Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Каннингем, – сказал я. – Устроит.

Пересчитывали они деньги на двух машинках. Итог– сто восемьдесят пять тысяч долларов с мелочью, которые мне выдали фишками в двух лотках, после чего я расписался в трёх местах.

С фишками я пошёл в зал.

Столов работало шесть. За тремя сидели ребята помоложе с наушниками и капюшонами – там шла обычная сетевая мясорубка. Мне нужен был другой стол, и я нашёл его в дальнем углу, у стеклянной стены. Безлимитный холдем, блайнды пятьсот и тысяча, шесть человек, и стопки перед ними стояли такие, что стало ясно – игра идёт с вечера.

Я попросил место, и мне его дали через две минуты.

Крупье звали Эдди. Двадцать восемь лет, галстук-бабочка и уставшее, но всё ещё сосредоточенное лицо человека, отработавшего шестую смену подряд. Он тасовал так, что карты в его руках превращались в один сплошной шелест.

Я сел, выложил фишки и первым делом залез Эдди в голову.

И, честно говоря, слегка растерялся.

Потому что во всех фильмах, которые я смотрел до войны, крупье в казино обязательно оказывается грязным на руку. Он подтасовывает, он в доле с шулером, он подмигивает менеджеру, и в третьем акте его увозят в багажнике. А в голове у Эдди лежало следующее: смена заканчивается через два часа сорок минут; дочке в понедельник к ортодонту, и это восемьсот долларов, которых пока нет; за столом сегодня хорошие чаевые, потому что старуха выигрывает, а старуха, когда выигрывает, даёт по сто; и ещё он держал в голове порядок ставок, потому что О'Дэй третий раз пытался бросить фишки не в свою очередь.

Он был честен. По самой земной причине: за спиной у него стояли дочь, ортодонт в понедельник и работа, которую он терять не собирался.

Я решил, что чаевые Эдди сегодня получит хорошие.

Дальше я осмотрел соперников.

Слева от меня сидела женщина за семьдесят, с кольцами на всех пальцах и с бокалом воды. Дорис. Риелтор из Скоттсдейла, вдова, третий год ходит сюда по средам и субботам, потому что дома пусто. Играла она лучше всех за столом и знала об этом.

Напротив расположился Тони Ромеро, лет сорока пяти, имел три автосалона в Финиксе. Этот блефовал примерно каждую вторую раздачу и искренне считал себя непредсказуемым.

Рядом с ним скучал Мартин Кейл, шестьдесят с небольшим, сеть стоматологических клиник во Флориде. Он играл в покер так, как, вероятно, лечил зубы: медленно, строго по протоколу, и понемногу проигрывал.

Дальше сидел Патрик О'Дэй, кровельный подрядчик из Чикаго, который находился в этом городе третий день и, судя по его мыслям, уже не помнил, где остановился. Он много пил и проигрывал. Вегас если так можно выразиться «съел его».

И последним, у самого края, сидел парень лет двадцати пяти в наушниках и с капюшоном. Кевин. Профессионал. Единственный за столом, кто вёл в голове реальную математику, считал диапазоны и на автомате прикидывал, сколько я вложу в банк с рукой средней силы. Вот его читать оказалось по-настоящему интересно, потому что он думал вещами, которых я не знал, и я минут за двадцать выучил больше про эту игру, чем за всю прошлую жизнь.

Игра пошла.

Скажу сразу, удовольствия от процесса я не получил ровным счётом никакого.

Рыбалкой в бочке это назвать язык не поворачивался, потому что в бочке рыба хотя бы не докладывает заранее, куда собирается плыть. Карты каждого я видел через его собственные глаза. Ромеро смотрел на двойку с семёркой и верил, что сегодня его день. Дорис откладывала червовую даму в сторону сознания и терпеливо ждала. У Кевина лежал туз с королём.

Первые двадцать минут я осторожничал. Проиграл тысяч восемь, чтобы за столом сложилась картинка, будто приехал денежный старик из Техаса, играет по настроению, вязнет в лишних руках. Потом я поймал Ромеро.

Он поднял до восьми, я подождал, и поднял до двадцати четырёх, он подумал восемь секунд и пошёл ва-банк с полным блефом, потому что «этот старик боится». Я отсчитал фишки и сказал:

– Call.

