Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Я – АРХАНГЕЛ МИХАИЛ, ПОСЛАННИК НЕБЕС И ПОСЛЕДНИЙ ИХ ВОИН.

Что началось на площади описать сложно. Над толпой поднялся гул, в него вплёлся женский плач и выкрики «спаси нас». Помолодевший президент повернул голову и уставился на меня, на секунду забыв про камеры. Про «последнего» я раньше нигде и никому не говорил, и он это отлично помнил.

Мысль объявить себя последним пришла ко мне вместе с духовной энергией. Раз молитвы кормят меня, пусть идут мне одному. Жадность? Возможно. Только от силы, способной останавливать войны, отказываются одни дураки, а я себя к ним не относил.

– Наверху шла война, – продолжил я, когда гул осел. – Она началась раньше, чем ваши предки сложили первые буквы. Мы сражались с силами, для которых у вас нет названий, и называть их я не стану… это знание никому из вас счастья не прибавит. Скажу главное. В последней битве воинство пало. Мы победили, но я остался один.

Площадь слушала так, что было слышно, как хлопает на ветру растяжка оцепления.

– Я долго спал. Война истощила мои силы. И когда я пробудился, спустился к вам, потому что услышал молитвы. Миллионы голосов просили остановить войну, и просили за детей, за соседей, за чужих солдат по обе стороны фронта. Над больницей в Будапеште я оставил слова о весах, на которые ложится каждое дело человека и каждое дело народа. Кто не читал – прочтите. Сегодня добавлю то, чего там не было. – Я выдержал паузу. – Весы уже качаются. И раскачивают их люди, которым нужна сама война, бесконечная и прибыльная.

По сектору прессы прокатился шорох перелистываемых блокнотов.

– Народы кладут на чаши свои дела, – продолжил я. – Милосердие к пленному и снаряд, пущенный в дом со спящими детьми, ложатся на разные чаши.

– Но Россия хочет нанести по нам ядерный удар! – закричал кто-то их толпы.

– Вам лгут, – повысил я голос. – Россия ядерного удара по соседям никогда не готовила. Эту ложь сочинили в высоких кабинетах, чтобы сорвать мир именно тогда, когда он стал возможен. Запись их сговора существует, её уже видели в десятке столиц. Спросите своих правителей, почему они молчат. – Я обвёл взглядом объективы. – И человек, называющий себя президентом Украины, знал об этой лжи, когда гнал миллионы людей из городов. Он готов положить сотни тысяч своих граждан, лишь бы война продолжалась. Потому что мир для него страшнее любого удара.

Свист начался с дальнего края пресс-сектора и перекинулся за ограждения. Свистели человек сто на стотысячную площадь.

Позволить такое я не мог. Сегодня решалось, кем меня запомнят. Люди должны были видеть во мне сверхсущество… Бога! Который не друг им, но и не враг…

Я не мог позволить освистать себя тем, кто считал, что мои слова лживы. Поэтому поднял руку и почти сотня человек взмыла над толпой. Кто-то выронил микрофон, кто-то засучил ногами в воздухе, женский визг ударил по ушам. Я плавно провёл их по воздуху над головами, через всю площадь, и опустил у полицейских автозаков за оцеплением. Полиция несколько секунд разглядывала свалившийся с неба подарок, потом засуетилась и начала принимать.

К слову, пока сотня плыла над площадью, я послушал их мысли. Молилась примерно половина, включая тех, кто пять минут назад в Творца ни капли не верил. Вторая половина, из журналистской братии, уже сочиняла, как будет описывать этот полёт в редакции. Профессионализм у этих ребят оказался покрепче страха.

– Я пришёл к людям с добром, – мой голос прокатился по площади. – Но добро не путайте со слабостью. Тому, кто перепутает, исправить ошибку я уже не дам. Мне по силам стереть с лица земли страну. И весь этот мир… я тоже сумею погасить. Цените, что вместо этого я вас лечу, а не собираю кровавую жатву.

Людей проняло. Площадь стояла молча, и в тишине было слышно, как в дальнем конце хлопают дверцы автозаков. У ограждений крестились.

