Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

В Берлине толпа заполнила площадь Республики перед Рейхстагом быстрее всего. Полиция, которой полагалось защищать государственный строй, выстроилась в жидкую цепочку, посмотрела на прибывающее людское море, а потом офицер снял шлем, и цепочка расступилась. Люди вошли в Рейхстаг через парадные двери, и депутаты бундестага знакомились с избирателями прямо в кулуарах, вжавшись в стены.

В Париже под Елисейским дворцом жандармы просто открыли ворота. Кадры облетели мир за минуты. Решётка отъехала в сторону, толпа влетела во двор, и ни одной дубинки, ни одной гранаты с газом…

В Риме толпа дошла до палаццо Киджи, и там на балкон вышла председатель совета министров. Единственная из всех, между прочим. Вышла без охраны, с мегафоном, и час говорила с площадью. Что списков от Италии не подавала и что заявку на переговоры с Москвой её кабинет отправил неделю назад. Ей поверили. Проверить было легко, в утёкших позже документах Италии действительно не оказалось.

Вильнюс, Рига и Таллин полыхнули следом, туда же добавились Гаага с Мадридом и Вена. Сеймы и парламенты брались толпой, и полиция везде поступала одинаково: отходила в сторону и поднимала забрала.

Но, как ни странно, никого из глав государств и министров, высыпавшие на улицу люди не нашли. Они испугались и правильно сделали, что сбежали. Таким образом остались живы, но надолго ли… я сомневался.

Захлестнуло и Украину. Там люди тоже вышли, в Киеве, во Львове, в Одессе, в Днепре. Только там протест выдохся у ограждений правительственного квартала. Мужчины призывного возраста в большинстве своём находились на фронте, а те, кто оставался в городах, слишком хорошо помнили, как работают люди из ТЦК с теми, кто громко разговаривает. Толпа постояла у Банковой, покричала и разошлась. Но на саму Банковую так никто и не ворвался.

Как бы я этого не хотел, всё равно пролилась кровь.

Военные Европы смотрели на исчезающие правительства двое суток. На третьи они перешли к действию.

Началось с Германии. Глубокой ночью спецназ вошёл в загородную резиденцию, где отсиживался канцлер с ближним кругом. Личная охрана канцлера открыла огонь, и до рассвета усадьбу штурмовали по всем правилам, со светошумовыми гранатами и вертолётами над крышей. Итог, четверо убитых охранников, двое раненых штурмовиков и канцлер, которого вывели на лужайку в наручниках, в пальто, наброшенном поверх пижамы. И к полудню эти кадры смотрела вся планета.

Дальше посыпалось по цепочке, страна за страной. Во Франции жандармерия и армейский спецназ брали министерства. Министр обороны попытался поднять верный ему полк, полк выслушал приказ и арестовал министра силами собственного караула. В Польше прошло жёстче всего: там у власти оказалась охрана из частных контрактников, и бой у канцелярии премьера шёл почти три часа. Одиннадцать погибших. Премьера взяли в подземном гараже, в машине с перебитыми колёсами.

Британия обошлась малой кровью, но не обошлась совсем. При аресте премьера на Даунинг-стрит застрелился начальник его аппарата. Как выяснилось позже, именно через него шла переписка о «списках на исцеление».

Скандинавия и юг континента прошли эту ночь тише. Там политики, посмотрев на кадры из Германии, начали сдаваться сами, звонили военным прокурорам и договаривались о явке с адвокатами. Испанский премьер записал видеообращение с извинениями перед нацией и приехал в трибунал на собственной машине, чем, подозреваю, спас себе если не карьеру, то хотя бы репутацию. Австрийский канцлер попытался уйти через горную границу пешком, с рюкзаком и в туристических ботинках, и его сняли с тропы егеря, которым он же годом раньше урезал финансирование. Судьба, что тут скажешь.