У меня были дамы. У него семёрка с девяткой. Эдди разложил доску, на доске не выпало ничего для Ромеро, и сто двенадцать тысяч уехали ко мне.

Ромеро засмеялся громче, чем следовало, и попросил ещё фишек.

Через десять минут я забрал у него и вторую покупку.

К этому времени Кейл начал складывать карты, едва я входил в руку. Дорис посмотрела на меня и убрала бокал подальше, что означало полную боевую готовность. С ней я решил не связываться вообще, и следующие сорок минут мы вежливо обходили друг друга по широкой дуге, как два ледокола.

Кевин попробовал разобраться, что со мной не так.

Он думал быстро и правильно, и в этом было что-то почти обидное. Он пересмотрел мою предполагаемую стратегию три раза, построил модель, отбросил модель, построил заново. В его версиях я успел побывать невероятно везучим туристом и скрытым профессионалом, который отыгрывает роль старика из Техаса. Единственный работающий вариант, при котором я просто читал его, как раскрытую книгу, ему в голову не пришёл, и по-человечески я его понимал.

Я забрал у него шестьдесят тысяч, оставив ему столько, чтобы он не встал из-за стола обиженным.

Потом О'Дэй уснул… его увели.

Через час с небольшим я посмотрел на свои стопки и решил, что хватит.

Передо мной стояло пятьсот восемьдесят с чем-то тысяч. Втрое больше, чем я принёс, и, что важнее, сумма, после которой играть дальше стало опасно.

Опасность стояла в двух метрах за спиной.

Первый вежливый мужчина в костюме появился у стеклянной перегородки минут сорок назад. Второй встал у колонны минут пятнадцать спустя. Ещё двое смотрели на меня с потолка через купола камер, и я прекрасно слышал, о чём они думают.

Думали они о том – шулер я или нет.

Меня трижды проверили по базе, и база выдала им Дэвида Каннингема из Техаса, включая логистические терминалы, авиакомпанию и скандальный развод.

Дальше начинались сомнения. Крупный клиент, известное имя, деньги внёс наличными и в необычной валюте, играет странно, выигрывает много. Старший смены дважды прокрутил запись и не нашёл ничего. И вот тут срабатывала главная защита богатого человека… подойти и попросить его выйти – означало нанести оскорбление гостю такого уровня. А оскорбить гостя такого уровня из-за подозрений, не подтверждённых ничем, в этом заведении означало для старшего смены смену работы.

Так что они стояли, смотрели и мучились.

Я собрал фишки в два лотка, оставил Эдди чёрную сотку и, подумав, положил сверху ещё три.

– Sir… – начал Эдди.

– Возьми, – сказал я. – И передай привет дочери.

Он моргнул. Он не помнил, чтобы говорил мне о дочери. Он честно попытался вспомнить, я аккуратно подтолкнул его память в сторону «наверное, я сам сболтнул», и Эдди улыбнулся по-настоящему, первый раз за всю смену.

В клетке Раймонд, увидев меня с лотками, слегка изменился в лице.

Дальше по протоколу должны были начаться бумаги, вопросы, копия документа и стандартная процедура при выдаче крупной суммы наличными. Бумаги мне были не нужны.

Я положил ладонь на стойку и очень мягко коснулся его разума. Ничего грубого, просто лёгкое смещение приоритетов. Клиент известный, документы уже видели при внесении, форму заполним по внутреннему регламенту, сумма проходит по категории игрового возврата.

Раймонд кивнул сам себе и выдал мне деньги.

Пятьсот восемьдесят четыре тысячи долларов вошли в спортивную сумку куда компактнее, чем в неё входили рубли. Я застегнул молнию, кивнул мужчине у колонны, который проводил меня взглядом, и через двадцать метров, в коридоре у лифтов, где не было ни одной камеры, попросту исчез.

* * *

Вопрос обратного обмена оказался забавнее самого казино.

Прийти в банк с почти шестьюстами тысячами долларов наличными я не мог по очевидным причинам. То есть физически мог, конечно. Меня бы даже обслужили, а потом со мной очень захотели бы поговорить люди, чей интерес к моей персоне и без того держался на неприятной отметке.

Так что схему пришлось строить кусками.

Первым делом я разделил сумму на пять неравных частей.

Дальше я занимался отмывкой и переводом денег. Просто заявиться в банк с такой суммой я не мог.

