Текст книги "Эльфийский порноспецназ в логове национал-вампиров (СИ)"

Автор книги: Тимоти Лирик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 34. Яша. Ни тебе аванса, ни пивной

– Ну-с, превозмогли нашествие любви? – спросил Ярополк Велимирович, развалившись в кресле.

Вид шефа свидетельствовал о максимальной расслабленности и склонности к ничегонеделанью.

– Так точно, – отрапортовал я, а Сонечка потупила глазки.

Она такая стеснительная, моя богиня…

– Видел вас в новостях, – заявил Оборонилов, кивая на телевизор, стоящий в глубине кабинета. – Точнее, не вас, а пламя страсти. Ребята, вы, как это сейчас модно говорить, отожгли.

Похоже, шефу понравилось вгонять Соню в краску – с каждым новым замечанием любовь моей жизни смущалась всё сильнее и сильнее.

– Ладно, рад за вас, – смилостивился наставник. – И рад, что вернулись, не спалив чего-нибудь посерьезнее кучи песка. Отдыхайте…

Мы направились к выходу из кабинета.

– А вас, «умный игрень», я попрошу остаться, – с мюллеровской интонацией прибавил Ярополк Велимирович.

Он указал мне на стул. Я сел.

– Значит, вот что, – шеф сменил расслабленную позу на деловую, весь подобрался, оперся локтями на стол. – Зангези накануне доложил о готовности Разоряхера к последнему рывку. Изворотливый клоп этот Разоряхер… Идеальный параноик. Полнейший. Поэтому даже непосредственно из мыслей наш комбинизомби мало что выловил. В этот раз у клопов есть скрытая группа поддержки. Учел Иуда итоги нашей прошлой встречи…

– А что было? – невинно спросил я.

– Игра была равна, играли два говна, как говорят местные футбольные болельщики, Яша. – Настроение шефа явно упало. – Коротко говоря, не охота, а позорище. Взорвать пришлось их, иначе не доставали. А этот паразит выползти успел.

Я помимо воли испытал страшнейшее разочарование и даже отвращение: настолько бесславной является развязка со взрывом. Это противоестественный, оскорбительный вариант. С точки зрения эстетики. С точки зрения высшей цели нашей охоты. Невозможный, наидурнейший исход.

– Если тебя стошнит, я пойму, – сказал Ярополк Велимирович.

– Я нормально, – заверил я, превозмогая праведную судорогу.

– В общем, день-два. Продержишься?

Конечно же, имелась в виду наша страсть с Соней. Вылезавры любят друг друга около месяца с перерывами по два-три дня. Такова уж наша природа. Брачный период.

– Да, охота отмобилизует, – искренне ответил я.

– А ее?

– А Соню я отмобилизую. Мы же возьмем ее с собой?

– Яша. – Оборонилов пристально посмотрел в мои глаза. – Если ты, именно ты, уверен, что ей надо с нами, и если она согласится, то возьмем.

Я пошел в комнату Сони. Моя красавица не совсем поняла, куда я ее зову.

– Понимаешь, – взялся за объяснения я. – Охота – это высшая месть клопам за их вероломное вмешательство в жизнь нашей цивилизации. Возмездие за раскол нашего рода. И одновременно – избавление местных от заражения этой пакостью. Ты же на собственной шкуре знаешь, что они сделали с теми, кто остался в их власти.

– Я беспокоюсь за тебя, – прошептала Соня. – Это опасно?

– Ну, риск есть. Но я не буду рисковать тобой, янтарная моя! – Я потерся щекой о ее щечку. – Хочешь, ты присоединишься к нам в финале, когда всё будет решено, и капкан захлопнется?

– Почему сейчас?

– Их клопоматка вот-вот разродится. Мы не должны ей этого позволить. Иначе землян ждет участь, куда хуже нашей. Здесь слишком неразвита наука, у них нет своего Легендариуса.

Глазки моей Венеры заблестели. Сочувствие! Милосердие! Я прижался к ней еще сильнее, потому что обожал ее в тот момент невыразимо.

– Я подумаю, ладно? – робко пролепетала она.

– Конечно!

Я покинул ее комнату, паря, словно космонавт в невесомости. Хотелось сочинять стихи, музыку, выращивать прекрасные цветы и сдать кровь – в общем, творить добро.