Я смотрел это по телевизору, и с каждым сюжетом настроение у меня портилось. Колонны бронетехники на улицах европейских столиц. Автозаки у парламентов. Военные, зачитывающие в камеры обращения о «временном управлении до проведения свободных выборов». За неделю временные военные администрации взяли на себя власть в большинстве стран Европы, каждая в своей, и удивительным образом никто не попытался под шумок откусить у соседа.

Международная прокуратура, спешно собранная из уцелевших юристов в Гааге, выписала ордера на арест шестерых: канцлера Германии, президента Франции, которого сняли с частного борта на Азорах, премьера Британии, премьера Польши, президента Финляндии и генерального секретаря альянса, того улыбчивого голландца, что предлагал ядерный взрыв в одном из городов Украины.

И стоило Европе немного поуспокоиться, как Пекин нанёс удар… но не ракетами, а записью.

Они слили в сеть запись брюссельского совещания целиком. Видео и звук, слово в слово. Генсек, предлагающий выставить русских «злом во плоти». Обсуждение, как выдать за российский удар взрыв во Львове. Британский премьер со своим «у меня уже есть предложение». Полтора часа записи, сорок языков субтитров, зеркала на каждой платформе. Города, которые уже отбушевали, вышли на улицы по второму разу.

Реакция на запись вышла страшнее любых штурмов. Люди выходили на площади молча, со свечами, и стояли ночами напролёт. Во Львове, городе, над которым планировался «гриб», на центральной площади собралось, по разным оценкам, до двухсот тысяч человек. Они стояли и молчали, и это молчание давило с экранов сильнее любого крика. Я смотрел на эти свечи и чувствовал, как духовная энергия идёт через меня сплошным потоком, люди молились всю ночь, на десятках языков сразу.

Следом, будто по расписанию, утекли списки. Полторы тысячи фамилий, аккуратные таблицы, кого архангел должен исцелить и омолодить первыми. Политики, их супруги, дети, спонсоры партий, парочка медиамагнатов. Королевская семья Британии.

Я открыл интернет и легко нашёл копию этого документа. И на восьмой странице споткнулся о знакомую фамилию.

Президент Украины. Строка сорок два, с пометкой «полное омоложение, приоритет А».

Я перечитал трижды. Человек, который с трибуны называл меня прислужником сатаны и вампиром, параллельно бронировал у сатаны место в очереди на омоложение. ПРИЧЁМ С ПРИОРИТЕТОМ.

– «Если это не фейк, – подумал я, – то у меня для европейских элит плохие новости. У них коллективное расстройство умственных способностей».

Соединенные Штаты Америки на общем фоне удержались. Там объявили военное положение, вывели на улицы национальную гвардию, и пару недель страну потряхивало, но власть устояла. Во многом потому, что вице-президент в своё время хлопнул дверью в Брюсселе, и запись это подтверждала на весь мир. Америка смогла честно сказать своим гражданам, что в подготовке третьей мировой не участвовала.

Но финальную точку в этом безумии поставили не военные и не прокуроры.

На заседание Совбеза ООН в Нью-Йорк прилетел президент Украины. Прилетел, как ни в чём не бывало, просить денег на «восстановление обороноспособности», просить союзников надавить на Россию касательно репараций и передачи замороженных средств на Украину… и многое, многое другое.

Думаю, он до последнего верил, что старые правила ещё действуют. Прямо в здании ООН его задержали, предъявили ордер и под конвоем повезли на военный аэродром, чтобы охраняемым бортом доставить к месту содержания.

Борт до места не долетел. Упал через сорок минут после взлёта, над Атлантикой, вместе со всей украинской верхушкой, летевшей тем же рейсом. Комиссия позже напишет про отказ обоих двигателей. Комментировать вероятность одновременного отказа двух двигателей на подготовленном военном борту я не возьмусь, скажу лишь, что за штурвалом сидели американские пилоты, и оба катапультировались за минуту до падения.

Я узнал об этом вечером, из экстренного выпуска. Посидел немного, подумал.