Первым на очереди стал Стамбул, район Гранд-базара, где обменные лавки стоят в четыре ряда и наличные рубли там ходят так же свободно, как лиры. Я зашёл в три разные лавки под тремя разными лицами, поменял в каждой по сорок с небольшим тысяч, и никто из менял даже бровью не повёл.

Дубай, квартал Дейра, золотые ряды и обменники, работающие с любым потоком. Тут я оставил двести тысяч разом, но уже через посредника. Им был тихий пожилой индус, который взял свои полтора процента и не задал ни единого вопроса, потому что вопросы в его деле убивают выручку. Часть суммы он выдал наличными рублями, часть перевёл в цифру, которую я тем же вечером обналичил в Москве через круглосуточный пункт на окраине.

Остаток, сто двадцать тысяч, я разменял по мелочи, в шести местах, суммами, на которые никто не обязан заполнять ни единой бумаги.

Всё это заняло у меня около двух часов.

Домой я вернулся с восемнадцатью миллионами рублей.

Восемнадцать. За один час игры и несколько часов беготни.

Я вывалил пачки на кровать, посмотрел на них и почесал в затылке. В прошлой жизни я бы, наверное, сел и поплакал от счастья… сейчас эти деньги для меня ничего не значили.

* * *

На следующий день я рассчитался с Марго.

Мы сидели за тем же столиком у окна, я поставил сумку на стул рядом, и она, не открывая её, положила сверху ладонь.

– Четыре пятьсот, – сказал я. – Считайте, я не обижусь.

– Я и не собиралась стесняться, – ответила Марго и достала из портфеля машинку.

Считала она девять минут, складывая пересчитанные пачки в свой портфель. Пианистка сегодня отсутствовала, зато у стойки бармен резал лимоны, и звук выходил уютный.

– Отлично, – закончив, сказала она. – Теперь по логистике. Дом принимаю завтра днём, персонал заезжает…

– Стоп, – сказал я и достал ещё одну пачку. – Здесь пятьсот. Это на закупку и вашим людям на чай.

Марго приподняла бровь.

– В смету входит еда.

– В смету входит еда, – согласился я. – А мне надо, чтобы к приезду в доме стояло всё. Алкоголь, и много, с запасом, потому что семнадцать человек с дембеля выпьют больше, чем вы заложили, я вам это гарантирую. Пиво в холодильниках на террасе и в бильярдной. Нормальная закуска в четыре часа ночи, а не «повар придёт в восемь». Полотенца, халаты, тапки, зубные щётки, бритвы, шампуни, всё расходное с тройным запасом. Плавки, шапочки и очки для бассейна на восемнадцать человек, разных размеров, потому что вещей у них с собой нет. Они едут из части, у них баул и парадка.

Марго записывала быстро.

– Сигареты, – добавил я. – Разных марок, блоками, пусть лежат в вазе на террасе. И минеральная вода везде. Много. Утром она будет цениться выше коньяка.

– Учту, – сказала она, и я видел, что учтёт.

А потом я аккуратно заглянул ей в голову.

Заглянул из чистой добросовестности, чтобы проверить, всё ли идёт как надо. И то, что я там увидел, мне очень сильно не понравилось.

Марго в этот момент прокручивала состав девушек.

Она уже собрала первую смену и была ею вполне довольна. Две девочки из клуба на Весенней, одна из массажного салона с расширенным прайсом, ещё две от знакомого администратора, который поставлял таких на корпоративы для среднего звена и много-много других. Все опытные, все дисциплинированные, все с нужным набором навыков.

И все, по её собственной внутренней классификации, – категория «б».

Логика у неё была абсолютно профессиональная. Заказчик – инвалид с тросточкой, гости… солдаты после трёх лет войны, дом снят в мёртвый февраль, платит наличкой из спортивной сумки. Такому клиенту не нужны девушки, за которых берут по сто пятьдесят за вечер и которых надо уговаривать. Такому клиенту нужны девушки, которые отработают, не будут капризничать и не сбегут после второго тоста. Она даже думала об этом с некоторой заботой обо мне: «мальчикам будет весело, а высокий класс они с пьяных глаз всё равно не отличат».

Вот тут я и завёлся.