Но я должен был пообщаться с Зангези. Я это запланировал еще при разговоре с шефом. Сейчас, оглушенный любовью, я приперся к комбинизомби и не сразу сообразил, ради чего.

– Как поживаешь, Зангези? – ужасно оригинально начал я.

– Спасибо, хорошо, – не менее блестяще ответил он. – Вижу, ты счастлив.

– Что есть, то есть…

Мы постояли, тупя.

– Есть какие-то пожелания? – осведомился Зангези.

– Мир во всём мире и стопку «Мартеля».

Комбинизомби улыбнулся, запустил руку в шкафчик, вынул бутылку коньяка.

– Первого, прости, нет и не предвидится.

Я махнул стопочку в одиночестве – Зангези категорически не пил. Стало веселее.

– Спасибо, друг. Скажи, как там Разоряхер?

Зангези помедлил с ответом, что-то взвешивая, потом весь подался ко мне и заговорил с необычным для себя жаром:

– Ты не представляешь, что это за типаж! После каждого слияния умов хочется как следует промыть свой мозг, а то и термически обработать… Настоящий маньяк. Но, знаешь?.. Я вдруг сегодня подумал, вдруг любой из нас со стороны покажется чудовищем, если слушать все потайные мысли?

– Ну, ты не горячись, Зангези, – с немалой оторопью сказал я. – В принципе, я тоже немножко шефа подслушивал. Правда, очень немножко. И всякий раз это были нормальные рациональные мысли.

– Почему же только немножко? – Голос Зангези был едва ли не страдальческим, ведь, по мнению этого чудака, я многое упустил. – Ты мог получить такой ни с чем не сопоставимый опыт!..

– Я же говорил, что эта штука включалась не вовремя, – пробурчал я. – Меня убивают, а я мысли слушай? К тому же, друг мой, подслушивать не совсем этично.

– Я по заданию. – Он обезоруживающе улыбнулся. – А ты по зову сердца, ибо не веришь в своего наставника, верно?

Хорошо хоть, меня рассмешило его архаичное «ибо», так бы я, боюсь, вспылил. Но это значило, что комбинизомби попал в самую десяточку. Наставнику я всё-таки не верил.

– Кодекс, Зангези, – сказал я. – Мы с тобой участвуем в грязной охоте.

– Этика – одно из самых удручающе кривых изобретений разума, – заявил разнорабочий.

У меня аж рот открылся.

– Да ты беспринципный анархист?! – полушутя изумился я.

– Нет, что ты. Этика – один из самых важных институтов… Но очень кривой.

– Поясни. – Я плеснул себе еще коньячку.

– Охотно. – Он принялся загибать пальцы. – Во-первых, она создается некими существами, соотносящимися с текущей ситуацией и своими интересами. А ситуация постоянно изменяется, круг интересов тоже. Простейший пример, который тебе привел бы Эбонитий, раз уж он окончил пропофак, – это религии. Этика первых христиан чиста и немногословна. Этика церкви уже через три-четыре местных века – нечто двухуровневое и задрапированное правилами, не относящимися к человеческой этике, но в связке с базовыми посылками накрепко приживляется людям. «Не убий» – отличное правило, правда, кто только его ни нарушал, включая саму церковь. А тащить деньги и еду попам – это что? Это этический паразит, вроде Разоряхера.

Я слушал, поражаясь, насколько, оказывается, разговорчив наш разнорабочий, а он шпарил, как по писаному:

– Второе. Аксиоматика любой этики постоянно разъедается исключениями-оговорками. На каждое «не убий» находится, «кроме слуг дьявола, иноверцев» и далее по обстоятельствам. Третье. Этика – свод необязательных правил. Миллионы худо-бедно ею руководствуются, но стоит кому-то проломить ее хрупкие стены, и он получает необычайные конкурентные преимущества. Если он преступает еще и законы, то его, как правило, останавливают. Если он плюет на нравственные установки, то осуждают, но ничего сделать не могут. А апогеем бывает удешевление этики, снижение нравственной нормы.

Я перебил его монолог:

– Разоряхер точно выбрал время и место, кстати. Здесь у нас ситуация, дьявольски похожая на твои расклады.

– Истинно так, – чинно признал свою правоту Зангези. – В мыслях клопапы мелькала вера в успех, который заложен в нынешней разрушительной для России и мира ситуации. Правда, я думаю, он прав лишь отчасти.

