Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Триста сорок метров, – сказал Твайнинг. – Насколько ушло вглубь, мы не знаем, бурение бросили на восемнадцати метрах, сломали две коронки. Над дном ямы торчит меньше трети.

– Но мне докладывали про тела.

– При столкновении с землей разорвало кормовой отсек… вернее то, что мы принимаем за кормовой отсек, – сказал Твайвинг.

Рэйми молчал.

Корпус был серый, с холодным отливом, будто ртуть загустили и дали ей остыть. Швов на нём не нашли. Заклёпок не нашли тоже, как и сварки, как и вообще каких бы то ни было следов сборки. Инженеры трое суток ползали по обшивке с приборами и вернулись ни с чем.

– Я вчера положил на него ладонь, – сказал Твайнинг. – Когда солнце пекло почти под сорок градусов, корпус остался холодным.

– Мне это уже говорили.

Рэйми наконец поднялся, подошёл и встал рядом, и с минуту оба генерала смотрели в яму молча. Внизу, на дощатых мостках, копошились люди в комбинезонах, и на фоне корпуса они выглядели как муравьи на боку у автомобиля.

– Показывай, – сказал Рэйми, возвращаясь к столу.

Твайнинг достал из портфеля плотный конверт и вытряхнул на стол пачку снимков. Чёрно-белых, глянцевых, восемь на десять, ещё пахнущих реактивом. Разложил их в два ряда, развернул к Рэйми и отступил на шаг.

Рэйми взял верхний.

На снимке было снято тело… металлический стол, мерная линейка вдоль борта, и на столе, существо ростом в полтора метра. Череп крупный, вытянутый назад, подбородок узкий, скулы отсутствуют почти полностью. Глаза огромные, чёрные, без белка и без века, занимающие едва не треть лица. Носа как такового не было, только две щели. Ушных раковин не было тоже. На кистях по четыре пальца, длинных, с лишним суставом, кожа гладкая, и вот с кожей вышла отдельная история: цветных снимков не делали, но патологоанатом в сопроводительной записке написал прямо – оттенок зеленовато-серый, без пигментных пятен и без волос на всём теле.

– Четверо, – сказал Твайнинг. – Остальные, если они там есть, в кормовом отсеке за переборкой, которую мы вскрыть не смогли. Резак её не берёт. Автоген её не берёт. Мы пробовали.

– Сколько их всего должно быть?

– Понятия не имею. Может, десять. Может, сорок. Я, – сделал паузу Твайнинг, – первый раз стакиваюсь с инопланетным кораблём. А ты?

– Ха-ха-ха, хорошая шутка, – произнёс Рэйми, после чего переложил снимок и взял следующий.

Здесь тело сняли крупно, по пояс, и хорошо был виден костюм. Он облегал существо целиком и по фактуре походил скорее на кожу с очень мелкой чешуёй, чем на ткань. На груди костюм был вспорот скальпелем, и края разреза выглядели неправильно.

– Что с ним не так? – Рэйми поднёс снимок к лампе.

– С ним всё не так, – Твайнинг сел наконец на угол стола. – Первое, он не снимается. Он не надет, Роджер. Он растёт из них или на них, черт его разберёт. Второе, когда его режут, из разреза идёт жидкость. Телу она не принадлежит, у костюма она своя. Третье… и вот тут я прошу тебя не смеяться. Первые сутки он затягивал порезы. Медленно, миллиметр в час, но затягивал. К вечеру второго дня перестал.

– Ты хочешь сказать, что скафандр был живой.

– Я хочу сказать, что так считает мой патологоанатом, а он воевал в Италии и не склонен к фантазиям. Он написал в заключении слово «организм» и трижды его подчеркнул.

Рэйми положил снимок обратно и налил себе виски на два пальца.

– Хорошо, – сказал он. – Давай проговорим вслух. Что это такое?

– У меня две версии.

– У всех две версии. Излагай.

Твайнинг взял со стола карандаш и постучал грифелем по столешнице.

– Первая. Это разведка. Они пришли посмотреть, что мы из себя представляем. Какие силы им понадобятся для нашего полного захвата.