– «Что ж, – пронеслась у меня мысль. – Добрые дела должны быть вознаграждены».

Той же ночью я телепортировался в Вашингтон. Белый дом, Пенсильвания-авеню, тысяча шестьсот. Найти спальню хозяина оказалось делом двух минут. Секретная служба несла службу образцово, жаль только, что от гостей вроде меня она не защищала никак. Президент Соединённых Штатов спал на левом боку и всхрапывал. Я постоял над ним, накрыл сомнумом поглубже, чтобы не проснулся в процессе, и запустил высшее исцеление с регенерацией. Морщины разгладились, вернулся цвет волос, ушли старческие пятна с рук. Лет тридцать пять я ему отсыпал, не мелочась.

Оттуда я перелетел через город и прошёлся по двум вашингтонским больницам, университетскому госпиталю и детскому медицинскому центру.

Проснётся Америка, увидит крылья над своей столицей и помолодевшего президента, и посыл прочитает без переводчика. Тех, кто не роет другим ядерную яму, здесь лечат. Вопросы?

Понимал ли я, что манипулирую целыми странами, как фигурками на доске? Разумеется, понимал. Я не строил на этот счёт иллюзий. Кнут и пряник, страх и надежда, показательные награды и показательные наказания. Классика управления.

Только альтернативу мне никто предложить не мог. Захвати я европейских правителей сам, выстрой на площади и казни, как мне хотелось, я получил бы враждебно настроенных людей. Они простили бы своим мерзавцам всё в ту же секунду, потому что чужак, казнящий твоих, всегда хуже своих мерзавцев.

Вместо этого европейцы разобрались со своими сами. Своими руками, своими судами, своей армией. Обиду им теперь держать не на кого, кроме собственных элит, а это обида полезная, она прививает.

Менял ли я их сознание? Надеюсь, что да. Хотя бы понемногу, хотя бы у части. Кто-то скажет, что горбатых лечит только могила и через поколение всё вернётся на круги своя. Может, и так. Только я считал иначе. Это было всего лишь начало пути… и только от людей зависит, что будет дальше.

И наконец, девятого ноября две тысячи двадцать пятого года правители более чем пятидесяти стран прилетели в Пекин подписывать многосторонний мир.

* * *

В Пекин я, разумеется, отправился тоже. Под невидимостью, за час до начала.

Дом народных собраний я уже знал, бывал, так сказать. Только в этот раз вместо круглого стола на пятнадцать персон в главном зале выстроили огромное кольцо столов и табличек на нём, которых, к слову, я насчитал пятьдесят четыре. Переводчики за стеклом, армия протокольщиков вдоль стен, и через одного среди официантов ходили люди с военной выправкой, которую не спрячешь ни под каким фраком.

Я устроился под потолком, между хрустальными плафонами, и стал наблюдать.

Публика съезжалась занятная. Азия прибыла в полном составе, от Индии до Вьетнама. Латинскую Америку представляли почти все, Африку – десятка полтора делегаций. Ближний Восток расселся, старательно чередуясь через нейтральных, чтобы враждующие короны не оказались локтем к локтю, и протокольщики, видимо, поседели, пока выстраивали эту рассадку.

А вот Европа выглядела непривычно. Больше половины кресел под европейскими флажками занимали люди в форме или свежеиспечённые «временные главы», которых месяц назад не знал никто в мире. Прежние хозяева кабинетов сидели теперь в местах поскромнее, с решётками на окнах, а кое-кто, вроде верхушки соседней страны, уже нигде не сидел. Из старого европейского состава на своём месте усидела одна-единственная итальянка, председатель совета министров. Она вошла в зал, и я заметил, как временные военные главы соседних держав по очереди подходили к ней за советом. За месяц она превратилась в старейшину европейской политики, а всего-то потребовалось вовремя не подписать одну людоедскую бумажку.

