не допускал возражений. – Скрытая. Сбитый контур, нарушенный поток.

Алексей Митрофанович посмотрел на него, как на маленького.

– Послушайте, я тридцать лет в профессии. Если бы тут была хоть капля настоящей активирующей краски, я бы это почувствовал. Она по-другому ложится, по-другому старится. Здесь, – он ткнул пальцем в мой узор, – ничего нет. Обычная татуха, которую только простолюдины могут позволить себе набить из-за дешевизны материала.

Я видел, как скулы Аркадия Петровича напряглись. Он не мог поверить, что тот человек, Яровой, ошибся. Да и я, признаться, тоже. Хоть и не ощущал абсолютно никакой магической связи с татуировками.

– Быть такого не может, – упрямо повторил он. – Проверь еще раз.

Татуировщик тяжело вздохнул, смерив нас обоих взглядом, полным жалости и раздражения к невеждам, которые лезут не в своё дело. Учат учёного.

– Ладно, ради успокоения, как говорится… Согласны пробы взять? Только это уже биопсия, не по цене татуировки выйдет.

– Согласны, – тут же ответил я, прежде чем Аркадий Петрович что-то сказал. Мне нужно было знать. Даже если это больно.

Алексей Митрофанович пожал плечами, словно говоря: «вам виднее», и достал из стерилизатора тонкий, похожий на скальпель инструмент с крошечным лезвием.

– Предупреждаю, анестезию не использую для чистоты. Мазью потом сами затянете. Потерпеть надо.

Я кивнул, сжав ручки кресла. Холодов сделал шаг вперед, его тень упала на меня, и в ней было что-то оберегающее.

Мастер приступил к делу с тем же безразличным профессионализмом. Быстро, точно, почти без крови, он срезал крошечный, с четверть ногтя мизинца, лоскуток кожи с узором. Резкая, жгучая боль на секунду затуманила сознание. Отвык я, однако, от подобного из-за своего дара.

Потом татуировщик проделал то же самое с левой рукой, а затем, по нашей просьбе, с двумя татуировками на голенях. Четыре маленьких, но очень ярких вспышки боли. Но так надо, мы должны знать наверняка.

Когда он закончил, сложив образцы в специальные пробирки, я дрожащей рукой достал из кармана тюбик с регенерационной мазью, которую всегда носил с собой. Жидкое серебро крема легло на ранки, и они с нестерпимым зудом начали стягиваться, оставляя после себя лишь розоватые, свежие пятна новой кожи. Если не приглядываться, то и не заметно, что части татуировки убрали.

Алексей Митрофанович наблюдал за этим с нескрываемым любопытством.

– Хорошее средство, дорогое. А татуировки – так, ерунда. Вам лучше бы свести их, сами понимаете, не солидно. А результаты анализов будут через неделю. Но не ждите чудес.

Мы вышли из студии, и вечерний воздух показался невероятно свежим после спиртовой атмосферы кабинета.

Аркадий Петрович молчал, глядя перед собой. Я знал, о чём он думал. Переживал, что кто-то намеренно нанёс мне этот узор, и неизвестно, для каких целей.

А я… Я будто чувствовал: всё обстоит действительно так. За этим что-то стоит. И я должен разгадать тайну моих татуировок. Зачем они нужны? В чём их смысл и предназначение? Могу ли я их осознанно использовать? Вот только… Где взять специалиста достаточного уровня, чтобы докопаться до правды? Как со всем этим разобраться? Одни вопросы, но пока никакого намёка на ответ.

* * *

Воздух пах ржавчиной, пылью и озоновой горечью магических разрядов. Мы находились в заброшенном промышленном цеху, арендованном Плетнёвым. Груды ржавого металла, бетонные колонны, полумрак, туман иллюзий. Жалкая имитация аномальной зоны Разлома, как выразился Антон Александрович, но в нашем случае и так сойдёт.

Цель – продержаться десять минут против группы «хищников». Три на три, всё «честно». Наши противники – маги-инструкторы во главе с Плетнёвым, в иллюзорных обличьях, вооруженные ударно-колющим магическим оружием. Уклонение, групповое взаимодействие, контроль территории, точные контратаки. Выигрышных условий для учеников нет – только выживание.

Вместе со мной в группе два курсанта военной академии, талантливые простолюдины, Дима и Слава. Каждому по двадцать три года. Оба крупнее меня, я на их фоне дрыщ.