– А вторая? – нахмурился Рэйми

– Вторая мне нравится больше. Это была попытка выйти на связь.

Рэйми хмыкнул и покачал стаканом.

– Натан, если ты идёшь знакомиться, ты садишься на лужайку перед Белым домом.

– Ты предполагаешь, что они сели туда, куда хотели.

– Я предполагаю, что они падали.

– Вот и я о том же, – Твайнинг положил карандаш. – Их сбили, Роджер. Или у них что-то отказало. Лучше бы второе, чем первое.

– А если всё-таки их сбили? Это… о, Господи.

В палатке стало тихо.

Встал вопрос, ради которого Твайнинг, собственно, и прилетел.

– Докладываем? – спросил Рейми и потёр лицо ладонями и с минуту молчал.

– Собирайся, – сказал Твайнинг. – Полетим вместе. Одного тебя президент сожрёт и не заметит.

* * *

Овальный кабинет, в котором обоих генералов встретил Гарри Трумэн, был завален документами и папками. Сам Трумэн сидел за столом без пиджака, в очках.

В те недели президент занимался переустройством военной машины страны, и на подпись ему готовили закон, из которого потом вырастут и министерство обороны, и новая разведывательная служба.

Он снял очки, выслушал доклад целиком и ни разу не перебил.

Твайнинг говорил двадцать две минуты. Про борозду, про корпус без швов, про сломанные коронки и про переборку, которую не берёт автоген. Про образцы в ячейках и про отсутствие оружия, вернее про то, что его не нашли. Потом положил на стол конверт и разложил снимки сам, по одному, как раскладывают карты.

Трумэн поправил очки.

Он рассматривал их долго, дольше, чем длился весь доклад. Брал в руки, подносил к настольной лампе, откладывал и брал следующий.

Трумэн снял очки, положил их поверх бумаг и потёр переносицу.

– Летать он может? Ваш аппарат.

– Не знаю, сэр, – ответил Твайнинг. – Мы не нашли ни двигателя, ни топлива, ни того, что могли бы назвать этими словами. Мы вообще пока не понимаем, на что смотрим.

Президент помолчал.

– И что нам с этим делать? – спросил Трумэн.

– Изучать, – ответил Твайнинг. – Их технологии ушли на сотни лет вперёд.

– Если не на тысячи, – добавил Рэйми.

Вот тут президент поднялся из-за стола и подошёл к окну, и стоял к ним спиной, наверное, с полминуты.

– Ваш зонд, – не оборачиваясь, сказал он, – пусть остаётся зондом. Копать не будете ни вглубь, ни вширь, объект не трогается с места. Вместо этого будете строить вокруг него. Людей отбирать таких, кто умеет держать язык за зубами.

Он повернулся.

– Гриф «совершенно секретно» здесь не годится. Слишком много народу с таким допуском ходит по этому зданию. Заведёте новый, выше всех имеющихся. Доступ – президент и первые лица управления, которое вы для этого создадите. Больше никто. Ни Конгресс, ни комитеты, ни министры, ни, упаси боже, пресса.

– Название управления, сэр? – спросил Рэйми.

Трумэн взял со стола карандаш, потянул к себе чистый лист и написал два слова, а потом развернул лист к генералам: «Вектор-13».

Приказ был подписан в тот же день.

* * *

Шестнадцать лет спустя, ноябрь 1963 года, тот же Овальный кабинет.

Джон Кеннеди стоял у стола, упершись в столешницу кулаками, и перед ним лежали четыре папки с цветным обрезом, который в правительстве Соединённых Штатов не значился ни в одной открытой инструкции. Напротив, у камина, стояли двое: директор Вектора-13 и человек, которого в бумагах называли куратором научной программы. Оба в тёмных костюмах, оба спокойные, оба уже примерно час объясняли президенту, почему он неправ.

– Транзистор, – сказал Кеннеди, шлёпнув ладонью по верхней папке. – Декабрь сорок седьмого. Пять месяцев, джентльмены. Вы хотите сказать, что это совпадение?