Все улыбались. Вот что бросалось в глаза сильнее всего. Полсотни правителей ходили по залу и улыбались друг другу, жали руки, склонялись к переводчикам, смеялись чужим шуткам. После трёх лет, когда эти же люди или их предшественники цедили слова через губу и высылали дипломатов пачками, зал выглядел декорацией к другому фильму.

Отдельное представление разворачивалось вокруг нашего президента. К нему шли сами. Выстраивались, без преувеличения, в очередь. Премьер Индии обнял его, как родственника. Латиноамериканцы фотографировались. Глава одной ближневосточной монархии, подойдя, поклонился так глубоко, что протокольщик за его спиной болезненно сморщился. Помолодевшее лицо победителя интересовало всех, и каждому хотелось постоять рядом, будто молодость передавалась через рукопожатие. Также подходили и европейские друзья, и честно, многим стоило задуматься об актёрское карьере, а не о военной службе.

Я от нечего делать прошёлся по поверхностным мыслям зала, и чтение вышло занятное. Половина прикидывала, как продать договор своим элитам дома. Четверть гадала появлюсь ли я лично, и репетировала позы на этот случай. Один африканский президент, например, твёрдо решил при моём появлении опуститься на колено. Ещё сколько-то голов было занято даже здесь чистой бухгалтерией – кто кому и сколько теперь должен по снятым санкциям. И лишь у немногих под протокольными улыбками лежала простая усталая мысль, которую я читал с особым удовольствием: «Лишь бы получилось. Лишь бы на этот раз получилось». И меня радовало, что также думал президент России.

Перед каждым правителем на столе лежала папка с договором. Пятьдесят пунктов открытой части, я успел изучить финальную. Подлетел просканировал сложенные в стопку листы бумаги, и они уже у меня в голове. Как и тридцать пунктов части закрытой, которая досталась далеко не всем. Папки с красным обрезом лежали только перед двумя десятками делегаций.

Открытая часть начиналась с украинского блока, и по его формулировкам никто в мире не усомнился бы, кто в этой войне победил. Признание Крыма, Севастополя и четырёх областей в составе России, с юридической фиксацией границ и отзывом всех исков. Снятие санкций пакетом, с механизмом, делающим их повторное введение равнозначным выходу из договора. Возврат замороженных активов с процентами. Внеблоковый статус Украины, закреплённый в конституции, с запретом на иностранные базы и с потолком численности армии в двадцать тысяч человек. Государственный статус русского языка, наравне с украинским, и возврат прав канонической церкви.

Отдельным разделом шёл блок о нацизме, и написали его очень дотошным юридическим языком. Уверен, больше всего к этому руку приложила русская сторона. Потому как больше всех помнит и знает, как опасен нацизм.

Говорилось в разделе вот о чём. «Публичная героизация нацизма, коллаборационизма и их пособников, включая присвоение имён улицам и учреждениям, установку памятных знаков и проведение массовых мероприятий, признаётся Сторонами преступлением, не имеющим срока давности. Стороны обязуются привести национальное законодательство в соответствие с настоящей нормой в шестимесячный срок, предусмотрев персональную уголовную ответственность должностных лиц, вплоть до пожизненного лишения свободы, за организацию либо финансирование указанных деяний». И дальше на четыре страницы, с механизмом взаимной выдачи и с международным реестром запрещённых организаций.

Третий раздел учреждал новый орган при ООН. Назвали его Палатой Согласия, и вот тут составители размахнулись всерьёз. Любой межгосударственный спор передавался в Палату в обязательном порядке, её решения получали прямую силу, а ведение военных действий без её санкции объявлялось вне закона для всех подписантов без исключения, включая Соединённые Штаты, о чём в тексте говорилось прямо, отдельной строкой, видимо, чтобы ни у кого не осталось иллюзий. Гарантами исполнения назначались четыре державы: Россия, Китай, США и Индия, с ротацией председательства и с правом коллективного принуждения нарушителя.