– Вот как?! – Я ненавязчиво налил третью рюмочку.

– Может, шоколадку?

– Нет-нет, вылезавры шоколада не едят.

– Зато коньяк хлещут…

Я рассмеялся, этот наш Зангези положительно особый фрукт.

– Продолжай. – Мой царственный взмах едва не сбил бутылку, и комбинизомби переставил ее чуть подальше от меня.

– Если брать цивилизацию разумных прямоходящих приматов, то у них всегда то понос, то золотуха. Когда бы ни прибыли сюда клопоидолы, они нашли бы отличный очаг напряженности, гнойник, который можно вскрыть и питаться негативом. Но с сегодняшней Россией им неиллюзорно подфартило.

Ящеры-пращуры! «Неиллюзорно подфартило»!!! Я был очарован этим парнем.

– Да ты переживаешь, – заметил я.

– Буду откровенным, хотя не привык смешивать работу и личную жизнь, – чопорно сказал он. – Я люблю русский язык. Я без ума от местной поэзии. Яша, поверь мне, я дышу этим всем. И наш с тобой начальник неспроста Велимирович. Русский язык – это такая… сила, Яша!.. Это особая энергия. Это – ворота!

Он замолчал, очевидно, считая, что перегнул с откровенностью.

– А почему не английский? Или, там, румынский? – не без подколки спросил я.

Зангези сделал рукой какой-то театральный взмах, уперся локтем в колено и утвердил подбородок на ладони. Его лицо в этот момент выражало целую гамму чувств от «да ты не поймешь!» до «всё пропало, видимо, раз такие вопросы пошли…»

– Сердцу не прикажешь, Яша, – промолвил он скорбно. – Ты либо слышишь, либо нет. Чувствуешь. Вот ты расширяешь контекст… А русский язык, он еще шире! Он вмещает и тебя, и тебя в расширенном контексте, и сам этот расширенный контекст в еще более широком.

Я ни черта не понял и на всякий случай поинтересовался:

– А ты точно не выпивши?

– Поэта каждый обидеть может, – прошептал Зангези. – Извини, что я тебя гружу своими затеями. Зря я это.

– Нет-нет, – решительно опроверг я. – Мы никогда так раньше… ну…

– Виной тому – моя природа, – проговорил он. – В общем, этого не знает никто, скорее всего. Или единицы, кому доверились когда-либо мои соплеменники. Мы, комбинизомби, – видим эту жизнь иначе, чем вы. В буквальном смысле иначе. Несколько минут назад я увидел такое… Как бы тебе объяснить, чтобы ты не решил, что я спятил?..

– Постарайся внятно, наверное. – Четвертая рюмочка наполнилась благородным напитком.

– В общем, я бываю там, где гуляют просветленные. Ну, ты же знаешь про буддистов всяких, да?

– Д-да…

– Сколько, по-твоему, существует реальностей?

– Хм, одна.

– А как тебе новость, что голый мужик, возникший у тебя в комнате, – явился из другого пласта существования, куда до этого попал из нашего?

Я внутренне собрался, хотя после четвертой рюмки было трудновато. Кажется, Зангези капитально съехал…

– Это всё зарегистрировано какими-нибудь приборами? – осторожно спросил я.

– Конечно, нет. Реальность – продукт сознания, а не данность. Об этом знали ну-вы-и-странники, об этом говорят даже наши гостеприимные приматы этой планеты. Только первые именно знали, а вторые только-только начинают робко догадываются.

Я хмуро посмотрел на остатки коньяка в бутылке.

– Ты меня вербуешь в секту, что ли? – пробурчал я. – Отнимаешь хлеб у Эбонития?

– Нет. Просто… Этот человек, который здесь был… В общем, он снова оказался в другом пласте. И там произошло нечто совершенно чудовищное.

– Да что тебе до него? – Я отмахнулся, отмечая, что надо двигать в кроватку, а то нажрался до василисков перед глазами…

– Дело не только в нём, – печально сказал комбинизомби. – Эх, знаешь, давай-ка, я тебя провожу. Ты немножко перепил.

– За перепела ответишь!

Это было последним, что я помню до того момента, когда я очнулся в собственной постели – разбитый и поверженный, с адской ломотой в голове.