– Сэр, работы по полупроводникам велись независимо и…

– Здесь написано, что вы передали через подставные контракты. Здесь, – он открыл папку и ткнул пальцем в подчёркнутую строку, – написано, куда именно вы это передали и через кого. Интегральная схема. Лазер. Покрытия, которых не должно существовать при нынешней химии. Сплавы, которые мы якобы получили методом подбора, а на деле переписали с готового.

Он захлопнул папку и взял вторую.

– А вот это мне понравилось больше всего. Мы называем себя нацией изобретателей. Мы двадцать лет объясняем миру, что наше превосходство, это свободный человек.

– Сэр, – мягко сказал директор, – содержимое, надо было ещё понять. Двадцать тысяч человеко-лет* ушло на то, чтобы понять одну схему. Это и есть американский гений.

(*мера объёма труда или времени участия людей в чём-либо: она показывает, сколько работы могли бы выполнить люди за определённое количество лет.)

– Красиво, – Кеннеди даже усмехнулся. – Приберегите для мемуаров, которые вам никогда не позволят написать.

Он обошёл стол и сел, сцепил пальцы перед собой.

– Это должен знать мир, – сказал он. – Не Конгресс, не комитет, не ваши семнадцать человек с допуском. Мир. Мы не одни во вселенной, и это самая крупная новость за всю историю человеческого рода, а мы держим её в сейфе, чтобы обыгрывать русских на выборах.

– Русские, сэр, – вставил куратор, – узнают в тот же час, что и все остальные. Со всеми вытекающими.

– Русские, – Кеннеди посмотрел на него в упор, и усмехнулся. – Знаете, иногда мне кажется, что с ними разговаривать проще, чем с вами.

Директор чуть склонил голову.

– Сэр, я обязан сказать. Обнародование остановит программу. Начнутся комиссии, слушания, требования допуска союзников, требования допуска ООН. Церковь потребует своего. Через год у нас не останется ни программы, ни преимущества, зато на планете будет полтора миллиарда напуганных людей.

– Через два дня я лечу в Техас, – ровно ответил Кеннеди. – Поездка предвыборная, площадки будут заполнены, прессы там будет столько, что хватит на десять таких новостей. Я скажу это там. И, джентльмены, если ваше управление попробует мне помешать, я его расформирую в течение недели, а объект передам под гражданский контроль.

Куратор посмотрел на директора. Директор посмотрел на президента.

– Как скажете, сэр, – произнёс он.

Через два дня в Далласе открытый лимузин вышел на Элм-стрит, сбросил скорость на повороте, и мозги тридцать пятого президента Соединённых Штатов разлетелись по капоту, по платью его жены и по асфальту.

Президентам после этого о Неваде не докладывали. Каждому вновь избранному приносили тонкую папку про испытательный полигон, про программы малозаметности и про режимные аэродромы, и на этом знакомство заканчивалось. Управление Вектор-13 перестало числиться где бы то ни было, финансирование пошло через четыре министерства мелкими долями, а объект тем временем ушёл в землю на восемьдесят этажей.

Наши дни.

Соколов Константин – Андер Арес

Всё это я узнал, прочитав мысли чернокожего агента Вектора-13.

Мы находились посреди пустыни, километрах в десяти от города. Оба «смокинга» валялись у моих ног в песке, глубоко спящие, а я держал ладонь над лбом чернокожего и досматривал его память. Занятие, надо сказать, было увлекательное. Куда интереснее телевизора.

И, домотав до конца, я усмехнулся.

– «Американцы, такие американцы», – подумал я.

Получалось, что своей экономикой, своим технологическим рывком и половиной того, чем они последние семьдесят лет тыкали в лицо остальной планете, они были во многом обязаны зелёным человечкам. Оговорюсь: во многом, но не во всём. Работать они умеют, этого не отнять. Однако факт оставался фактом… стартовый капитал им упал с неба в буквальном смысле слова, и они на этом капитале очень удачно поднялись.

Но возвращаясь к пришельцам и тому, что американцы о них узнали. Расу свою зеленёные человечки называли, если американцы правильно перевели, вали.