Четвёртый раздел расписывал похороны альянса. Поэтапное расформирование НАТО за три месяца, с графиком по неделям. Сначала роспуск объединённых командований, затем вывод иностранных баз с чужих территорий, передача инфраструктуры национальным армиям и в финале юридическая ликвидация организации с архивированием документов под международным контролем.

А дальше начиналась чистая утопия, и читая её я улыбался. Сокращение военных бюджетов на пять процентов ежегодно в течение десяти лет, с перенаправлением высвобожденных средств в общий фонд медицины и образования. Совместная космическая программа с открытым членством. Свободное передвижение учёных и врачей поверх любых виз. Запрет экономических блокад, как инструмента давления. Обязательство рассматривать спорные территории через референдумы либо через режим совместного управления. Я узнавал в этих строчках собственные слова с Красной площади, пересказанные канцелярским языком, и, честно, испытывал что-то вроде авторской гордости.

Заработает ли из этого хотя бы половина, покажут десятилетия. Только ещё год назад за предложение вписать подобное в международный договор автора отправили бы к психиатру, причём во всех столицах одновременно.

Когда все расселись, к микрофону вышел молодой и радостный председатель КНР.

– Уважаемые главы государств и правительств, – размеренно заговорил он, и переводчики зашелестели во всех наушниках. – Сегодняшний день войдёт в историю человечества. Позади остались годы, когда народы смотрели друг на друга через прицел. Позади бессонные ночи, когда судьба мира зависела от одного неверного движения. Мы собрались здесь, потому что у наших народов хватило мудрости остановиться у последней черты. – Он обвёл зал взглядом. – Работа, которую проделали делегации за минувшие недели, была тяжелейшей за всю историю дипломатии. Мы спорили до рассвета. Мы теряли терпение, но всё равно продолжали работать, чтобы каждая сторона была услышана. И сегодня перед каждым из вас лежит документ, в котором нет проигравших народов. Есть проигравшая эпоха, эпоха войн, и я поздравляю всех нас с её завершением. Пусть наши потомки, читая эти страницы, удивляются лишь одному. Тому, как долго мы к ним шли.

Зал поднялся и аплодировал стоя, долго, почти три минуты. Аплодировали даже военные администраторы Европы, неумело, как люди, отвыкшие от этого жеста.

Председатель поклонился и объявил церемонию подписания. Правители потянулись к своим папкам, защёлкали ручки, засверкали вспышки фотографов.

И вот тут настал мой выход.

Глава 10

Я дезактивировал невидимость прямо над центром кольца столов. Серебряный доспех, крылья, мягкое свечение. По залу прокатился общий вздох, несколько человек вскочило, охрана по периметру дёрнулась и замерла по неслышной команде. Трое на дальней стороне кольца – наш, белорус и хозяин зала, – переглянулись без всякого удивления. Похоже, эти как раз чего-то подобного ждали.

– Небеса рады, что благоразумие восторжествовало, – произнёс я, и чары перевода разнесли слова на все языки разом. – Вы подписываете сегодня бумагу, и это достойная бумага. Однако я попрошу вас подписать ещё кое-что.

Я повёл рукой, и над столами развернулся пергамент. Лист, над которым я просидел ночь, только теперь он был исписан убористой вязью и светился лёгким алым.

– Сюда скопированы все пункты вашего договора, – продолжил я. – Включая закрытую часть. – По залу прошло шевеление, обладатели папок с красным обрезом переглянулись. – Не тревожьтесь. Закрытые статьи увидят лишь те, кто к ним причастен. Остальным пергамент покажет только открытый текст. Если коротко, то капнув на него кровью, каждый из вас свяжет этим договором себя и своих преемников. Всех, кто займёт ваши кресла после вас.

Секунду в зале стояла тишина, а потом со своего места подскочил президент США. Свежее тридцатипятилетнее лицо не скрывало недовольства.