– А теперь спрашивайте, – сказал я и опустился к самому краю сцены.

Лес рук над пресс-сектором вырос мгновенно. Первым я указал на канадца с побелевшим лицом. Он стоял в трёх метрах от места, откуда я только что снял его свистевшего соседа.

– Вы… – он сглотнул. – Вы говорите о добре. И только что подняли в воздух сто человек. Как это сочетается со свободой слова?

– Свобода слова… Вы думаете мне есть до этого дело? – вопросом на вопрос ответил я.

– Архангел Михаил, простите, можно мне сказать? – Я кивнул президенту России, и его голос раздался из многочисленных колонок, установленных на площади. – Людей, проявивших неуважение к архангелу, довезут до отделения, проверят документы и отпустят к вечеру. Целыми и здоровыми.

После чего президент сделал шаг назад, заняв место между белорусом и китайцем.

Следом поднялся седой японец из крупной газеты.

– Как был сотворён мир? Наша наука говорит о Большом взрыве, о четырнадцати миллиардах лет…

– Ваша наука разглядела след от первого шага Творения, – ответил я. – И честно его описала, за что ей поклон. Мир создан. Создан осознанно, и жизнь в нём задумана. Остальное знание счастья не прибавит.

Он поклонился и сел, и по его мыслям я понял, что ответ он получил больший, чем ждал.

Дальше встала итальянка с диктофоном наперевес.

– Каким был Бог? И где Он сейчас? Почему с нами говорите вы?

Щекотливее вопроса придумать было сложно. Полминуты я молчал, и площадь ждала вместе со мной.

– «Эхъ, знали бы вы какие эгоистичные сволочи финары, вас бы мандраж хватил!» – про себя подумал я. При этом я понимал, что правду говорить нельзя. Земляне не были готовы к правде. Уж точно не сейчас.

– Он создал вас по образу и подобию своему. Но смотря на вас я понял одно – вы другие. И это… не хорошо и неплохо. Просто так сложилось. – Я сделал паузу. – Возможно, Бог сотворил вас такими, чтобы вы могли избрать свой путь. Что же до вопроса, где он сейчас. То я уже ответил, он мёртв. Погиб в одном из сражений, защищая созданные им планеты от других высших существ.

По сектору прошёл шорох. Ответ пришёлся им не по вкусу.

– Инопланетяне существуют? – выкрикнул кто-то из толпы, и я ответил коротко.

– Да, существуют. Об этом я говорил в послании в Будапеште.

Руку тянул американец из крупной телесети, и я кивнул ему.

– Почему Россия? – спросил он с вызовом. – Почему вы выбрали её? Почему не Соединённые Штаты, не Китай, не Европу?

– Я не выбирал страну, – ответил я. – Я спустился туда, где решалась судьба войны, способной сжечь всех. В ваших странах больше всего лгали, а здесь громче всего молились о мире. Молитвы звучат на всех языках, и поверьте – я слышу каждую. Появись такая точка в другом полушарии, я стоял бы сейчас там.

Я помолчал.

Американец хотел уточнить, но микрофон уже перехватила британка из информационного агентства.

– Вы будете исцелять людей в других странах? В частности, на Украине?

– Буду. Каждого, кто придёт, – я дал людям на площади секунду переварить мои слова, продолжил. – Но для этого ваши правители должны подписать мирные договоры. Войн на планете хватает и без этой… они тлеют на востоке и в Азии. Подпишут, и исцеления придут в каждую страну. – Я снова сделал паузу. – НО ЕСТЬ ЕЩЁ КОЕ-ЧТО! – повысил я голос. – Есть люди, их меньше сотни, которым лучше ко мне не подходить. Души их черны, а кровь пропитана дурманом. Для таких у меня приготовлено другое.

Площадь поняла, о ком речь. По рядам прокатился глумливый смех, и даже в пресс-секторе кое-кто спрятал ухмылку за объективом. Британка открыла рот для уточняющего вопроса, покосилась на автозаки в дальнем конце площади и передумала.

В этот момент речь зашла про НАТО. И честно, я надеялся, что этот вопрос подниму не я первым.