Слава, прижавшись спиной к холодной металлической балке, хрипел:

– Это бред! Они нас убьют. На хрен эту практику, я не подписывался на смерть!

Он дрожал, как осиновый лист, и был напуган до дрожи в коленях.

Дима, стоявший рядом, яростно вытирал кровь с разбитой губы, его глаза метались в бессильной злобе.

– Твои бы речи, да им в уши, – хмыкнул он. – Но даже так, эти садисты же не остановятся. Смотри! – парень кивнул в туман, где мелькали три массивные шипастые тени.

Мои челюсти были сжаты так, что сводило скулы. Плетнёв и его «волки» тренировали нас. Или нет, не так. Они будто ломали нас, доводили до отчаяния. Двое из нашей первоначальной пятёрки сбежали после первого же занятия, когда «теневому волкодаву» показалось мало сломать руку – он протаранил парня в стену, имитируя удар когтистой лапой. Его вопли боли до сих пор стояли у меня в ушах, заставляя покрываться мурашками.

Я тоже считал это безумием. Но, в отличие от ярости Димки и животного страха Славы, моя злость была холодной и тихой. Мною давно усвоен урок, что есть слово «надо». Следующим летом меня ждали не люди с накинутой иллюзией, а настоящие монстры, которые не остановятся в последний момент и не наорут.

Мне повезло, что тренировки проходят в команде, иначе я летал бы тут грушей для битья. Никчёмный, ни на что не способный. Как бы оправдывался?

Мой дар всё ещё оставался моим слабым местом. Я очень, очень сильно надеялся, что не только людская злость питает мою силу. Потому что иначе… Да тогда мне конец! Даже не знаю, как буду извращаться в таком случае.

Парни бесились в бессильной злобе. Да, не я цель их эмоций, но они искренне, всепоглощающе ненавидели учителей и тренировки. Этого хватало с лихвой, чтобы по моему телу струилась халявная энергия.

Тренировки, кстати, проводились без артефактов, поскольку у моих компаньонов их банально нет и не предвидится. Это, честно говоря, усложняло мне жизнь. Потому что «Венец Феникса» имба. Я такие вещи могу с ним делать… Без него тело и мысли будто ватные.

– Концентрируйтесь, бездари! – проревел из тумана голос одного из «волкодавов». – В Разломе вас уже сожрали бы и высрали!

Тени рванулись в атаку.

Все смешалось. Я отпрыгнул от колонны, едва увернувшись от чудовищно быстрого броска «вепря» – Плетнёва. Но Славе повезло меньше. Теневая тварь с шипастым наручем рванула его по дуге. Удар пришелся по ребрам. Послышался мерзкий хруст. Курсант согнулся пополам с тихим стоном и рухнул.

– Слава! – завопил Дима, пытаясь кинуться на помощь, и тут же получил удар «лапой» по ноге. Его колено неестественно выгнулось, и он свалился с воплем боли.

Меня окружили. Две тени огромных то ли псов, то ли волков, и «вепрь». Я отступал, парируя удары наручей защищенными предплечьями. Но вся эта защита мало помогала, на самом-то деле. Потому что даже со своим обезболиванием я ощущал то, как напрягаются мышцы на грани возможностей, а кости готовы треснуть.

Мысли текли с ледяной четкостью, хоть и в разы хуже, чем с Венцом. Но я не поддавался панике, как мои временные соратники.

Их трое. Координация не идеальна. Не знаю, специально ли они так делают, может, имитируют поведение монстров. А может, сами люди ещё не сработались. Волкодавы перекрывали отход, Плетнёв-вепрь давил в лоб. Дима выбыл. Слава выбыл. Цель – продержаться. Сколько там осталось…

Шипастый наруч «вепря» пробил мою защиту и вонзился мне в бок. Неглубоко, но с жестокой точностью. Неприятное онемение пронзило часть тела. Я захрипел, отлетая к стене. Теплая кровь тут же растеклась по одежде. На дорогих костюмах можно было разориться, потому я опять стал покупать одноразовые тряпичные. Защиты ноль, но зато и не жалко.

– Ты уже мертв! – рявкнул надо мной Плетнёв, его голос глухо звучал из-за мерцающей морды вепря. – В реальности твои кишки уже наматывались бы на эти шипы!