Я не стал ничего говорить сразу. Вместо этого я поработал чарами и минуты две тянул из её памяти конкретику. Цены, категории, имена, кто из девушек в городе на каком уровне, кого она вызывает на приёмы к застройщикам и кого возит в Москву на сопровождение. Кто соглашается ехать за город, а кто нет. Сколько стоит каждая из первых и сколько стоит каждая из вторых.

Разница выходила примерно в четыре с половиной раза.

Я дождался, пока она закончит свой список, вынул из сумки оставшиеся деньги и положил на стол шесть пачек по миллиону.

Марго замолчала на полуслове.

Она посмотрела на деньги, потом на меня. Профессионалом Марго была высокой пробы, но лицо у неё в эту секунду поплыло.

– Шесть миллионов сверху, – сказал я спокойно. – Первая категория. Ваша первая, Марго, не средняя. Все три смены. Если кто-то откажется ехать за город, поднимайте гонорар вдвое и снова спрашивайте. Если откажется после этого, ищите дальше. Мне нужны девушки, которые умеют разговаривать, а не только раздеваться.

В зале стало очень тихо, хотя бармен продолжал резать свои лимоны.

– Я… – Марго сглотнула. – Я прошу прощения, Константин. Кажется, вчера я вас неверно поняла.

И вот тут она стушевалась по-настоящему. Передо мной оказалась просто женщина, которая двенадцать лет читает людей по одёжке и один раз ошиблась катастрофически.

– Мне не нужны твои извинения, – сказал я, незаметно перейдя на «ты». – Просто сделай для парней такой отдых, чтобы они забыли всё, что было ТАМ.

Марго медленно кивнула.

– Сделаю, – сказала она. – Константин, я вам… тебе… – она запуталась и махнула рукой. – Я сделаю… даю слово.

Слово она держала. Я это увидел в её мыслях, и потому просто взял трость и поднялся.

– И вот ещё что, – сказал я уже от стола. – Девушек предупреди отдельно. Эти ребята три года разговаривали в основном матом. Кто-то будет молчать весь вечер, кто-то будет орать песни. Пусть не пугаются…

– Поняла, – сказала Марго очень серьёзно.

Поезд пришёл в девять сорок.

Я приехал на вокзал за сорок минут, оставил машины на площади, проинструктировал водителей и вышел на платформу с тросточкой, в куртке и со счастливым лицом.

Состав вполз к платформе, лязгнул и встал.

И вокзал взорвался.

Они посыпались из седьмого и восьмого вагонов, толкаясь в тамбурах, роняя баулы, в парадках, в гражданском, кто в чём. Гул поднялся такой, что бабки с пирожками у выхода шарахнулись к стене.

– БЕЛЫЙ!!!

Глава 16

Кудесник вылетел первым, я даже не успел разглядеть, откуда. Он снёс тётку с чемоданом, извинился на бегу, добежал до меня и с разгона повис у меня на шее, и я, вспомнив про ногу, честно покачнулся.

– ЖИВОЙ, – сказал он мне в ухо. – Живой, зараза!

– Живой, – широко улыбнувшись ответил я.

Дальше меня передавали из рук в руки, как переходящий кубок.

Кузьма обнял так, что у обычного человека треснули бы рёбра. Огромный, у него был кулак размером с мою голову, родом из Прокопьевска. До армии он играл в баскетбол за город, а на войне таскал на себе всё, что плохо лежало, включая меня. Он ничего не сказал, только подержал за плечи, посмотрел в глаза и кивнул.

Грач, наоборот, орал за двоих. Пулемётчик, ростовский, с руками до колен. Рядом стоял Тихий. Он пожал мне молча руку. За три года я слышал от него, наверное, слов пятьсот, и половина из них были поправки к дальности.

Батя обнял по-отечески, похлопал по спине. Ему пятьдесят два, до всего этого он двадцать лет крутил баранку городского автобуса в Ленинске.

Малой подскочил, попытался тоже повиснуть, но постеснялся, и мы просто стукнулись кулаками. Двадцать два года. Уходил, не доучившись на втором курсе.

Лом, бывший шахтёр с Распадской, молча сунул мне в руку флягу.

Профессор, учитель истории из Барнаула. Джокер уже рассказывал анекдот кому-то в спину. Клык, который до войны сверлил людям зубы, а на войне научился ставить катетер под обстрелом, оглядел меня с ног до головы и спросил про колено. Хмурый, Рыжий, Скиф, Морж, Штырь, Якут и Бес свалились сверху общей кучей, и минуты полторы я вообще не понимал, где нахожусь.