Корабль им достался исследовательский, по крайней мере сами они считали именно так. И за семьдесят с лишним лет непрерывной работы, при тысячах привлечённых специалистов и при бюджете, которого не увидели бы ни NASA, ни Пентагон, они расшифровали менее процента корабельной памяти. Меньше процента!!! Однако даже эта кроха представляла собой такие объёмы информации, что у них имелось отдельное здание под одни только каталоги нерасшифрованного.

Телефоны у обоих недоделанных агентов в чёрном вынул и раздавил, вместе с наушниками, часами и двумя коробочками на поясе. Излучатели оставил себе, оба. Штуковины были размером с толстый маркер, и мне было интересно позже в них покопаться.

Агентов я будить не собирался. Проспятся к вечеру, дойдут до трассы, и пусть объясняются с начальством как хотят.

– «И что же мне делать? – задумался я. – А не наведаться ли мне в Зону-51⁈»

Появился я сразу над базой, на высоте метров триста, и первые несколько секунд просто висел и смотрел.

Внизу отчётливо виднелось дно высохшего озера. Взлётная полоса, ангары стояли рядами, часть из них была вкопана в грунт по самую крышу. Дальше тянулись корпуса без окон, антенные поля, ёмкости, парковки, забор в три линии, и по забору через равные промежутки располагались вышки.

– СОМНУМ, – сказал я, активируя мощный магический конструкт.

Вход в подземную часть нашёлся не сразу. Сканер показывал под базой плотную структуру. Восемьдесят уровней… и я знал об этом заранее из памяти агента, но одно дело знать, а другое «увидеть» собственными глазами, вернее чарами.

Спустился я через грузовую шахту, срезав створки ворот.

Дальше пошла работа монотонная. Сонные чары через камень не проходят, точнее проходят, но вязнут метров через двадцать, поэтому я летел вниз вдоль шахты и на каждом ярусе активировал сонные чары. Первый уровень – склады и техника, второй – лаборатории.

Вот на втором я и притормозил.

Коридор здесь был широкий, с зеленоватым линолеумом и с лампами дневного света под потолком, как в областной поликлинике. По полу вдоль стен лежали люди в халатах. Я прошёлся сканером и выбрал одного, лет шестидесяти, с сединой, с бейджем на груди и с зажатым в руке планшетом.

– Просыпайся, – я тронул его за плечо и снял чары. Так было немного быстрее проникать в его разум.

Он открыл глаза, увидел над собой доспех и крылья, и на лице у него отразилась такая гамма, что мне даже стало его жалко. Он не закричал. Он подобрался спиной по стене, сел и вцепился в свой планшет, будто планшет мог его спасти.

– Не бойтесь, – сказал я по-английски. – Больно не будет.

Память я читал минуты две. Он проработал здесь двадцать шесть лет, вёл группу по материаловедению, дважды разводился и трижды писал заявление об уходе, которое трижды рвал сам. А ещё он знал ровно то, что мне требовалось: корабль занимает ярусы с шестидесятого по восьмидесятый, вход в него один-единственный, через переходной тоннель на семьдесят первом, и людей туда пускают только по спискам.

Заодно я узнал, что сегодня внутри работают около двухсот сорока человек.

– Спасибо, – сказал я и снова уложил его спать.

Спуск занял ещё минут десять. Шахта уходила вниз ровным колодцем, стены сначала были бетонные, потом пошёл голый камень с анкерами, потом опять бетон, и по ходу мелькали площадки с номерами. Сороковой. Пятидесятый. На пятьдесят восьмом бетон кончился.

С пятьдесят девятого начиналась выработка, и вот тут я сбавил ход и полетел медленно.

Корабль был огромный. Прожекторы били на него с двадцати точек, и в их свете обшивка светилась изнутри серым светом. За семьдесят восемь лет никто из них так и не нашёл ни одного стыка.

Триста сорок метров в длину, семьдесят с небольшим в высоту. Форма – вытянутая капля, сплюснутая сверху и снизу, с уплотнением в кормовой трети. Носовая часть была разорвана, и разрыв затянули в шестидесятых стальным кессоном, чтобы держать герметичность.