В этот момент к нам подошел магистр-медик. Без слов он влил в меня, а затем в стонущих Диму и Славу, по глотку мерзкого, терпкого зелья. Эффект был мгновенным и противоестественным: плоть на боку зазудела и стянулась, будто на него наложили невидимые швы. Кость в колене Димы медик быстро вправил с болезненным вскриком пациента. Слава перестал хрипеть, как раненый зверь, отхаркивая кровь. В глазах парней перемешались боль, паника и унижение.

Мы стояли, трое выживших. Я сосредоточен, мои напарники тяжело дышат, адреналин в них ещё не выветрился до конца. «Хищники» отошли, с них спали иллюзии, обнажив потные, серьезные лица магов высшего класса. Никакого одобрения. Только холодная оценка.

– Думаете, перебор? – спокойно спросил Плетнёв, вытирая кровь с наруча. – В Разломе нет понятия «перебор». Там есть «сожрали» и «не сожрали». Вы даже близко не дотягиваете до «не сожрали». Вы – аппетитная, пахнущая страхом закуска.

Дима с ненавистью смотрел в пол. Слава дрожал. Я же внимал, пересиливая рвущиеся изнутри оправдания и упрёки. Потому что никак не мог понять, как в принципе можно на одной естественной магии пройти это испытание достойно.

– Завтра в шесть утра, – бросил один из «волкодавов», уже поворачиваясь к выходу. – Кто опоздает – считайте, что вас уже нет в живых.

Когда они ушли, в цехе воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием.

– Я больше не могу, – прошептал Слава, и в его голосе не было уже злости, только пустота. Он осел на пол и заскулил.

Да ёлки-палки, неужели ещё минус один⁈ Так дело не пойдёт.

– Вам ведь служба обязательна, – заметил я. – Хочешь, не хочешь, но надо терпеть и учиться. Чем лучше себя покажете, тем раньше накопите на артефакты. А это совсем иной уровень силы.

Меня пробрало от нахлынувшей энергии – это Дима с ненавистью зыркнул на меня, на их фоне слишком мелкого и щуплого. Они знали, что я аристократ, и поначалу думали покрасоваться, но всё вышло наоборот. В их кругу не было одарённых, и сейчас они постигали разницу умений первокурсника магической академии против пяти лет военной академии для простолюдинов-магов.

– Можешь ненавидеть меня сколько влезет, – хмыкнул я. – Но если хочешь выжить – терпи. Говорю тебе, артефакт может поднять ранг почти на единицу. Не звезду, – с нажимом сказал я. – Если он твоей стихии.

Оба парня неофиты второй звезды и очень гордились этим. Я же не стал говорить о своём ранге. Зачем? Чтобы они ощутили свою ущербность на моём фоне? Так и без того чувствуют каждой клеткой тела, на практике причём.

– Вот и поделился бы, – буркнул Дима. Слава продолжал сидеть на бетоном полу и причитать. – Раз богатый такой.

– У меня артефакты моей стихии, огня, – покачал я головой. – Вам они ничего не дадут, а Славке, так и навредить могут.

Тот был магом воды, а Дима – электричества. Честно, мне самому было жаль парней. Насколько же у них плохое образование… Потому что я уже видел второзвёздочных неофитов, как простолюдинов, так и дворян с аристократами в магической академии. Это небо и земля по сравнению с ними.

Спорить парни не собирались, что разумно с их стороны. Они были целеустремлёнными, особенно в этом плане Дима выделялся. Я даже задумывался, не стоит ли передать ему мою технику медитации, но что-то останавливало. Как запрет Холодова, так и осознание, что парень может сгореть заживо, если она ему не подойдёт. Тем более, его всё равно обучат во время службы, скорее всего. Нечего мне лезть поперёк естественного хода вещей.

И всё же, скорее всего, завтра нас будет только двое.

* * *

Алексей Митрофанович позвонил позже, чем через неделю. Мы сами смогли выбраться к нему только на следующий день. Рассказывать о результате он по телефону не хотел, чем только усилил нашу заинтересованность.

Сам мастер, встретивший нас, выглядел соответственно. Мужчина был более хмурым, чем обычно.

– Алексей, Аркадий, – кивнул он, его голос был ровным, без эмоций. – Проходите. Результаты готовы.

Мы последовали за ним к металлическому столу, где под яркой лампой лежали знакомые пробирки и несколько листов с результатами спектрального анализа – распечатки, отражающие сложные графики и молекулярные модели.