Американцы у британцев переняли помимо языка ещё и несколько жизненных принципов. Я не буду говорить обо всех, но уверен, все со мной согласятся, что американцы, как и британцы, вруны или, как одни себя называют, джентльмены, которые являются хозяевами своего слова: захотели – дали, захотели – взяли обратно…

– А что будет, если мы решим нарушить его? – спросил президент США.

Я неторопливо повернулся к нему.

– Как вам молодость? Нравится?

Американец набрал воздуха в грудь.

– Нравится, – выдохнув, ответил он.

– Так, может, стоит оценить мой подарок и проявить чуть больше уважения?

– Простите, – сказал он и, к его чести, прозвучало это искренне. – Но всё же я хотел бы получить ответ.

Что ж, вопрос был задан, и ответа ждал весь зал.

– Для начала, – сказал я, поднимаясь выше, чтобы видеть всех, – каждый из собравшихся должен вспомнить, зачем он вообще пришёл в политику. Я вижу лишь одну достойную цель. Служить людям и делать всё, чтобы каждое следующее поколение жило лучше предыдущего. Если вами движет другое: богатство, тщеславие, жажда распоряжаться чужими судьбами, после подписания встаньте и выйдите из этого зала, целее будете. – Я выдержал паузу. – Потому что за нарушение договора последует наказание. ОНО ОДНО! – повысил я голос. – СМЕРТЬ. – В зале тут же наступила тишина и, дав собравшимся свыкнуться с этой мыслью, я продолжил. – Причём нарушивший заплатит по счёту первым, но заплатит и его кровь. Род нарушителя ответит до третьего колена, от родителей до внуков. Пусть каждый, кому однажды придёт в голову переступить через эти строки, помнит, что подписывал он за всю свою семью. Жестоко? Да. Зато желающих проверить блефую ли я среди вас, полагаю, не найдётся.

Судя по лицам, не находилось. Кое-кто из делегатов смотрел на пергамент уже с откровенным ужасом, и это меня устраивало полностью. Договоры о вечном мире пишутся чернилами, а держатся страхом, увы, другой человеческой природы мне за две жизни не завезли.

– И ещё одно, – добавил я. – Настоятельно рекомендую каждой из стран внести изменения в конституции и в законы, определяющие порядок замещения высшей государственной должности. Установите цензы. К руководству страной допускается лишь человек, состоящий в браке и имеющий детей, хотя бы один из которых достиг возраста двадцати одного года и прошёл действительную военную службу. Дочь или сын, значения не имеет.

По залу прокатился удивлённый гул, и я его понимал. Требование выглядело странно, пока не вдумаешься.

А вдуматься стоило. Человек, отправляющий на войну чужих детей, обязан знать, что его собственный ребёнок наденет форму первым. Одно это знание отрезвляет лучше любых парламентских слушаний. И правитель, у которого есть внуки, волей-неволей думает о стране на поколение вперёд, а бездетному… будущее чужих людей безразлично по определению.

Со стула поднялся француз. Сухой седой генерал в полевой форме без наград, временный глава Франции. Я знал о нём то, чего не показывали ни по одному каналу. Когда его группа брала загородный бункер, прежний президент Франции молил на коленях о пощаде, а этот человек лично всадил ему пулю в голову. В сводках написали «погиб при задержании». Генерал понимал, что оставь он в живых президента, имеющего раздутое ЭГО и желающего увековечить себя в истории наравне, а то и выше, чем Бонапарт, то элиты, поддерживающие президента, съедят его. Этого он допускать не собирался.

– Архангел Михаил, – заговорил он, – Вы говорите, что нужен мир. И тут же говорите про военную службу, про армию. Как это совмещается?

– Хороший вопрос, генерал, – ответил я. – Наверняка вы видели на записях с Красной площади, как я показывал небо? Так вот, я уже не раз говорил, что там, наверху, есть космические цивилизации. Когда какая-нибудь из них однажды доберётся до Земли, я не поручусь, что встреча выйдет дружеской. Скажу честно, не все там враждебны, среди звёзд хватает разумных, которым от вас ничего не нужно. ОДНАКО КОСМОС НЕ ЛЮБИТ СЛАБАКОВ, – повысил я голос. – Так уж он устроен, и переустроить его не в силах даже я. Поэтому армии землянам содержать придётся. Только работайте отныне над качеством, а числом меряться между собой прекращайте.