– Североатлантический альянс, – начал ещё один американец, – объединяет тридцать два государства и называет себя оборонительным союзом. Как вы относитесь к его существованию?

– Он изжил себя, – ответил я. – Его строили против врага, которого нет уже треть века, и всё это время он искал, кем бы этого врага заменить. Находил, как видите, исправно. Упраздните его. – Я подумал секунду и решил дожать. – И передайте своим столицам. Страны, состоящие в военных блоках, подобных этому, исцелений не получат, пока блок существует. Больным гражданам этих стран стоит спросить со своих правительств.

Вот теперь пресс-сектор загудел всерьёз. Кто-то уже орал в телефон, кто-то требовал уточнений, и из общего шума вынырнула девушка с миниатюрным микрофоном.

– Я из Нидерландов. Допустим, блоков не станет. Кто тогда гарантирует безопасность малым странам? Эстонии, Латвии, моей Голландии?

Вопрос был хороший, и отвечать на него следовало без экспромтов. Я взял паузу и прикинул то, что давно крутилось в голове.

– Ваши правители сядут за один стол, – сказал я, – и подпишут договор. Божественный договор, скреплённый мной, в котором каждая страна откажется от нападения на соседей. Первый, кто его нарушит, узнает об этом раньше собственных генералов, и его судьба станет уроком для остальных желающих.

– А если страна откажется подписывать? – выкрикнула она.

– Подпишут, – изобразил я усмешку на лице. – Простые люди заставят политиков сесть за стол.

Про территории спросил дотошный немец, поднявшийся с раскрытой папкой.

– Остаются спорные земли. Каждая сторона считает их своими, у каждой – история и могилы. Никакой договор этого противоречия…

– Посмотрите наверх, – перебил я.

Я потянулся чарами к небу. Облака над центром города поползли в стороны, а потом на весь небосвод развернулась иллюзия. Огромное черное пространство, в котором виднелись звёзды, туманности, спирали далёких галактик, чужие системы с вереницами планет. Полмиллиона человек задрали головы, и по площади прокатился общий вздох.

– Там земель больше, чем вы освоите за сто тысяч лет… даже за миллион, – сказал я. – Зачем резать друг друга из-за полоски в несколько километров?

Иллюзию я продержал с полминуты, потом свернул, и облака сомкнулись обратно. Кого-то внизу проняло, я видел это по лицам. Другие, я чувствовал по мыслям, остались при своём. Земля для них была могилами предков, и отмахнуться от могил у них попросту не получалось. Что ж, их можно было понять.

– Есть и земные пути, – добавил я. – Хотите решить, чья земля, – устройте состязание… фехтование, борьба, да хоть перетягивание каната. Главное заранее поклянитесь принять его исход. Или же объявите спорную землю свободной. Пустите туда граждан обеих стран, управление поделите поровну, и пусть живут бок о бок. Путь трудный, спорить не стану. Зато однажды вы разглядите в кровном враге соседа, а сосед всегда обходится дешевле войны.

Немец записывал, шевеля губами. По его мыслям я понял, что колонку он назовёт: «Небесная дипломатия», и мысленно пожелал ему огромного тиража. Он тоже предпочитал войне мир! И к слову, таких собралось на площади большинство.

– Кто станет гарантом такого мира? – дождался кивка француз в первом ряду. – Вы? Вы останетесь следить за исполнением?

– Нет, – ответил я, и по сектору прокатилось разочарованное «о-о». – Я закончу с бедами Земли и уйду. Меня ждёт свой путь. Гарантами мира станете вы сами, на то вам и дана свобода воли. – Я обвёл взглядом площадь от кремлёвской стены до музея. – И запомните. Добродетель записывается. Таланты, с которыми рождаются ваши дети, это награда за праведно прожитую прошлую жизнь. Живите достойно, и когда-нибудь достойнейшие из вас смогут прийти ко мне. Дорогу им подскажут их дела.

Вброс лёг куда надо. Я почти видел, как по планете разбегается новость «праведникам открыт путь к ангелу». Пусть богословы ломают головы над формулировками, а люди тем временем лишний раз подумают, прежде чем пакостить ближнему.