Радость была настоящая. Вот эту вещь ни с чем не спутаешь, и я, скажу прямо, за последние месяцы отвык.

Пятеро, кстати, были «хороши» уже с утра. Они бухали, судя по всему, вторые сутки, и Морж прибыл в состоянии, при котором человек любит весь мир. Я обошёл его, будто споткнувшись, положил ладонь ему на плечо и расщепил в крови алкоголь процентов на семьдесят. То же самое я проделал ещё с четырьмя. Полностью трезвить не стал, это было бы жестоко.

– Ну что, Белый, – сказал Кудесник, подхватывая баул. – Вези в сарай, который ты нам снял.

И вот тут они появились.

Как по мановению руки, ей-богу. Из зала ожидания, через стеклянные двери, вышли семнадцать девушек.

В шубах и пальто, на каблуках, при полном параде, и такой модельной внешности, что весь перрон синхронно повернул головы. Марго слово держала. Они подошли и разобрали моих ребят за пятнадцать секунд, подхватывая под руки. А кто-то даже предложил помочь с баулом.

Кудесник посмотрел на девушку, которая взяла его под локоть, потом на меня, потом опять на девушку, и лицо у него в этот момент проделало такой путь, что я едва не свалился от смеха на перрон. Сначала оно было недоверчивое, потом растерянное, а потом на нём проступило то, что бывает у ребёнка, вышедшего в шесть утра к ёлке.

Батя стоял, держа фуражку в руках. Малой покраснел до ушей. Тихий сказал первое слово за встречу, и слово это было неприличным.

– Личный состав, – громко сказал я. – Доложить обстановку.

– Обстановка… – начал Грач и завис.

– Вижу, что обстановка боевая, – сказал я. – И вижу, что у некоторых боеготовность уже избыточная. Штырь, ты особенно. Прикройся баулом, тут дети ходят.

Перрон заржал так, что голубь под потолком сменил дислокацию.

– А Я ГОВОРИЛ! – заорал Кудесник, вскидывая руки. – Я ГОВОРИЛ, ЧТО БЕЛЫЙ ВСТРЕТИТ НАС ПО-ЦАРСКИ! ТЕПЕРЬ ПУСТЬ ВСЕ НАШИ ЗАВИДУЮТ! ДЕМБЕЛЬ, БРАТЬЯ!

– ДААААА!!! – отозвались семнадцать глоток.

Девушки засмеялись. И вот что интересно, засмеялись они по-настоящему, без той профессиональной ноты, которую слышно за версту. Одна прикрыла рот ладонью в перчатке, другая уткнулась лбом Кузьме в плечо. Их, конечно, инструктировали. Но смеялись они сами.

Второй шок случился на площади.

Потому что там, вдоль всей площади, в два ряда, стояли восемнадцать «Крузаков».

Разных цветов, от белого до чёрного, с прогретыми салонами и с водителями, стоящими у открытых дверей. Марго и здесь сработала на пять. Она нашла их за сутки, наверное, обзвонив половину города, и картинка получилась такая, что на выезде с вокзальной площади машины провожали взглядом все, включая полицейский патруль.

– Белый, – тихо сказал Кузьма, застыв на ступеньках, – ты чего натворил?

– Садись, – сказал я. – Пиво в подлокотнике.

Пиво я заказал сознательно.

Шампанское в такой ситуации выглядело бы издевательством. Ребята ехали трое суток в плацкарте, у половины ещё не выветрилось вчерашнее, и первое, чего хочет человек в таком состоянии, это холодное пиво. Так что в каждой машине лежал ящик, а в багажнике стояла вода.

Ехали мы час с небольшим.

Я сидел в головной машине с Кудесником, слушал, как он рассказывает про последние две недели, и смотрел в окно на сосны вдоль трассы. Кудесник был пьян, счастлив и говорил без остановки. Как их сняли с позиций. Как в части кто-то из штабных придумал построение, и как их построили, и что они по этому поводу думали. Что Ясень передавал привет и многое другое.

А я слушал и молчал.

К особняку мы подъехали ближе к полудню.

Ворота открылись, колонна втянулась во двор, и вот тут стало тихо. Мужики вылезали из машин и молчали.