– Как я и предполагал, краска в основном – массовая синтетика, – он указал на три графика. – Ничего примечательного. Однако, – его палец переместился к четвёртому образцу, – здесь присутствуют микроскопические включения. «Огненный шпат». Слабый, почти бесполезный с точки зрения современной магической науки проводник маны.

Аркадий Петрович нахмурился.

– Только в одном образце из четырёх? То есть, другие – обычные татуировки?

– Нет, – мастер ответил быстро и уверенно. – Скорее, это случайность попадания. Есть у меня одна догадка. Позволите?

Он показал на то самое кресло, куда я тут же уселся. На этот раз Алексей Митрофанович использовал не лупу, а устройство, похожее на экшен-камеру. Он подключил её к компьютеру, который находился в углу помещения. Мы немного подождали в напряжённой тишине, а потом тату-мастер повернулся к нам и пригласил посмотреть на экран.

Там был крупным планом изображён кусочек моей татуировки. Потом сменилась цветовая палитра и я увидел словно бирюзовое напыление на красном фоне. Оно шло полоской там, где до этого была линия татуировки.

– Я провёл более глубокое сканирование татуировки в полном спектре, – вещал Алексей Митрофанович. – Присутствует скрытый слой. Просто инструмент при заборе попал точно в тот редкий участок, где был вкраплён пигмент со шпатом. В остальных местах его банально нет. Кто-то нанёс сначала базовый, проводящий контур. А сверху добавил этот грубый, маскирующий рисунок. В нём и теряется тот самый магический контур.

Мы с Холодовым молчали, переваривая увиденное и услышанное. Это была шокирующая информация. Мой наставник тяжело дышал, его взгляд прилип к экрану. Я ощутил от него нарастающую струйку гнева.

– Можно восстановить изначальный узор? Полностью? – спросил он, и в его голосе ощущался приказ, не требующий обсуждения.

Мастер, Алексей Митрофанович, немного помолчал сам, переведя взгляд на экран.

– Да. Это технически выполнимо. Нужно сделать серию высокоточных снимков в ультрафиолетовом и резонансном спектрах, чтобы выделить именно проводящий пигмент, и наложить их. Компьютер составит схему. Это будет чистая абстракция, лишённая художественной ценности маскировочного слоя. Только функциональный контур.

– Сделайте, – бросил я, прежде чем Аркадий Петрович успел открыть рот. Голос мой прозвучал чужим, ровным. – Сколько потребуется времени?

– К вечеру будет готово, – кивнул мастер и потушил экран. – Это будет просто схема. Без гарантий, что она что-либо означает. И без ответа на главный вопрос.

– Какой? – хрипло спросил Холодов.

– Тот, с каким вы пришли ко мне, – край его губ дёрнулся, а сам мужчина скрестил руки на груди. – Кто и, что более важно, зачем проделал такую сложную, изощрённую и совершенно непрактичную работу над ребёнком? Это не ритуал, не защита, не усиление. Это… карта? Или клеймо? Я без понятия. Я предоставлю вам рисунок. А интерпретировать его – уже ваша задача.

– Делайте, – повторил Холодов, и я вернулся в кресло.

Алексей Митрофанович просканировал все мои татуировки в напряжённой тишине. У меня в голове роилась куча вопросов, что бы это могло быть. Но факт оставался фактом – пока у нас нет ни единой зацепки.

Наконец, мы вышли из холодной, белой студии на тёплую улицу. Возбуждение не уходило – хотелось как можно скорее увидеть скрытый рисунок. Хоть я и понимал, что вряд ли мы там что-то поймём – опять потребуется искать специалиста. Но это был лишь один из небольших шагов к раскрытию этой тайны.

Глава 22

Воздух в зале суда был густым и спёртым, пропитанным запахом старого дерева, лака для пола и человеческого отчаяния. Ну и да, над всем этим довлела духота, кондиционера тут и близко не было.

Казалось, даже пылинки, кружащиеся в луче света от высокого окна, застыли в ожидании. Я сидел в первом ряду для участников дела и свидетелей, положив ногу на ногу, внешне совершенно спокойный. Но внутри все ликовало.