Я завис напротив корпуса, метрах в тридцати, и минуту просто смотрел.

– «Красавец», – пронеслась у меня мысль.

Врать не буду, зрелище пробирало. Я видел флот фриранцев на орбите Греи, но здесь была другая история. Эта штука рухнула в пустыню, когда мой дед ещё не родился, пролежала под землёй, при этом корабль выглядел так, будто его собрали вчера.

Я начал снижение. В тамбуре, в шлюзе и в дезкамере тоже спали люди.

Троих пришлось подлечить. Один при падении расшиб бровь о край стола, второй приложился затылком о поручень, у третьего от удара о косяк была трещина в скуле. Ничего серьёзного, зашили бы и отпустили, но уронил-то их я, так что подлечить я посчитал своим долгом. Зелёная вспышка, полторы секунды, и все трое сопели дальше уже целыми.

А потом я шагнул через пропил и оказался внутри.

Глава 13

Коридор был низкий. Хотя при росте пришельцев в полтора метра запас вполне себе нормальный.

К третьему повороту я поймал себя на том, что двигаюсь быстрее обычного и совсем не устаю от ходьбы. Стены были тёплые. Свет шёл от них самих, без ламп и без теней, и когда я проходил, он разгорался вокруг меня и тянулся дальше по коридору, освещая мне дорогу метров на двадцать вперёд. При этом за спиной он так же гас.

Кабелей внутри стен не было. Труб, коробов, лючков и прочего добра, которым набита любая наша конструкция, не было тоже. Стены шли сплошным материалом, и лишь изредка по ним пробегали утолщения, похожие на рёбра, как в грудной клетке очень большого зверя.

Однако снаружи кабелей, прихваченных скотчем, было полно. Думаю, легко догадаться кто их протянул. По стенам стояли строительные леса. Через каждые несколько метров висели прожекторы на струбцинах, а рядом таблички на бумаге в файлах: «SECTOR 13», «DO NOT TOUCH PANELS», «CABLE – DO NOT STEP».

Люди спали везде.

Они лежали в коридорах, в отсеках, в двух больших залах, которые оборудовали под рабочие зоны, а один умудрился заснуть, сидя на корточках у стены, и так и остался сидеть, привалившись плечом. Ноутбуки продолжали работать, на планшетах горели какие-то графики. Я насчитал восемнадцать человек с камерами на штативах, они, судя по разложенному оборудованию, снимали обшивку в каком-то хитром спектре.

До капитанского мостика я добирался минут сорок, и это при том, что дорогу я уже знал из чужой памяти.

Корабль был устроен без нашей логики. Никаких палуб и никаких этажей. Коридоры шли под уклоном, свивались, расходились и снова сходились, и общая схема больше напоминала кровеносную систему, чем чертёж. Дверей не было тоже. Вместо них в проёмах стояли перепонки, серые и матовые, и они расходились в стороны, стоило подойти вплотную. По крайней мере передо мной расходились все. Америкацы же, как я понял по подпоркам, распирали их домкратами и держали открытыми годами, боясь, что те закроются и не откроются.

Мостик оказался овальным залом метров сорока в длину.

Пол в центре опускался чашей, и в этой чаше стояло восемь низких кресел, выращенных прямо из пола, с высокими бортами и с углублением под затылок. Кресла были маленькие, я б даже сказал детские. Посреди чаши поднималась колонна, и внутри неё угадывалась глубина, как у выключенного экрана. По периметру шёл сплошной пульт, тоже без единой кнопки, просто гладкая поверхность с еле различимым узором.

Здесь тоже спали люди, семнадцать человек, и стояли четыре стойки с аппаратурой, притащенной сверху.

Я обошёл чашу по кругу, наклонился и положил ладонь на пульт.

Поверхность под пальцами потеплела, узор налился светом, и над пультом развернулась панель символов. Полупрозрачных, висящих в воздухе, выстроенных в семь столбцов сверху вниз.

И я их прочитал.

Секунды три я стоял и тупо смотрел, а потом расхохотался в голос, и смех этот пошёл гулять по мостику.