Дом стоял на берегу. Сосны, лёд, лестница с фонарями, стеклянные стены в два этажа, и над трубой в морозном воздухе дымил воздух от печи. Ко мне подошёл Кудесник. Он тоже смотрел на дом, а потом повернулся ко мне и сказал негромко.

– Брат, когда я говорил, что о деньгах можешь не думать, что мы скинемся… я имел в виду совсем не это. Тут одни машины…

– НАРОД! – я повысил голос так, что все головы повернулись. – ЗА ВСЁ ЗАПЛАЧЕНО! МНЕ БЫЛ ДОЛЖЕН ЧЕЛОВЕК ЕЩЁ ДО ВОЙНЫ, И ОН ТАКИМ ОБРАЗОМ СО МНОЙ РАССЧИТАЛСЯ! ТАК ЧТО НИ О ЧЁМ НЕ ПЕРЕЖИВАЙТЕ, КОШЕЛЬКИ УБРАЛИ И ЗАБЫЛИ!

Двор загудел.

– Главное, – добавил я, – ничего мне тут не бейте. Дом чужой, залог мой. Кто разобьёт телевизор в караоке, будет петь без телевизора.

– А если аккуратно? – уточнил Джокер.

– Джокер, я тебя знаю четыре года. Слова «аккуратно» в твоём словаре нет.

Потом я сделал жест девушкам, и они, отпустив своих кавалеров, пошли в дом. Мужчины проводили их глазами до дверей, и стало заметно тише.

– Так, – сказал я. – Пока они не слышат. Слушаем сюда внимательно, повторять не буду.

Семнадцать человек развернулись ко мне.

– Девочки не мои и не ваши, – сказал я. – Девочки на работе. Работа у них такая, какая есть, никто тут никого не осуждает, и я в первую очередь. Но правила одинаковые для всех, и правил немного.

Я загнул палец.

– Первое. Всё, что происходит, происходит по согласию. «Нет» означает «нет», причём с первого раза, а не с третьего. Кто не понял с первого раза, того увозит машина домой… в течении часа.

Второй палец.

– Второе. Что входит в вечер, а что не входит, вы обсуждаете с девушкой лично. У них есть свой список, и список этот не обсуждается ни со мной, ни хором за столом. Секс проплачен, но извращения и доп. услуги, на ваше и их усмотрение. Поэтому если захотите чего-то сверх – договаривайтесь.

Третий палец.

– Третье. Хватать, тащить, запирать, орать… сразу отъезд. Без разговоров и без обид. Я вас всех люблю, но тут я буду тварью.

– Белый, ты нас за кого держишь? – обиженно сказал Рыжий.

– За мужчин, которые три года почти не видели женщины, а сегодня выпьют несметное количество алкоголя, – ответил я. – Я вас держу ровно за тех, кто вы есть, и себя тоже. Дальше. Четвёртое. Телефоны на входе в зону отдыха сдаём в корзину. Никаких съёмок вообще. У девочек семьи, дети, матери, и одно ваше видео в чате полка сломает человеку жизнь. Услышали?

– Услышали, – сказал Батя. – Всё правильно.

– И пятое, – сказал я.

Я отошёл в сторону, к крайней машине.

Дверь открылась, и оттуда вышла Соня.

Платье было закрытое наглухо. Длинный рукав, высокий ворот, подол ниже колена. Лицо закрывала маска, с тонким узором, из тех, что носят на венецианских карнавалах, а волосы были убраны и заколоты.

– Эта девушка только моя, – сказал я.

– Белый, ты чего, свою бабу привёз… – начал Морж.

– Это не ваше дело, – отрезал я. – Кто она, откуда, как зовут, вопросов не задаём. Кто начнёт нагло к ней подкатывать, того машина увезёт домой вместе с вещами.

Во дворе повисло молчание, и я тут же сменил гнев на милость.

– Но, – сказал я, – согласитесь, парни, ваши девушки прекрасны?

Секунда, и по лицам поползли одобрительные ухмылки.

– Прекрасны, – солидно сказал Батя.

– То-то же. Давайте все в дом.

* * *

Столовая произвела на них впечатление даже более сильное, чем «Крузаки».

Зал в два света, окна во всю стену, за окнами озеро. Посреди стол, светлое дерево, льняные дорожки, и по всей длине стояла еда.