Судья, сухой и безразличный, как автомат, зачитывал приговор монотонным, лишенным всяких эмоций голосом. Цифры падали, как удары топора: «…двадцать лет лишения свободы в исправительной колонии особого режима на Северном Урале…»

В клетке для подсудимых стояла Таня Рожинова. Она была не бледной – она была пепельной. Казалось, жизнь покинула ее ещё до оглашения приговора. Её глаза, некогда такие живые, полные высокомерия и чувства превосходства, сейчас смотрели в пустоту перед собой. Бывшая графиня не видела и не слышала ничего. Она стала пустой скорлупой, и даже такой страшный приговор не вызвал в ней ни единой искры. И поделом.

Недалеко от неё, на скамье для родственников, рыдала ее мать. Женщина закрывала лицо платком, и ее плечи судорожно вздрагивали. Она не смотрела на дочь – не могла. Ее материнское сердце разрывалось на части, но даже эти слёзы не могли ничего изменить. Приговор был справедлив.

Уголком глаза я видел Виктора Огнева. Он сидел с невозмутимым видом успешного дельца с другого края зоны для потерпевших и их родственников, но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул. Сухим, деловым кивком. «Контракт выполнен», – говорил этот кивок. И я мысленно ответил ему тем же.

А вот его сын, Михаил, сидевший рядом, вел себя иначе. Он смотрел на Таню с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения.

Судья закончил читать. Молоток с глухим стуком ударил по дереву, ставя жирную точку в этом деле. Все было кончено.

– Поделом тебе, мразь! – вдруг выкрикнул Миша, не сумев сдержаться. Секретарь только объявил о завершении заседания, а судья направился на выход. – Испортила мне всю жизнь!

Таня и глазом не повела. Она была за гранью его жалких оскорблений. Младший Огнев, довольный своей «смелостью», испуганно скосил глаза на отца, ожидая подзатыльника или хотя бы окрика. Но Виктор лишь усмехнулся – коротко и цинично. Этой усмешки было достаточно, чтобы Миша обрёл уверенность, набрал в грудь воздуха, собираясь крикнуть что-то еще, но отец, не меняясь в лице, жестко бросил:

– Хватит.

И Миша мгновенно смолк, как щенок. Он успокоился, но в его глазах читалось странное торжество. Похоже, смещение с должности главного наследника благотворно повлияло на него и помогло наладить отношения с отцом. Я видел, как он менялся от первых заседаний к последнему, будто оживал.

Дальше мой взгляд упал на Глеба. Он сидел в другом конце зала, в наручниках, под конвоем полицейского. Его лицо было обезображено страхом. Всё заседание он украдкой смотрел на Виктора Огнева с немой мольбой, но быстро понял, что тому он не интересен. Отчаяние в его глазах сменилось тупой, животной надеждой, когда он посмотрел на меня. Мол, мы же свои, брат? Ты же поможешь?

Я встретил его взгляд. Без ненависти, без злорадства. Без чего бы то ни было, просто пустотой. Я сделал для него всё, что мог, когда вытащил из лап Водяновых и оберегал долгое время. Благодаря мне его включили в программу защиты свидетелей. Вряд ли это сильно ему поможет, так как запись об уголовке он получит в личное дело.

Глеб был для меня пустым местом. Он выполнил свою функцию и больше мне не интересен. Такая крыса, как он, даже слишком легко отделается, по сути. Если только Виктор Огнев всё же не решит поквитаться с уже обычным простолюдином.

Надежда в глазах Глеба погасла. Он опустил голову, окончательно сломленный. Наверняка догадывался, что теперь, по сути, остался один во всём этом мире. Полицейский грубо толкнул парня в плечо, и тот встал. Вывели его через ту же дверь, куда отправится и Таня.

Я никуда не спешил, ожидая, пока народ рассосётся. Сюда явилось много студентов, кто-то был мимолётным свидетелем, кто-то пострадавшим от некачественным стимуляторов. Но, по сути, все они пришли лишь поглазеть – не каждый день можно наблюдать, как уже бывший аристократ падает до уровня простолюдина и отправляется в тюрьму. Так что много обычных людей просто хотели насладиться эфемерным ощущением справедливости, защиты от произвола магов.

Наконец, я медленно поднялся с места и, не толкаясь в толпе, спокойно направился к выходу. Я не думал о торжестве справедливости, это сказки для отчаявшихся. Всё произошедшее – моя личная месть. Я мог бы просто слить данные напрямую Огневу. Он бы попытался сделать ей больно, но какой ценой? Обязательно бы пободался с её отцом, и не факт, что смог бы поквитаться так, чтобы удовлетворить ярость.