Язык я знал. Знал так же спокойно, как русский, как язык Греи, как агму драконов и как руны погибшего Талинару. Спасибо божественному механизму, который когда-то, ещё в самом начале, загрузила мне в голову базы знаний, и в этих базах оказался этот язык.

Про себя я усмехнулся, вспомнив американцев. Семьдесят восемь лет и тысячи учёных. И меньше процента расшифровки.

А я подошёл и прочитал.

– «Ребята, – пронеслась у меня мысль, пока я разглядывал спящих вокруг научных сотрудников, – вы даже не представляете, как вам сейчас должно быть обидно».

Я сдвинул с ближайшего кресла чей-то ноутбук, сел, упёрся коленями едва не в подбородок и положил обе ладони на пульт.

* * *

На двое суток я пропал.

Корабельный разум оказался чем-то невообразимым. При этом личности в нём не было, как иногда показывают в фильмах искусственный интеллект на космических кораблях. Это был архив с навигационным ядром, работающий на трёх процентах мощности. Меня, к слову, он опознал как оператора без всяких проверок, и я вначале подозревал, что дело в божественном механизме, точнее в том следе, который механизм во мне оставил. Но потом понял, что дело в магической энергии.

Начал я с главного вопроса: кто вы такие?

После чего ответ мне начал поступать прямо в голову. Вернее, я специально транслировал информацию в голову, иначе просто просидел бы там не два дня, а гораздо дольше.

Корабль принадлежал расе вали. Она была с планеты Ун-Валь, третьей у жёлто-белой звезды на внутреннем краю рукава. От Земли располагалась на расстоянии одиннадцат тысяч четыреста световых лет. Вышли в космос они около сорока тысяч лет назад по нашему счёту. Колонизировано у них двести четырнадцать систем, разбитых на шесть секторов, причём колонизировано по-разному: где-то стоят полноценные миры с городами, где-то только добыча, а где-то вообще одна станция и автоматика.

Земля в их реестре тоже была.

И вот это меня, пожалуй, задело сильнее всего остального. У Земли имелся инвентарный номер. Именно номер, шестизначный, с буквой сектора впереди, и рядом стояла строка: «источник четвёртого класса, освоен», и дата постановки на учёт, девятнадцать тысяч лет назад по нашему летоисчислению. Строкой ниже стоял регламент обслуживания: контрольный визит раз в четыреста-пятьсот лет.

Планета, на которой я родился, числилась у них хозяйственной единицей. Чем-то вроде скважины по получению магической энергии.

Дальше я вытащил историю самого корабля.

Судно было исследовательско-обслуживающим, экипаж – сорок одна особь. Шло оно сюда планово: проверить оборудование, взять пробы, обновить биологические образцы. На подходе, у узла перехода, его перехватили. Керты – раса, с которой вали воюют семьсот с лишним лет, и воюют, судя по сводкам в архиве, вяло, на периферии, вырезая друг у друга транспорты и станции.

Корабль ушёл в прыжок повреждённым и вслепую. Вывалился он у Земли, с разорванной носовой частью и с мёртвой половиной систем. Пилот успел дотянуть до пустыни и положить машину на брюхо, вместо того чтобы войти в атмосферу под углом и распылить её вместе с половиной штата.

Последняя запись в бортовом журнале была короткой. Навигатор написал, что кислорода в отсеке осталось на четверть цикла, что помощь по регламенту придёт через триста восемьдесят лет, и что он просит внести в реестр его дочь как получателя выплаты.

Я прочитал это и несколько минут сидел молча.

Тридцать шесть тел, кстати, никуда не делись. Они лежали за кормовой перегородкой, которую американцы не смогли вскрыть ни резаком, ни автогеном за семьдесят восемь лет. Решил, что сначала разберусь с «бумагами», а потом решу, что с ними делать.

Потом я нашёл ответ на вопрос, ради которого, собственно, сюда и полез: почему на меня напали.

Ответ оказался логичным до отвращения.