Генерал медленно кивнул и сел.

– А теперь подписывайте, – сказал я и повёл кистью.

Пергамент сорвался с места и по дуге спланировал к нашему президенту, зависнув перед ним в воздухе. Тот посмотрел на светящийся лист, потом на меня.

– И что мне делать? – спросил он. – Резать руку?

– Нет, – я позволил себе лёгкую улыбку. – Просто прикоснитесь. Пергамент сам возьмёт каплю вашей крови.

Президент приложил ладонь к листу. Вязь под его пальцами вспыхнула, по алым линиям пробежала волна, и на нижнем поле проступила строка с его именем, выведенная так, будто он расписался собственной рукой. Он отнял ладонь, посмотрел на подушечку пальца, где не осталось даже следа укола, и покачал головой.

Дальше пергамент пошёл по кругу. Председатель КНР приложил руку спокойно, белорус перекрестился и приложил. Американец помедлил секунду и прижал ладонь всей пятернёй, раз уж подписываться, так по-крупному. Итальянка, прикладывая руку, что-то прошептала, и я разобрал по губам молитву. Кто-то касался листа кончиком пальца, зажмурившись, кто-то с достоинством. Пятьдесят четыре имени проступили на нижнем поле одно за другим, и с каждым именем свечение пергамента набирало силу.

Когда последняя строка легла на место, я устроил то, ради чего стоило прожить обе жизни.

Пергамент взмыл под потолок и вспыхнул. Алый свет залил зал, прошёл сквозь стены и, как потом я смотрел по новостям, столб света над Домом народных собраний видели за десятки километров. Рунная вязь развернулась в воздухе гигантским кольцом, медленно провернулась над головами правителей и втянулась обратно в лист.

Я усилил голос магией, и он раскатился по залу.

– Свершилось. Я сдержу своё слово. И моя последняя просьба: вам следует получить подписи всех глав государств Земли. – Я сделал паузу. – После чего, надеюсь, на планете начнётся новая эра. – Я обвёл взглядом кольцо столов, всех этих генералов, президентов, премьеров и монархов, замерших с задранными головами. – Ведь я могу вернуться…

Последнее, что я увидел, покидая зал, были лица троих на дальней стороне кольца. Председатель КНР смотрел на гаснущий пергамент. Белорус улыбался. А наш президент глядел прямо мне в глаза, и одними губами прошептал.

– «Спасибо».

После чего я телепортировался домой.

С плеч будто сняли гору.

Не побоюсь этих слов, но я сделал великое дело. Война, которая могла сжечь планету, закончилась миром.

Сложности, с которыми я столкнулся по дороге, я не мог предвидеть при всём желании. Я слишком плохо знал здешние реалии, когда начинал. Я думал достаточно показать чудо, и люди сами потянутся к свету. Ага, конечно. Люди, имеющие власть, не готовы были расставаться с ней. Сначала объявили чудо психотронным оружием, потом попытались встать к нему в очередь по блату, а под конец чуть не взорвали ядерную бомбу над собственным союзником, лишь бы чудо досталось им.

Что же про кровь, что пролилась при штурмах правительственных зданий… что ж, она лежала на мне.

Каждый из них погиб в цепочке событий, которую запустил я. Только рядом с этой арифметикой стояла другая. Война, где каждые сутки стоили сотен жизней, прекратилась. Ядерный сценарий, в котором счёт шёл бы на сотни миллионов, отменён и похоронен.

Мне даже представить было страшно, до чего дошла бы эта война, не появись я на Земле. Точнее, представить я как раз мог… фильмов про постапокалипсис было снято много.