Уху варили с утра, и её вынесли в чугунках, по три на стол. Дальше шли запечённые целиком судаки, тазик отварной картошки с укропом, и мясо… говяжьи рёбра, которые повар с шести утра томил в печи, свиная рулька, обложенная капустой, и баранья нога. Между ними стояли соленья, все местные, из погреба: огурцы, помидоры, грузди, черемша. Стояли пироги, каждый размером с колесо – с капустой, с рыбой и с брусникой. Стояли пельмени, отдельно, в двух больших мисках.

Пельмени я попросил не просто так. Три года эти люди ели то, что грелось в банке.

Мужики встали в дверях и не пошли дальше.

– Мать честная, – сказал Грач.

– Садись, – сказал я. – Не музей.

Расселись. Девушки сели вперемешку, и минуты три было слышно только звяканье.

– Белый, – Штырь поднял голову от тарелки. – А где бухло?

– Покушаете сначала, – сказал я. – Вот как поедите нормально, пойдём в соседний зал. Там мангал, там пиво в холодильниках, там фуршетные столы, а за стенкой бассейн, сауна и…

Договорить я не успел.

– НАХЕР! – вскакивая, заорал Кудесник. – Пацаны, вы это слышали⁈ КАЧАЙ ЕГО! Я ЛЮБЛЮ ЭТОГО ПАРНЯ! УРА-А-А!

Дальше произошло то, чего я, предотвратить не смог. Меня выдернули из-за стола, подхватили в почти двадцать рук и начали подбрасывать… и ей-богу, я взлетал почти до потолка, а потолок там был метров шесть.

– УРА!!! – орали снизу.

– УРА!!! – орали девушки.

На третьем подбросе я поймал себя на том, что смеюсь как ненормальный. Я просто ржал и старался не приложиться башкой о балку.

Поставили меня на пол, отряхнули, вернули на место, и трапеза продолжилась.

* * *

В соседний зал мы перебрались через час.

Там было всё, как я и обещал. Длинные столы вдоль стены, мангал в углу под вытяжкой, где повар с помощником уже работали над шашлыком, холодильники с прозрачными дверцами, забитые пивом, стойка с крепким. Двери в бассейн стояли распахнутыми, и оттуда тянуло хлоркой.

Первый тост сказал я, потому что положено хозяину.

– За возвращение, – сказал я.

Выпили.

Второй тост сказал Батя, и сказал он его за Победу. Мужчины встали. Пили молча, стоя, и я смотрел на них и понимал, что слово это для них имеет вес, которого никогда не будет ни у одного диктора в телевизоре.

А третий был третьим.

Кудесник поднялся, взял свою рюмку и молча кивнул на стол. Все встали. Кто-то из девушек тоже встал, глядя на мужчин, и остальные поднялись следом.

Пятнадцать секунд в зале не было ни звука.

Потом они начали называть имена. По одному, по кругу, без фамилий, только позывные, и я знал многих из них.

Выпили не чокаясь. Поставили рюмки донцами на стол. Сели.

И вот после этого пошло веселье.

Пили за меня. Много, очень много, и с формулировками, от которых мне было слегка неловко. Потом за Кузьму, который в Прокопьевске теперь мужик с деньгами и собрался строить баню. Потом за Малого, которого осенью восстановят в универе. Отдельно выпили за Батиного внука, родившегося в декабре, которого дед ещё ни разу не видел.

Джокер с чувством пел в караоке.

Грач полез в бассейн прямо в парадных штанах и был извлечён оттуда Кузьмой за шкирку, как котёнок, после чего оба ушли переодеваться в халаты и вернулись через десять минут уже с бокалами.

Разумеется, к вечеру народ начал разбредаться парами.

Никто не суетился, всё вышло само собой. Двое ушли в бильярдную, кто-то поднялся наверх, ещё трое осели у мангала, а Джокер увёл свою девушку в караоке, и в зале стало вдвое тише.

Девушки, кстати, весь вечер на меня посматривали.

Ни одна не подошла.

Соня сидела рядом со мной на диване у окна, с бокалом, в своей маске, и ей хватало одного взгляда, чтобы очередная красавица вдруг обнаружила крайне интересные вещи в противоположном конце зала. Я наблюдал за этим с удовольствием. Мужчины воюют оружием, а женщины глазами, и второй способ, я вам скажу, работает заметно быстрее.

– Кость, – сказала Соня, глядя в зал. – А что за человек?