Кажется, мне что-то снилось. Важное и тревожное. Но мозг работал, словно троящий двигатель, в который вместо масла залили дерьма.

Стоило мне пошевелиться, и рядом раздался шорох.

Я повернул голову и увидел Соню. Она сидела, оказывается, рядом и, по своему обыкновению, тревожилась за меня.

Это трогательно, реально трогательно. Но рано или поздно начинает раздражать…

– Как ты?

Совладав с приступом стыда, я смог ответить:

– Спасибо, трагично… Соня, я не часто…

– Я знаю, Ярополк Велимирович сказал. Он был тут. По-моему, он зол.

– Это его нормальное состояние. – Я вяло отмахнулся хвостом. – Я скоро приду в себя. Ты не волнуйся, ладно?

– Хорошо. Ты хочешь побыть один?

Были бы у меня человечьи уши, они горели бы малиновым цветом.

– Нет, любимая, больше всего на свете я хочу быть с тобой, и только с тобой, – просипел я. – Но сейчас мне жутко стыдно. И я должен привести себя в порядок сам. Не обижайся, пожалуйста.

Она дотронулась до моего плеча и вышла.

Я выждал полминуты и рискнул привести себя в вертикальное положение. Получилось, только в глазах потемнело. Дурак-пьянчуга.

Когда я встал под освежающий душ, ожили динамики, рассованные во все помещения нашего обиталища. Говорил шеф:

– Внимание, общая боевая готовность. Долгожданная финальная стадия начинается. Яша, ты знаешь, что принять. Через десять минут – все у меня.

Щелкнуло, пискнуло и заткнулось.

Я выполз из-под душа, открыл шкафчик, где хранились медикаменты.

Таблетка отрезвина легла на мою ладонь, словно черная метка пирату.

Мне предстояла пытка длиной в три долгие минуты. Препараты выведут все продукты выпивки, проведя меня через чреду стремительных трансформаций.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Вот он, падший вылезавр со стаканом воды в одной руке и таблеткой в другой.

Три минуты боли и унижений, и я как новенький.

Всё очень просто – глотай и запивай.

Так почему же я стою?

Я закрыл глаза и проглотил таблетку.

Оставь надежды, всяк ее пьющий.

Я успел поставить стакан на полку, а потом меня скрутило, вывернуло наизнанку и взорвало. И так миллион раз подряд.

Ну, здравствуй, трезвость!

Глава 35. Владимир. После взрыва потрохами не машут

Операция развивалась вполне гладко и местами напоминала избиение младенцев. Проникновение, захват оружия, недлинный бросок по красивому лесу, штурм эльфийского транспортного центра… Да, Мстислава подстрелили, но разве это настоящий отпор легендарных остроухих воинов? В рекламной брошюре Толкина, говорят, забористей…

Даже у склада с транспортной дурью схватка так и не приблизилась к отметке «смертельная заруба». Здесь, именно здесь, когда Владимир вырвал кадык последнего часового, так и не дав никому ни полвозможности хотя бы ранить себя, он остановился перед дверью. Смутное беспокойство окончательно вызрело в предчувствие гибельной ловушки.

Князь поднял руку, и его отряд замер, ожидая новых приказов.

Из-за двери веяло опасностью. А еще – что-то было в воздухе. Что-то реальное, не эфемерное, знакомое по запаху…

Владимир обернулся к бойцам.

– Княже, нас травят… – сказал один из них, припадая на колено и прикрывая ладонью лицо. Бессмысленный жест…

– Вон отсюда! – крикнул Владимир, взваливая ослабшего дружинника на плечо.

Упыри развернулись и бросились по коридору туда, откуда явились. Вторые производные, слабаки…

Но и ему дышалось тяжко, коридор, казалось, удлинялся, а бег – замедлялся… Начала кружиться голова, однако Владимир еще владел собой. Он обежал по стене падающего бойца, не уронив своей ноши, обернулся на бегу, крикнул:

– Не спать, вперед!

И вот тогда-то дверь склада разломилась надвое, и из-за обломков стартовал огненный смерч взрыва.

Владимир, самый быстрый из бойцов-упырей, раскинул руки в стороны и, зажмурившись, ускорился, сбивая дружинников с ног, но стена огня, конечно, была быстрее. Она настигла князя в падении, подтолкнула его в спину, и он полетел, пряча голову меж согнутыми руками.