В архиве имелся раздел с грифом, и раздел этот американцы как раз расшифровали, вернее, расшифровали и хватило им этого с избытком. Раздел был посвящён финарам. Вали называли их своим словом, которое переводилось примерно, как «пожиратели молитв», и относились к ним так, как санитарная служба относится к чуме. Потому что финары отметились в истории вали, проводя над ними опыты. А когда проходила одна из божественных войн, финары уничтожили тридцать одну населённую планету.

И Вектор-13 записал меня во враги. У них не было полноты информации, и они рассмотрели во мне зло.

По их данным, на Земле разворачивался паразит, который через некоторое время сожрёт планету целиком. Оружие у них было, девять излучателей, снятых с корабля, из которых работали четыре. И они пошли и попробовали, зная, что шансов у них немного, потому что другого случая могло не представиться.

Дальше я вытянул из архива всё, что касалось вали, как расы.

Агрессивными они не были. Совсем. За сорок тысяч лет в космосе у них числилось два завоевания, оба древние, оба против соседей, которые полезли первыми. Они не воевали с младшими цивилизациями, не порабощали и не выдвигали ультиматумов. Они вообще старались не показываться, и правило это соблюдали настолько строго, что за нарушение полагалось что-то похожее на трибунал.

При этом себе на уме они были в высшей степени.

И, как я уже говорил, именно вали стояли за тем, что Земля лишилась магических потоков.

В Марианской впадине, на глубине почти одиннадцать километров, у них стоял ретранслятор. Прибор описывался в справочнике как «стебель малой мощности», и по их меркам он действительно был мелочью – шестьдесят метров в высоту, якорь, вбитый в дно, ствол и корона из семи колец наверху. Свободную энергию планеты, ту, что по всем законам должна разливаться в пространстве и питать всё живое, он стягивал к себе и выбрасывал в подпространство по закреплённому каналу. Канал вёл на Ун-Валь (материнская планета вали)

Вот и разгадка, над которой завис даже Януш. Планета не взорвалась от переизбытка потому, что переизбытка не было. Оттого и фон на поверхности почти нулевой, а маги здесь не рождаются девятнадцать тысяч лет подряд.

К слову, качают они не только у нас. В реестре стояло четыреста с лишним источников по всем шести секторам, с классами, с номерами и с графиками обслуживания. Как я уже сказал, Земля числилась в четвёртом классе, это значило, что мы были в середнячках.

Понятно стало и другое. Вали одарённые, все поголовно. При таком питании было бы странно, если бы вышло иначе. Я сверил их шкалу с нашей, и если понятия уровней у нас совпадают хотя бы приблизительно, то среди их элит трёхсотый уровень вещь не то, чтобы рядовая, но встречающаяся. А у них есть ещё и хранители, о которых архив писал скупо, парой строк, и в этих строках стояла цифра порядка тысячи.

Я, со своими тремястами тринадцатью, против хранителя вали был бы всё равно что мальчик с зубочисткой.

Про фриранцев информация тоже нашлась, и она меня, признаться, обрадовала мало. Вали вели с ними торговлю: навигационные данные, биоматериалы, кое-что из сырья и редких сплавов. Ни те, ни другие друг к другу не лезли, потому что зоны влияния лежали слишком далеко и делить им было нечего. То есть надеяться, что вали случайно вступятся за Грею, не приходилось. Им это невыгодно и вдобавок не по регламенту.

Домой я телепортировался прямо из капитанского кресла.

За окном стоял вечер. На подоконнике так и торчала кружка, заваренная двое суток назад, чай в ней покрылся плёнкой, и я вылил его в раковину и поставил чайник заново. Сел в кресло и стал думать про ретранслятор.

Сломать его я мог. Шестьдесят метров конструкции на глубине одиннадцати километров… с моим нынешним резервом я бы справился. Вопрос был другой, что будет после.

Сначала я посчитал плюсы.

Земле возвращается фон. Через поколение, максимум через два, здесь начнут рождаться одарённые, и человечество из беззащитного стада превратится хоть во что-то, с чем придётся считаться. Перестанут рождаться дети с синдромом Дауна.

Потом я посчитал минусы, и минусов вышло больше.