– Который?

– Который был тебе должен, – она повернула голову. – Тот, который всё это оплатил. Машины, дом, девочек. Я, конечно, не работала по такому профилю, но я в бизнесе двенадцатый год, и примерно вижу ценник.

Я помолчал.

– Это было в другой жизни, – немного подумав сказал я.

Соня посмотрела на меня из-под маски.

– Знаешь, Соколов, – сказала она, – ты иногда так говоришь, что мне становится не по себе.

– Прости.

– Да ладно, – она отпила из бокала. – Не хочешь, не рассказывай. У каждого свои скелеты. У меня, между прочим, тоже есть, и я тебе про них тоже пока не рассказывала.

– Договорились, – сказал я. – Обменяемся при случае.

Она усмехнулась и кивнула на зал.

– Тогда расскажи про них. Мне интересно. Я весь вечер сижу и смотрю на этих людей, и половину я вообще не понимаю. Вон тот здоровый, лысый, который в халате.

– Кузьма, – сказал я. – Из Прокопьевска. Он тоже меня тащил, когда мне ногу разворотило.

Соня повернулась к Кузьме, и я видел, как у неё изменился взгляд.

– А второй? Который с ним пошёл переодеваться?

– Грач. Пулемётчик. Тащил вместе с Кузьмой, только он был снизу, у ног, и ему было хуже всех.

– А тот, что молчит?

– Тихий. Он снайпер. Он в Иркутской области родился, в тайге, отец у него охотник. – Тут я слегка приукрасил, потому что настоящая история о том, как Тихий стал снайпером, женщине за бокалом вина не рассказывается.

– А старший?

– Это Батя… – ответил я, постепенно рассказывая обо всех ребятах.

Соня слушала, и в её мыслях я видел, как эти семнадцать пьяных мужчин, воинов… перестают быть массой и превращаются в людей.

– Спасибо, – прижавшись к моему плечу сказала она.

– За что?

– За то, что не стал делать вид, будто у них всё было легко и весело. – Соня поставила бокал. – И за то, что не стал вываливать на меня то, что я не унесу.

– «Кажется, это я нашёл бриллиант!» – глядя на Соню, поймал я себя на мысли.

Разошлись под утро.

Часа в три, когда ход застолья вошёл в фазу, где мужчины начинают спорить о вещах трёхлетней давности, я потихоньку начал работать.

Ходил по залу с бутылкой, подливал, хлопал по плечу, и каждое такое похлопывание расщепляло в крови процентов тридцать спирта. Не полностью. Полностью было бы свинством… ведь люди пришли отдыхать, а трезвый человек посреди пьяного праздника чувствует себя, если так можно сказать, «обворованным». Я просто держал их на плаву, в той точке, где ещё весело, но уже не мутит.

С двумя пришлось поработать иначе.

Морж и Бес сцепились из-за декабрьского выхода. Кто кого прикрывал у посадки, кто первым дал команду отходить и кто, соответственно, всё это время неправ. Спор шёл минут пять на повышенных, потом Морж толкнул, Бес ответил, и они снесли фуршетный стол вместе с половиной закуски.

Девушки взвизгнули. Кузьма поднялся.

– Сидеть, – сказал я и пошёл к ним.

По дороге я снял со стойки ведро, в котором охлаждалось шампанское, вытряхнул бутылки на диван и от души окатил обоих ледяной водой.

Эффект вышел мгновенный. Оба замерли, мокрые, с открытыми ртами.

– Остыли? – спросил я.

– Б-белый, ты чё…

– Остыли, – прошипел я.

И вот тут, пока они хлопали глазами, я аккуратно поработал с их головами. Никакого насилия, просто снял злость, придавил обиду и подвинул на первый план то, что у обоих и так лежало неглубоко. Они прошли этот декабрь вдвоём и вышли оба.

Морж моргнул, посмотрел на Беса.

– Слышь, – сказал он, – а ведь ты меня тогда за шкирку выволок.

– Да ладно, – махнув рукой, произнёс Бес. – Ты сам полз.

– Я полз, потому что ты меня тащил.

Через минуту они обнимались. Через десять сидели в углу вдвоём и рассказывали друг другу, как всё было на самом деле, а к утру Морж на полном серьёзе звал Беса на свадьбу сестры обещая познакомить с её незамужними подружками.