Вопросы сыпались дальше. Спрашивали про рай, и я ответил, что каждому воздаётся по делам его, и подробностей не будет. Просили обозначить правителям стран сроки мирных переговоров, допытывались о других ангелах и о конце света.

На четвёртом десятке я понял, что пора закругляться, и поднял руку. Площадь стихла.

– И последнее, – сказал я. – Те, кто задумал непоправимое, слышат меня сейчас в своих бункерах. Сделаете шаг, и я приду за вами, и вашу историю допишут другие. Убежищ, где я вас не достану, на этой планете нет.

После чего я повернулся к троим на сцене. Говорил я для них, но микрофоны разнесли слова на весь мир, на что я и рассчитывал.

– Соберите глав государств за одним столом. Всех, включая Украину. Подпишите мир и начните разговор о том, как этому миру жить дальше. Времени у вас меньше, чем кажется.

Генеральный секретарь КНР поклонился. Президент Беларуси кивнул, и я разобрал только «сделаем». На меня снизу вверх смотрел помолодевший президент России.

– Мы соберём, – сказал он.

Каким должен получиться этот новый мировой порядок я, честно говоря, и сам представлял смутно.

Пусть для начала перестанут копать друг другу могилы, а дальше разберутся всем миром.

– Мира вам, – сказал я площади и телепортировался.

Дома я развеял иллюзию, вернул себе лицо Кости Соколова и первым делом поставил чайник. Потом сел на подоконник, глотнул кипятка и включил телевизор. По всем каналам крутили Красную площадь, космос во весь небосвод и летящую к автозакам сотню свистунов. Строка внизу экрана сообщала, что экстренные заседания правительств объявили уже в одиннадцати странах.

Процесс пошёл.

– «Надеюсь, теперь до них дойдёт», – пронеслась у меня мысль.

Глава 8

Прошло два дня, а мир продолжал разбирать пресс-конференцию.

Утром я включил телевизор, пока закипал чайник, и убедился, что за ночь ничего не изменилось. По федеральным каналам крутили Красную площадь уже, наверное, сотый раз. Западные каналы, судя по обзорам, гоняли то же самое, только с другими комментариями. Богословы спорили с физиками, физики с политологами, и никто из них даже близко не подобрался к правде. Ролик с омоложением президента перевалил за четыре миллиарда просмотров. ЧЕТЫРЕ МИЛЛИАРДА, ВДУМАЙТЕСЬ. Половина планеты посмотрела, как седой мужчина за десять секунд скинул тридцать лет.

И судя по потоку духовной энергии, молиться мне стали ещё больше. Теперь энергия текла широкой полноводной рекой. Это как ничто другое доказывало, что земляне окончательно поверили в моё божественное происхождение.

Что ещё произошло за два дня… да ничего особенного. Разве что родные вернулись из бункеров по домам. Война отменялась, вроде как отменялась.

Правда, с их возвращением могла всплыть одна неприятная деталь. Моя ложь.

Маме с папой я сказал, что пересидел тревожные дни с Соней и её семьёй. Соне сказал, что в последний момент решил остаться с родителями, потому что отец упёрся и без меня ехать отказался. Схема держалась до тех пор, пока мама не позвонит Соне поблагодарить за заботу о сыне. Или пока Соня не спросит у мамы, как им сиделось в убежище у Тёмы.

– «И что ты будешь делать тогда, гений конспирации?» – спросил я сам себя, глядя в окно на двор.

Ответа у меня не было. Оставалось надеяться, что ложь не вскроется никогда, а если вскроется, я к тому времени придумаю что-нибудь получше, чем «понимаешь, я в это время останавливал начало ядерной войны».

Признаюсь, врать близким было некрасиво. Но и правду я сказать им не мог. Так что я врал дальше и старался поменьше об этом думать.

По ночам работа продолжалась.

Схема отточилась до автоматизма. Сомнум на дежурную смену, обход этажей… и крылья над корпусом на прощание. Новосибирск, Омск, Кемерово по второму кругу, Хабаровск. Палаточные лагеря у больниц не рассасывались, наоборот, обрастали полевыми кухнями и волонтёрскими штабами. Государство, к его чести, быстро сориентировалось и подтянуло к лагерям медиков с автобусами, чтобы народ не мёрз.