Мешал боец на плече.

Точнее, он, в первую очередь, и защитил князя.

Рухнули. Владимир едва не сделал вдох, который уничтожил бы его легкие.

Ничего, лишь бы не вспыхнуть спичкой.

Мелькнула мысль, что всё происходит неприлично тихо – ни грома от взрыва и сыплющихся стен, ни более «мелких» звуков. Полная тишина.

Гореть в коридоре было нечему, и волна выплеснула всю энергию из здания.

Открыв сначала один глаз, затем другой, Владимир сделал поверхностный вдох.

Отлично, воздух приемлемой температуры.

Сдвинул с себя тело бойца. Голова его висела на коже и нескольких мышцах, почти полностью оторванная от тела. Князь вытянул ноги из-под небольшой кучи камней.

Надо же, потолок обвалился, небо видно…

Владимира спасла поперечная балка. Она не дала тяжелым камням упасть на его голову.

Ощупал лицо. Из носа и ушей – кровь.

Ерунда. До свадьбы заживет.

Так, сейчас обязательно явится группа зачистки. Надо же проконтролировать, как результаты.

А он, князь, к битве, мягко говоря, не готов.

Куда бы слиться? Где б затаиться?

Владимир почувствовал, что мышцы лица изобразили улыбку.

Дурень контуженый!

Он встал, и, шатаясь, запинаясь о каменные обломки, поплелся в поисках уцелевших соратников.

Кто-то лежал с размозженным черепом. Кому-то разворотило грудь… Один из дружинников судорожно дышал, лежа ничком. Владимир перекатил его на спину. Вместо лица – сплошное месиво, острый камень торчит из глазницы.

Владимир вынул из-за пояса тесак.

Тесак, кстати, окровавленный. «Как бы кишки не растерять», – подумал князь, ощупывая живот.

Рана оказалась поверхностной.

– Не надо, – прошептал боец, и это было первым, что услышал Владимир, да и то, потому что – мысль, не звук.

– Что не надо?

– Не убивай. Зарасту ведь… Помоги раскусить…

Владимир не сразу сообразил, что нужно раскусывать. Потом вспомнил. Билет на обратный рейс.

Положил левую руку на макушку дружинника, правой надавил на нижнюю челюсть.

– Спасибо, – прозвучало в уме.

Через несколько секунд упырь растаял, оставив разорванную и окровавленную одежду да острый осколок камня.

Князь хотел было последовать примеру бойца, но вспомнил, что, возможно, есть еще раненые.

Увы, в коридоре больше никто не выжил.

Тогда Владимир полез наружу. Там оставались Мстислав и Марлен.

Вокруг здания хозяйничал пожар. Горели деревца, трава, деревянный декор, остатки кровли, разбросанные тут и там. Здесь была пища огню, и он ее уже по-хозяйски доедал.

Князь увидел обезображенные огнем тела эльфов и чуть дальше – Мстислава.

Опознал по фигуре. Слишком обгорел дружинник.

В покрытом волдырями лбу – аккуратное отверстие.

Владимир обвел шальным взглядом округу, сориентировался, поплелся к пригорку, где должен был дожидаться Марлен.

Тем временем в ушах князя поднимался множественный шепот, шум, перераставший в гул, и в какой-то момент он схватился за уши, зажмурился и простоял некоторое время, качаясь так, что того гляди и упал бы, но устоял, устоял…

Кажется, он кричал. Размазывал по лицу пот, кровь, слезы и сопли.

Но адский шум ушел, затаился назойливым ропотом. Можно терпеть…

Перешагивая горящие обломки, князь вдруг наступил на что-то мягкое. Наклонился.

На ногу наступил. На ногу полукровки.

Востроухов был плох: из груди торчал металлический штырь. Но он жил, дышал. Его мысли блуждали на границе небытия, то проясняясь, то ныряя в темный погреб.

Владимир коснулся пальцами шеи Марлена, проверяя, насколько хорош пульс. Ну, не самый плохой пульс в округе.

– Значит, жив, поганец, – просипел князь и впервые после взрыва расслышал себя.

«Хрена с два, – донеслась мысль полукровки. – Сейчас кони двину».

– Не двинешь, ты живучий, – заверил Марлена Владимир. – Только не смей соскользнуть в бред, понял?