Первое, раз в четыреста-пятьсот лет сюда приходит вали, и последний визит, судя по журналу, был в тысяча шестьсот сорок первом. То есть следующего ждать ещё лет полтораста. Но одно дело, когда прибор тихо работает, и совсем другое, когда он резко перестаёт отдавать. Я не знал, есть ли у них сигнализация на обрыв канала. В базе данных корабля об этом не говорилось ни слова…

Второе, сам выброс. Девятнадцать тысяч лет планета жила без магии, и всё это время внутренние процессы подстраивались под нехватку. Что случится, если… назовём этот ретранслятор – краном, сорвать разом, я даже приблизительно не знал. Могло рвануть так, что потом придётся тушить целые континенты.

Третье, и самое неприятное, люди. Магический фон – это среда обитания. На Грее в ней рождаются, привыкают к ней с младенчества, там есть роды, школы, инициации и наставники, которые бьют ученика по рукам, пока он не научится не убивать соседей. Здесь ничего этого нет. Вернув Земле магию, я всё равно что своими руками пролью кровь.

И что-то мне подсказывает, что люди… главы стран первым делом будут думать, как разрушить магический договор, не позволяющий им воевать друг с другом.

Я допил чай и признал, что ломать пока рано.

Потом я включил телевизор, и мысли про Марианскую впадину пришлось отложить.

На экране был Вашингтон.

Национальная аллея от Капитолия до памятника лежала сплошным человеческим полем. Камера с вертолёта шла над толпой, и толпа не заканчивалась. Плакаты, картонные крылья на палках, и это в январе, при плюс четырёх и с ветром. Внизу бегущей строкой шло: «третий день протестов», «Белый дом не комментирует».

Я прибавил звук.

Началось всё, как я понял из сюжета, ровно в тот час, когда двое в чёрных костюмах вскинули руки в больничном коридоре в Неваде. Разумеется, их сняли, там же вдоль стены стояли люди с телефонами. В эфир попало всё, включая слепящий луч и всплеск по щиту в полуметре от моей груди. Ролик крутили каждые десять минут, с замедлением, покадрово, с пометками и стрелочками.

А дальше я исчез на двое суток.

График, который висел строкой в углу экрана на всех каналах планеты, встал. Города в списке шли по расписанию, люди туда съезжались, лежачих везли бортами МЧС и санитарной авиацией, и в трёх десятках городов их встретили пустые площадки.

И люди сделали единственный вывод, который в этой ситуации напрашивался. В архангела Михаила стреляли в американской больнице, и после этого архангел больше не пришёл.

Мир встал на уши.

В Вашингтоне требовали ответа от собственного президента, и требовали жёстко, я разобрал по плакатам сразу несколько формулировок, из которых самой мягкой была «КТО ОТДАЛ ПРИКАЗ». Дальше пошли включения из других стран. Лондон, где перед посольством стояли со свечами. Дели, где толпа заняла проспект на четыре километра. Рим, Мадрид, Варшава, Сеул, Джакарта. В Бразилиа люди шли с фотографиями родственников из очереди, которая теперь никуда не двигалась. В Найроби пели.

И везде, на всех языках, звучало одно, пусть Соединённые Штаты ПОПЛАТЯТСЯ!

Потом показали запись брифинга из Белого дома. Пресс-секретарь, молодая женщина, двадцать минут повторяла, что администрации ничего не известно о принадлежности лиц на видеозаписи, что расследование ведётся и что президент лично заинтересован в скорейшем установлении истины. Зал её съел живьём. Один за другим вставали корреспонденты и спрашивали, как в закрытое отделение окружного госпиталя попали двое с оружием, которого нет ни у одной армии мира, и почему национальная гвардия, оцепившая квартал, их пропустила.

Ответов не было.

Последним показали помолодевшего президента США. Он вышел к прессе на лужайку, сказал, что происшествие расследует межведомственная комиссия, что виновные будут названы, кем бы они ни были, и что он лично обращается к архангелу с просьбой вернуться. Выглядел он при этом крайне помятым, хоть и молодым. Рейтинг одобрения за два дня рухнул к трём процентам. И конгресс поднял вопрос об импичменте.