Не забывал я и про Китай.

За его разведку я вообще должен был отдельно, и оставлять такое без ответа было бы свинством. Пекин я уже навещал, поэтому на этот раз выбрал Чунцин. Город я нашёл по карте ещё днём и, признаться, долго разглядывал снимки. Тридцать миллионов человек, если считать с агломерацией.

Ночью я телепортировался на высоту и завис над этим муравейником.

– Сканер, – запустил я чары и повёл ими по городу.

Больницы здесь оказались размером с наши микрорайоны. Я выбрал три. Онкологический центр на северном берегу, госпиталь при медицинском университете и детскую больницу в старой части города.

В онкоцентре я провозился дольше всего. Двадцать шесть этажей, и на каждом лежали люди. Сомнумом я накрывал по три этажа за раз, шёл по коридорам, и зелёные вспышки отражались в тёмных окнах. В реанимации на восемнадцатом этаже лежал старик, подключённый к аппаратуре, от него к стойкам тянулось проводов больше, чем к серверу. Я восстановил ему лёгкие, печень и всё остальное и пошёл дальше.

Университетский госпиталь «встретил» меня работающей ночной хирургией, и снова пришлось повисеть над крышей, пока внизу зашивали последнего пациента. Детскую больницу я оставил напоследок, и правильно сделал, потому что после детских отделений мне всякий раз требовалось время прийти в себя. Онкология, ДЦП, пороки сердца. Я прошёл все этажи до единого, включая бокс, где лежала девочка лет пяти без волос и без шансов…

А на выходе меня ждало то, чего я не видел ни в одной стране.

Я поднялся над крышей, развернул крылья и глянул вниз, на площадь перед больницей, и замер.

Площадь была заполнена людьми. Тысячи человек, наверное, тысяч десять или пятнадцать, стояли ровными рядами в поясном поклоне. Никто не шумел и не толкался. Ни одного крика, ни одной вспышки в лицо. Полицейские стояли в оцеплении по периметру и кланялись вместе со всеми. Чуть дальше я разглядел военные грузовики и солдат, и солдаты тоже стояли, согнувшись в поклоне, с оружием за спиной.

Пока я ходил по этажам, ни один человек не вошёл в здание. И никого не пускали.

Я повисел над ними с полминуты. Потом опустился ниже, метров до пятидесяти, чтобы меня разглядели, прижал ладонь к груди и склонил голову в ответ.

По рядам прошло движение, и люди согнулись ещё ниже.

– «Странный и интересный народ», – пронеслась у меня мысль, когда я уходил ввысь.

Уже поднявшись, я заметил в первом ряду старуху, крохотную, в стёганой куртке. Она держала над головой бумажный фонарик, и огонёк в нём дрожал на ветру. По её мыслям, которые я зацепил краем, услышал, что она пришла благодарить за правнука, того я вылечил час назад в детской. Она не знала наверняка, что его вылечили, ей никто ещё не звонил. Она просто верила, что раз я вошёл в это здание, то выйду не раньше, чем закончу. Родители мальчика погибли, потом погибли родители родителей. И прабабушка взяла ребёнка к себе и заботилась о нём, несмотря на свои преклонные года. Даже когда у ребёнка нашли страшное заболевание, она не оставила его.

– Регенерация – высшее исцеление, – и вместо седовласой, сгорбившейся бабушки, склонившись в поклоне осталась стоять женщина на вид не старше сорока лет.

Утром китайские СМИ крутили записи по всему миру. В особенности их зацепил момент с моим поклоном и омоложение бабушки. И поток духовной энергии в тот же день стал ещё шире.

* * *

Через неделю пришли новости, которых я ждал больше всех остальных.

Армия Украины начала отвод войск. Сначала из ДНР, потом из Запорожской области и следом из всей Херсонской. ЛНР к тому моменту и так уже была наша целиком, там отводить было нечего. Колонны техники уходили на запад своим ходом, без боёв и без прикрытия, и наши их не трогали. По кадрам с дронов было видно, как танки идут по трассам с включёнными фарами, в открытую.