При моём варианте отец от Тани отказался, она лишилась семьи, титула, абсолютно всех привилегий, обрела дурную репутацию – прославилась на всю губернию. Единственное, что у неё осталось – мать. Но как долго она сможет помогать дочери? И сможет ли вообще?

По поводу Валентина я ничего не знал. Не видел его со дня дуэли. На судебных заседаниях он, как и отец, не появлялся. Отказался от сестры или нет – мне не ведомо. Но из-за статуса главного наследника вряд ли сможет открыто её поддерживать, даже если очень этого захочет.

Свежий воздух после душного зала суда казался нектаром. Я шёл по асфальту, засунув руки в карманы брюк, и впервые за долгое время чувствовал не просто удовлетворение, а чистую, ничем не омрачённую лёгкость. Дело было закрыто. Все мои дела в Тамбове завершились. Впереди был лишь путь домой, в Тулу.

– Алексей! Алексей Стужев? Подожди!

Голос, резкий и властный, прорезал уличный гул. Я не обернулся сразу, сделав еще пару шагов, наслаждаясь моментом. Потом медленно развернулся. И кому это я так понадобился?

Виктор Огнев догонял меня, его дорогой костюм смотрелся инородно среди толпы студентов в джинсах и футболках. Его лицо, обычно скрытое маской деловой холодности, сейчас выражало странную смесь усмешки и настороженности.

– Иду не спеша, Виктор Петрович, – сказал я, останавливаясь. – Что-то забыли?

Он подошел ближе, и между нами повисло напряженное молчание.

– Я знаю, – начал он, понизив голос. – Знаю, что это была твоя идея, твоя инициатива. Не просто убрать её, а наказать именно так. По закону. Посадить в грязную, вонючую камеру, вымарать ее имя из всех списков, заставить ее родных отречься от нее. Полностью растоптать.

Отрицать смысла не было. Потому я просто слегка наклонил голову, давая ему продолжать.

– Я просто желал смерти для той, что покусилась на моего сына, на мой род, – его глаза сверкнули сталью. – Но сейчас я понимаю… Твоя месть… Она более изощрённая. Более… правильная. Страшнее жизни подобное существование, лишённое смысла и надежды.

В его устах слово «правильная» прозвучало как высшая похвала от палача. В голосе чувствовалась злость, да и не только в голосе. Я ощущал этот лёгкий наплыв энергии, словно издалека, от гнева, который предназначался не мне.

– Руки у вас, Виктор Петрович, длинные, – заметил я, глядя куда-то мимо него, на проезжающую машину. – Наверное, достанут даже до самой дальней камеры на Северном Урале. Интересно, холодно ли там зимой? И одиноко ли?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он ничего не ответил на мой намёк. Вместо этого сказал:

– Мне известно о твоем скором отъезде. И я надеюсь, мы больше никогда не увидимся на одном поле. Потому что если ты снова окажешься на пути моего рода… – он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес угрозы, – я, возможно, не стану церемониться.

Я встретил его взгляд. Внутри все застыло, но внешне я оставался спокоен.

– Я ни на чьи пути не лез, Виктор Петрович. Меня в эту грязную историю втянули насильно. И вообще, – я сделал лёгкое, почти беззаботное движение рукой, – если вам так уж хочется с кем-то поквитаться, займитесь лучше Озёрским Виталием Павловичем. А слабого, никчёмного первокурсника лучше оставить в покое.

Огнев тихо хмыкнул.

– Не такой уж ты и слабый, «первокурсник». Третьекурсника в честной дуэли одолел. Жалкие так не умеют.

– Пап, нам пора! – раздался крик Миши из распахнутой двери дорогого автомобиля, припаркованного у тротуара.

Виктор Огнев на секунду задержал на мне свой тяжелый взгляд, затем кивнул – коротко, по-деловому – и, развернувшись, направился к машине.

Я постоял еще мгновение, глядя ему вслед, а потом повернулся и пошёл своей дорогой. Напряжение медленно уходило из плеч, сменяясь легкой, странной пустотой. Вся эта тамбовская эпопея, со всеми её интригами, опасностями и победами, наконец-то подошла к концу. Мне больше нечего было здесь делать.

Мое сердце сжалось от щемящего чувства. Здесь, в этой грязной, чужой, но такой живой провинции, я прошёл через огонь и воду. Нашел друзей, обрёл врагов, познал вкус и настоящей мести, и хрупкой победы. И вот теперь нужно было все это оставить.