Князю было не по себе: он ощущал, как погружается в восприятие Востроухова. Процесс был не столь стремителен, как в тот раз, когда полукровка устроил шахматную западню… И не так уж сильны сегодня путы его сознания…

Владимир по-прежнему ясно ощущал себя потрепанным упырем, склонившимся над загибающимся Марленом. Однако одновременно с этой единственно истинной картинкой существовала параллельная. Востроухов почему-то был разодет одет этаким гусаром. Особенно нелепо смотрелись белые рейтузы в обтяжку, или как их там называли…

К собственному изумлению, Владимир снял со своей головы треуголку (широкий манжет его кафтана был не менее удивителен, а уж ботфорт, о который стукнулась опущенная им шляпа…) и оглядел поле боя. Кругом дымило, тут и там спешили в атаку пехотинцы, кавалерийский полк стоял за спиной, ожидая приказов… Флаги трепетали на ветру, равнодушные к раскиданным тут и там мертвецам двух великих армий. Владимир поглядел на Марлена новыми глазами и подумал в таком духе, мол, а ведь красивая смерть-то.

– В жопу! – сказал он вслух, снова становясь больше упырем в эльфийских шмотках, чем чистеньким Наполеоном. – Ни разу не красивая. Если ты, Марлен, сейчас сдохнешь, то это будет свинство.

– Зачем я тебе? – прошевелил губами полукровка.

– Ты, урод такой, меня утянешь. Не чувствуешь? Я тебе не позволю, понял?

Князь расстегнул ворот то ли школьной робы, то ли императорского кафтана.

Востроухов шевельнулся, приоткрыв глаза.

– Хрен тебе, а не обращение! – выдавил он, морщась. – Чтобы я пил кровь у мужика?! Это гомосятиной отдает.

– Брежнев Хоннекера даже взасос целовал, но никакой гомосятины там не было, – раздраженно проговорил Владимир. – Станешь упырем – выживешь.

Какие-то заполошные французы под гортанные вопли командира прокатили мимо них пушку.

– Ты их видишь? – спросил князь Марлена.

– Да. Опять у тебя бред.

– Понял? У нас даже бред один на двоих, дурилка картонная! – Владимиру хотелось взять полукровку за грудки и как следует встряхнуть, эх, если бы не рана в груди… – Пойми, чудило, упыри – первые в мире гомофобы.

– Скольких ты мужиков на брудершафт перекусал? – ехидно спросил Востроухов.

– Тварь ты, Амандилыч, – зло пропыхтел князь. – Вон, губы уже синеют, а мысли о херне…

Полукровка подумал, что наверняка можно активировать-таки капсулу с «обратным билетом», а там-то, на родине, подлатают.

– Ни пса тебя не подлатают, – прокомментировал Владимир. – Ты там без арматурины появишься и враз кровью истечешь. Слушай, ну рассматривай это как помощь при укусе пчелы…

– Ага, если товарища укусила змея в хрен, тоже отсоси…

– Блин, Востроухов, ты гомофобнее самого гомофобного упыря! Тебе самая дорога к нам!

Убедить этого истукана не представлялось возможным. Одно хорошо – пока он ехидничает, сознание крепко держится за этот слой бытия.

– Слышь, Амандилыч? Помнишь свой последний секс со своей Светой?

– Вот не надо только…

– Дурак, ты ни черта не понял, что ли? – Владимир пальцами открыл веки полукровки. – Мы – это одно и то же. Все люди – братья. Смешно, но факт.

– Сир, что прикажете предпринять на правом фланге? – отвлек упыря какой-то генерал с челюстью, как рисуют у Щелкунчика.

Владимир ответил в крайнем раздражении:

– Раздайте всем черенки от лопат и вперед, бля!

Генерал застыл, недоуменно выпучив глаза, и стал еще больше походить на сказочного героя.

– Тихо, друг, – вяло пролепетал Марлен. – Если ты еще и разговариваешь с глюками, они становятся реальней и реальней… Этому учили, когда… Ну, чтобы в представительстве…

– Эй, не заговаривайся! – Князь похлопал Востроухова по щеке. – Держись, эльфолюдок несчастный!

Он наступил на правильную мозоль – полукровка вздрогнул, сознание его прояснилось.

– Я бы тебе сейчас с удовольствием по морде… И за само словечко, и за то, что ты его подслушал.