Такое не делается по прихоти командующего. Такое делается, когда за столом уже ударили по рукам и осталось согласовать формулировки. Что лучше всего говорило, что шла полномасштабная подготовка к мирным переговорам.

По телевизору при этом не говорили ничего конкретного. «Стороны продолжают консультации». «Достигнуто понимание по ряду вопросов». «Комментарии преждевременны». Дипломатический язык изобрели специально для того, чтобы говорить часами и не сказать ничего, и владели им многие стороны виртуозно. Я мог бы слетать в любую из столиц и прочитать все протоколы прямо из голов, но решил не лезть. Процесс шёл в нужную сторону, а моё вмешательство на этом этапе принесло бы больше шума, чем пользы.

В какой-то момент я решил узнать, как дела у моего боевого друга. Так сказать, всё от первого лица, что происходит на «передке».

Гудки шли долго, я уже собрался сбрасывать, когда трубку сорвали.

– БЕЛЫЙ! – заорал Кудесник так, что я отодвинул телефон от уха. – Костян, брат, ты не поверишь, а я тебе набирать собрался сегодня! Брат, тут такое творится!

– Здорово, Андрюх, – улыбнулся я. – Что творится-то?

– ЧТО ТВОРИТСЯ⁈ – он засмеялся. – Синие отходят! Сами! Мы вчера на их бывшие позиции зашли! Не знаю какой им приказ сверху пришёл, но они бросают всё… блиндажи целые, печки, оружие с патронами… даже телик нашли в одном подвале. Блядь, неужели мир? МИР, БЛЯДЬ! Белый, ты понимаешь?

Эмоции так и рвались из Кудесника.

– Понимаю, – улыбнулся я.

– Ни хрена ты там на гражданке не понимаешь, – беззлобно отрезал он. – Тут мужики ходят как пьяные. Полкан вчера приехал и построение собрал, говорит: «товарищи бойцы, провокациям не поддаваться, огонь не открывать». А какой огонь, по кому? По колонне, которая от тебя уезжает? Да пусть едут, скатертью дорога, я им вслед рукой помашу. – Он выдохнул и заговорил тише. – В общем, мы очень надеемся, что скоро по домам поедем. Не в отпуск, а насовсем, – он сделал паузу. – Дембель… ДЕБЕЛЬ СУКА БЛЯДЬ!

– Андрюх, я каждый день молюсь, чтобы так и было. И тоже от телика не отхожу.

Почти минуту Кудесник молчал.

– Вчера слух дошёл, что списки уже составляют. Я как услышал, у меня аж руки затряслись, представляешь? Три года, Костян. Три года! Я ДОМОЙ ХОЧУ. – И пропел: – Я так давно… не видел мааму!

– Увидишь, Андрюх, – ответил я. – Всех увидишь!

– Твои бы слова… – Кудесник шумно выдохнул. – Ты, кстати, как сам? Нога как?

– Нормально нога. Хожу, почти не хромаю.

– Слушай, а этот ваш… ну, крылатый, – Кудесник понизил голос, будто нас могли подслушать. – Он же тут был, у нас. Меня спас… Я уж думал всё. Нет больше Андрюхи из Ленинск-Кузнецка. А ангел меня спас и город, говорят, целиком усыпил. Представляешь?

– Тебе честно? – спросил я. – Нет. Не представляю. Однако, – я сделал паузу, – раз он спас тебя, то душа у тебя светлая.

– Ай, Белый, ты сам-то в это веришь? После того, что мы тут творили?

– Да ладно тебе, Андрюх. Вот что-что, но честь мы свою не попрали.

– Думаешь?

– Знаю, – ответил я.

– Эх, Белый, как мне тебя не хватает.

– Андрюх, короче, слушай мою команду, – сказал я. – Как дембельнёшься, первым делом звонишь мне. Берёшь пацанов… два-три дня для них погоды не сделает. Я вас встречу и поляну накрою, понял? Шашлык, всё как положено. Баню закажем, девочек…

– Ой, да ладно тебе…

– Не ладно. Ты меня с той высотки на себе тащил? Тащил. Так что не спорь с инвалидом, нам нервничать вредно.