Но жизнь продолжалась. Впереди был отец. Тула. И новые свершения.

Я расправил плечи и зашагал быстрее, оставляя позади суд, Огневых и всю эту историю. Впереди ждало новое поле битвы. Тайны татуировок, дара, путь к креслу главы рода.

Распечатки со скрытым узором были у нас с Холодовым на руках. Но к кому бы мы ни обращались – все утверждали, что они не имеют смысла. Изначально это могло предназначаться для улучшения концентрации и контроля маны. Вот только…

Контур не был рабочим. Он не мог работать ни при каких обстоятельствах. В рисунке присутствовало несколько критических ошибок, будто это была работа человека, не разбирающегося в теме.

К тому же, сам минерал, огненный шпат, действительно малоэффективен, как и говорил тату-мастер. Он также добывался в Разломе, как и все магические материалы, но использовался для обогревающих артефактов. Он, по сути, носил в себе тепло, но в той концентрации, которая была в татуировке, этот эффект стремился к нулю.

Несмотря на все наши старания, загадка таковой и осталась. Имели ли смысл татуировки? Кто их нанёс? Почему допустил грубые ошибки, которые ни к чему не привели?

Но были и более насущные вещи, о которых стоило подумать. Мои позиции наследника рода окрепли. И что-то мне подсказывало, что мачехи не будут в восторге от подобного выбора отца.

* * *

Воздух в вип-комнате ресторана был знакомым – прохладным, с примесью дорогой кожи, кофе и чего-то неосязаемого, что всегда витало вокруг Макса Водянова: власти и расчёта. Но на этот раз на низком столике между нами стояли не чашки с эспрессо, а два бокала с коньяком, золотистым и тягучим. Ну, и закуски, разумеется: виноград, клубника, персики, сырная нарезка, нарезка деликатесов из нежирных сортов мяса, морепродукты и даже кусочки темного шоколада на отдельном блюде. Не сказать, что полноценный приём пищи, но точно всё для наслаждения вкусом алкоголя и дружеской беседы.

Макс, теперь уже официально барон Водянов, протянул мне тонкий чёрный конверт.

– Всё чисто, все хвосты закрыты. Здесь документы на твоего человека. Ему осталось только принести присягу в дворянской палате, но это уже дело техники. Я записал вас на церемонию через три дня.

Я взял конверт, не проверяя содержимое. Доверие – такая же часть наших отношений, как и взаимная выгода.

– Благодарю, Макс. Ты сделал невозможное.

– Возможное, – поправил он, пригубив коньяк. – Просто сами вы бы разбирались год, а то и больше, и столько же тянулись бы проволочки. У меня же есть связи и договорённости.

– В любом случае, я признателен тебе за помощь, – кивнул я. Так как и правда был очень благодарен. Он помог моему другу изменить судьбу, а мне обрести верного вассала.

Водянов откинулся в кресле, изучая меня взглядом, в котором смешались деловая оценка и какая-то странная, почти отеческая усмешка. Хотя между нами не такая большая разница, лишь семь лет. Но и этого достаточно, чтобы быть старшим товарищем.

– А знаешь, в чём ты был со мной нечестен, Алексей? – спросил он, вращая бокал. – Ты сообщил мне об отъезде в Тулу только тогда, когда процесс по твоему вассалу уже было не остановить. Связал меня результатом. Умно.

Я не стал отрицать, лишь позволил уголкам губ чуть приподняться над краем бокала. Потом сделал свой первый глоток. Алкоголь обжёг горло приятным, смолистым жаром. Макс наблюдал за этим с явным интересом.

– Старые привычки, – сказал я, наконец. – Доверяй, но обеспечивай. Но это не значит, что я не ценю помощь. Или что забуду её. Ты всегда можешь обратиться ко мне в будущем – помогу, чем смогу.

– О, я в этом не сомневаюсь, – он кивнул с добродушной ухмылкой и таким взглядом, будто видит меня насквозь. – Ты из тех, кто платит по счетам. Потому и говорю: всегда будешь желанным партнёром. На расстоянии или нет, неважно.

– И я всегда буду рад сотрудничеству с бароном Водяновым, – ответил я, чётко выговаривая титул. – Мир тесен. А интересы, как показывает практика, имеют свойство совпадать.