Теперь Марлен задышал тяжело и прерывисто, открыв рот. Его лицо напомнило князю трагическую маску, какими украшают фасады драмтеатров.

Владимир полоснул кухонным тесаком свою левую ладонь, кровь мгновенно выступила и стала капать наземь. Князь сунул руку в рот полукровке.

Тот поперхнулся и попробовал убрать голову, но – слабость…

– Гад! Сука! – услышал его мысли Владимир.

Востроухов попробовал его укусить, но и на это сил не оставалось.

Французская армия в ужасе наблюдала, как император хищно склонился над умирающим русским и вонзил зубы в его шею.

В этот момент они и пропали – и Наполеон, и русский.

А может, пропала сама французская армия.

Это же Россия. Здесь всё возможно.

Владимир отстранился от Марлена, оторвал от робы кусок ткани и замотал руку.

По телу полукровки пробежала судорога. Глаза широко распахнулись. Востроухов схватил штырь и со стоном выдернул его из груди. Длинный, однако.

Владимиру показалось, что Марлен сейчас резво встанет и будет как новенький, но князь знал – после таких ранений с немалой потерей крови никто не вскакивает. И Востроухов действительно всё еще был слаб. Его разум полностью очистился от продуктов бреда, сил хватило на то, чтобы приподняться на локтях и оглядеться.

Упырь последовал его примеру. Взорванное здание. Догорающие обломки. В ста метрах – древний эльфийский лес с огромными деревьями. Владимир снова обратил взгляд к полукровке, но тут же обернулся – на краю леса стоял Амандил. Стоял, широко расставив ноги и держа руки за спиной. И смотрел. А за ним, меж деревьев – пара десятков эльфов с автоматами.

«Хм, а ведь Амандил похож на того французского генерала-Щелкунчика», – отметил Владимир и сказал:

– Мы попались.

– Не ори так, пожалуйста, – попросил Востроухов.

– Что?.. А, это контузия. – Он отмахнулся. – Вариантов три. Погибнуть героями. Сдаться и выжидать. Прокусывать капсулы и мотать.

– Нас, скорее всего, сразу убьют, если сдадимся. Кстати, я же скоро чесаться начну, да?..

– Несколько часов есть. Чёрт, идут. Прокусываем.

Они клацнули зубами, выпили по транспортной дозе.

Стали ждать, глядя, как неспешно, но неотвратимо к ним приближается отряд Амандила.

– Меня точно выпилят, – уверенно сказал Марлен. – Должен же Тарас дострелить своего Андрия. Контрольным в голову.

– Если успеет.

Владимир ощущал буквально физическую боль: он не имел сил ни на драку, ни на то, чтобы подхватить полукровку и смыться, как недавно он проделал внутри «института наркоты и путешествий».

Эльфы были слишком близко, а дурь всё не действовала.

– Говоришь, все люди братья? – усмехнулся Марлен, глядя на остроухих автоматчиков.

– И не только люди. Ты, когда, ну, в последний раз… со Светой-то… Разве не увидел, не услышал?

– Чего?

– Ну, лик, что ли…

– «Так на холсте каких-то соответствий вне протяжения жило Лице»?

– В смысле?

– Ну, «лице» – это устаревшее «лицо». Так Хлебников обычно писал. – Марлен устало опустился с локтей на спину.

– Всё равно бред. Дурь не действует, я уже различаю в глазах твоего папочки надписи «Вам песец!», мелкими, заметь, буквами, а ты мне стихи. И не лицо я видел, а рожу типа зомби какого-то из комиксов.

– Ты его не только видел, но и слышал, да?

Князь внимательно поглядел на Востроухова.

– Пожалуй, да. Но мы же побывали там, где нет разницы, ну, то есть, это здесь приходится как-то объяснять… местными словами. Чтобы тело понимало, о чем ум лопочет.

Марлен схватил Владимира за руку.

– В яблочко! И получается, что все люди – бог!

– С синюшной мордой, сшитой из разных клочков, – сардонически добавил Владимир.

– Убить! – скомандовал Амандил.

Тут же затрещали выстрелы, и Владимир, а может быть, Марлен, но, скорее всего, оба подумали: «В кого стреляете? В бога стреляете… Эх…»

А потом всё перестало.

Вообще всё.