– Тьфу на тебя, – засмеялся Кудесник. – Инвалид он… Ладно, Костян. Договорились. Пацанам пойду скажу, чтобы они планы не строили!

– Жду. Береги себя там. Немного осталось.

– И ты себя. Всё, отбой, у нас построение.

Я положил телефон и улыбнулся. Скоро он вернётся домой… как и сотни тысяч таких же… по обе стороны, между прочим. Ради одного этого стоило устраивать цирк с крыльями.

Оставшееся до вечера время я посвятил одному важному делу.

Артефакт договора.

Обещание, данное с трибуны на Красной площади, требовало исполнения. «Божественный договор, скреплённый мной». Теперь этот договор следовало изготовить, и вот тут начинались сложности.

На Грее подобные вещи делались по отработанным рецептам. Пергамент из шкуры магической твари, чернила на вытяжке из синелиста, связующий контур из толчёного магического кварца, и всё это напитывается силой через ритуальный круг. Стандартная работа для артефактора средней руки.

Но на Земле не росло ни одной магической травы. Ни единого магического минерала в здешней коре тоже не завалялось, как и не водилось магических зверей.

Выход из этого следовал очевидный – придётся использовать мою кровь.

Благо, рецептуру кровных договоров я знал назубок… спасибо системе. Ещё на Грее, в лучшие времена, когда она не вредничала и не показывала «характер», я получил от неё базы знаний. И эти знания остались при мне, в отличие от самой системы.

Пергамент я купил каллиграфический, в художественном магазине на проспекте Советском. Продавщица ещё удивилась, зачем мне самый большой лист. «Для семейного древа, – соврал я, – у нас род старинный». Дома я расстелил лист на столе, вскрыл вену над серебряной плошкой и наполнил её на две трети.

Дальше пошла тонкая работа. Каждую руну связующего контура следовало вывести без отрыва, напитывая силой в момент написания. Рунная вязь ложилась по краю листа рамкой, потом сплеталась в узлы по углам. Узел подчинения, узел памяти, узел наследования, чтобы договор держал и преемников подписавших, и узел воздаяния, самый ёмкий по силе (на него ушла треть плошки).

Провозился я до глубокой ночи. Зато к утру на столе лежал лист, от которого ощутимо тянуло силой даже без сканера. Руны впитались в фактуру и стали невидимы, осталось только лёгкое алое свечение по краю, различимое в полумраке. Текст я решил нанести позже, когда правители согласуют свои пункты миропорядка.

Приближался конец октября.

Беларусь я взял в оборот со второй недели, начал с Минска, потом прошёлся по областным центрам, от Бреста до Витебска. Больницы там оказались ухоженными, а народ сдержанным.

Китай я навещал под выходные, по два-три города за ночь, и всякий раз повторялась чунцинская картина. Оцепление, тишина и тысячи спин, согнутых в поклоне. Однажды в Чэнду поклониться пришёл, судя по машинам и охране, весь городской комитет партии в полном составе.

Три страны получали исцеления. Остальной мир смотрел на это по телевизору. И закипал. А мира во всём мире не предвиделось. Снова.

Европейские лидеры выкручивались, как могли.

Я специально просматривал их выступления, это было по-своему познавательно. Французский премьер с трибуны Национального собрания объяснял, что «уступка шантажу сегодня означает проигранную войну завтра». Немецкий вице-канцлер, говорил о «стратегическом терпении» и о том, что «нашим детям достанется куда худший мир, если мы сейчас дрогнем». Британцы давили на «ценности, которые не продаются за чудеса». Прибалтийские президенты хором твердили про «русскую психотронную операцию» и просили граждан «не поддаваться на когнитивную атаку».

Схема у всех выступлений совпадала до строчки. Но потушить разгорающейся пожар политики уже не могли. Им не верили…

Политики словно нелюди… не понимали, что у простых людей болели родные. У каждого второго европейца имелся кто-то, кому ангел мог спасти жизнь, и этот кто-то умирал, пока политики рассуждали о стратегическом терпении.