И я очень надеялся, что мир получился долгосрочный и договор в том поможет. Конечно, он был далёк от идеального, но глобальной катастрофы он должен не допустить.

Теперь можно было заняться своими вопросами, которых оставалось два.

Первый. Куда девается магическая энергия Земли? Планета, которая по всем законам мироздания должна была лопнуть от переизбытка энергии, преспокойно крутится дальше, а значит, кто-то или что-то качает из неё силу. Даже Януш при этой мысли завис, а Януш, на минуточку, старше некоторых галактик.

Второй. Вернуться на Грею. Там оставались Нанали с Артуром, братья, Бель, вся моя семья, и над ними висели фриранцы со своим орбитальным флотом. Каждый день моего отсутствия там мог стоить кому-то из них жизни.

И что-то мне подсказывало, что задачи эти связаны. Решу первую, найду ключ ко второй. Дыра, в которую утекает энергия целой планеты, могла мне помочь открыть портал. Логика, конечно, дырявая, признаю. Только другой у меня не имелось.

С чего начинать поиски я не представлял даже приблизительно. Януш след взять не смог, или смог и промолчал, с финара сталось бы. Значит, копать предстояло самому, с нуля, методом научного тыка. Замеры фона по планете, карта аномалий, поиск мест, где отток сильнее.

– «Вот завтра и начнёшь, – сказал я себе. – А сегодня ты, Костя, заслужил выходной».

И набрал Соню.

– О, какие люди, – радостным голосом отозвалась она после второго гудка. – Решил, что подписание мира хороший повод для праздника?

– Разумеется. Собирайся, я тебя похищаю.

– Так, – в голосе прорезался интерес. – Куда это?

– Ужин в «Прованс», потом по обстоятельствам.

– Хм. Задача понятна, – серьёзно ответила она. – Заезжай через полтора часа. И учти, сегодня я тебя заезжу так, что это не я не смогу стоять на ногах, а ты.

– Какая страшная угроза. Уже жду не дождусь ощутить её исполнение. – Боже, обожаю тебя, – промурлыкала довольным тоном Соня. – Всё, жду тебя. За десять… нет, лучше за пятнадцать минут позвони мне, поторопишь меня, чтоб я выходила. А заодно номер такси продиктуешь.

– Договорились, – сказал я и положил трубку.

«Прованс» находился на последнем этаже торгового цента «Променда-3», и центр города из его окон лежал, как на ладони.

Соня вышла ко мне в тёмно-зелёном платье.

– «Угадала, что зелёный цвет мой любимый!» – подумал я.

– Годится? – она повернулась вокруг оси.

– Ты совершенство, – произнес я, подавая руку.

– Блин, Соколов, ещё немного и я влюблюсь с тебя, – промурлыкала Соня.

Ужинали мы долго и вкусно. Соня рассказывала про своё агентство, что, как только пришли новости из Пекина, у неё началось твориться форменное безумие. Люди после отмены войны кинулись путешествовать, будто им завтра снова закроют небо. Туры сметали на полгода вперёд, и она стала задумываться об открытии ещё одного офиса или расширения штата уже имеющихся. Я слушал, кивал и ловил себя на том, что мне хорошо. Просто хорошо…

– За мир, – предложила Соня, поднимая бокал. Мы чокнулись и, сделав глоток, Соня продолжила. – Слушай, до сих пор не верится, что это всё закончилось. К слову, – усмехнулась она, – папа вчера позвонил и сказал, что выходит в отставку весной. Говорит, что пора освобождать дорогу молодым. Представляешь?

– Слабо, если честно, – сказал я. – Тридцать лет человек ловил шпионов, а теперь придётся осваивать дачу.

– Дурак, – фыркнула Соня и тут же рассмеялась. – Папа и дача две несовместимые вещи. Думаю, они с мамой путешествовать будут. Главное, чтобы с его допуском ему это разрешили.

– В общем, он решил пожить для себя, – подытожил я.