Показателен был случай в Дании. Тамошний премьер вышел на дебаты с матерью больного мальчика, решил, видимо, показать человечность в прямом эфире. Женщина выслушала его рассуждения о недопустимости капитуляции перед шантажом, помолчала и спросила одно: «Сколько стоит ваша стойкость в детских жизнях за месяц? Назовите цифру, вы же её знаете».

Ответить в эфире он не смог, промямлил про сложность вопроса, и на следующий день эта запись стала главным роликом континента. Через неделю премьер подал в отставку. Сам.

Площади не пустели. Они росли.

* * *

А в конце октября рвануло.

В Пекине прошёл очередной раунд переговоров, широкий формат, с европейскими делегациями. По его итогам наш президент вышел к прессе, и эту пресс-конференцию я смотрел в прямом эфире.

Выглядел президент на свои новые тридцать пять и говорил спокойно, что само по себе уже бесило половину зала.

– Договориться не удалось, – без предисловий сказал он. – Констатирую это с сожалением. Российская делегация была готова подписать рамочное соглашение ещё вчера утром.

Руку тут же вскинул американец из крупной телесети.

– Господин президент, в чём причина срыва? Ваша сторона говорит о готовности, европейская сторона говорит о готовности. Кто лжёт?

– Никто не лжёт, – ответил президент. – Просто под словом «договориться» мы понимаем разные вещи. Хотите конкретику? Извольте. Нам выдвинули предварительные условия. Первое, отвод российских войск к границам девяносто первого года. Заметьте, не двадцать второго, а девяносто первого. Второе, беспрепятственный допуск граждан их стран в лечебные учреждения российских городов, с квотами, которые они сами себе определили. Третье, передача, цитирую по тексту меморандума, «феномена, известного как архангел Михаил, под управление международного консорциума» с участием их представителей. От нас, видимо, ожидалось, что мы упакуем его в ящик и доставим в Брюссель с сопроводительными документами.

По залу прокатились смешки. Президент выдержал паузу.

– Я поинтересовался у коллег, обсуждали ли они этот пункт с самим архангелом? Мне ответили, что это техническая деталь.

Зал засмеялся уже в голос. Я тоже хмыкнул.

Следом поднялся немец с раскрытым блокнотом.

– Господин президент, позвольте о другом. Считаете ли вы справедливым, что архангел помогает исключительно жителям трёх стран? Миллионы больных в Европе лишены того, что получают ваши граждане. Разве это соответствует представлениям о милосердии?

– Справедливым? – переспросил президент и вдруг усмехнулся. – Знаете, странно слышать это слово от представителей Европы.

– Почему же? – немец даже привстал.

– Потому что ваши правительства четвёртую неделю требуют от меня вовсе не справедливости, – ответил президент. – Через закрытые каналы они требуют, чтобы я договорился с архангелом об исцелении и омоложении их самих и их близких. В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ! – повысил голос президент и, выдержав небольшую паузу, продолжил. – Заметьте не для всех больниц и простых граждан! Более того, они хотят заведовать списками. Определять, кого из их сограждан можно допустить к исцелению, а кого нельзя. Критерии отбора предлагались разные, не стану их зачитывать, чтобы не позорить авторов. Так что, когда ваши руководители говорят вам о справедливости, уточните у них, что они имеют в виду. У меня всё.

Он кивнул залу и ушёл от трибуны под гробовое молчание, в котором отчётливо скрипели сотни ручек.

Я сидел на подоконнике и, честно, хотел аплодировать стоя. Одним ответом, без единого оскорбления, человек вскрыл европейские кабинеты, как консервную банку.

– «Ну, сейчас начнётся», – пронеслась у меня мысль.

Я ошибся только в масштабах. Началось такое, чего не ждал даже я.

Глава 9

Уже через час на улицы Европы вывалили тысячи недовольных людей.

Пресс-конференцию переводили в прямом эфире, и слова про списки разлетелись по континентам быстрее, чем пресс-службы успели составить опровержения. Люди выходили из домов, из офисов, из метро и шли к правительственным кварталам. Без организаторов, без колонн… просто шли.