Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Стол мы подняли, закуску девушки перенакрыли, и праздник покатился дальше.

Соня, к слову, ту роль, которую в этом доме выполняли другие девушки, исполнила с блеском. Мы поднялись в хозяйскую спальню часов в шесть утра, и к восьми я, человек, которого поддерживает духовная энергия и который в принципе не нуждается во сне, лежал на спине и смотрел в потолок с чувством полной, всеобъемлющей капитуляции.

– Ну что, Соколов, – ехидно произнесла Соня куда-то мне в плечо. – Как тебе моё предложение теперь?

– Гениальное, – честно ответил я.

– То-то же.

* * *

Разбудил меня ор.

Причём ор такой, что я подскочил и Соня рядом дёрнулась и натянула одеяло до подбородка.

Орали внизу. Орали много, хором, и в этом оре отчётливо повторялось одно слово.

– ПОБЕДА!!! УРА-А-А!!!

Я накинул халат, вышел на галерею и посмотрел вниз.

Внизу творилось что-то невероятное. Мои товарищи стояли посреди зала, кто в халате, кто в трусах, кто в чём был, и обнимались. Батя сидел на полу у стены и вытирал лицо ладонью. Кузьма держал на руках свою девушку и кружил её, а та визжала и била его по спине. Малой прыгал на диване.

А на стене, на огромной панели, шёл прямой эфир.

Я спустился по лестнице, и Кудесник, увидев меня, рванул навстречу.

– БЕЛЫЙ! – заорал он, хватая меня за плечи. – БЕЛЫЙ, ТЫ ВИДИШЬ⁈ ПЕРЕВОРОТ! У НИХ ТАМ ПЕРЕВОРОТ!

Я поднял глаза на экран.

Камера шла с вертолёта. Внизу лежал Киев, и над Киевом, над зданием, которое я узнал даже с воздуха, на ветру разворачивалось полотнище.

РОССИЙСКИЙ ФЛАГ.

Глава 17

Признаюсь честно, картинка меня порадовала.

Я стоял босиком на холодном полу, в халате, среди орущих мужчин, смотрел, как над Киевом развивается триколор, и внутри у меня было тепло. Три года эти люди ползали по грязи и у многих была мысль: «а стоило оно того или нет?», и вот на экране висел ответ.

Но вместе с радостью пришло осознание.

Договор, который пятьдесят четыре человека подписали кровью на пекинском пергаменте, оказался обходимым. Причём обходимым красиво. Там не было ни слова о том, что нельзя помочь соседям поменять власть, если соседи сами этого захотели. Там были границы, армии, санкции, нейтралитет, а вот про переворот там не было не слова. И что-то мне подсказывало, что президент России сообразил это первым. А если и не первым, то первым реализовал.

Оставалось провести референдум на территории Украины и… всё.

Палата Согласия после референдума, как я понимал, выступит положительно.

– БЕЛЫЙ, ТЫ ЧЕГО ЗАВИС? – Кудесник тряхнул меня за плечи. – Ты понимаешь, что это значит⁈

– Понимаю, – сказал я. – Это значит, что веселье продолжается!

– ПРАВИЛЬНО ПОНИМАЕШЬ!

Меня опять подхватили и опять начали качать, и в этот раз я даже не сопротивлялся.

К слову, пока я готовил встречу, за миром я следил через телевизор, как обычный человек. Другого способа у меня в тот момент не было. И новости были занятные.

Америка теряла позиции на глазах. После истории в Неваде, где двое агентов в чёрном попытались сжечь Михаила из непонятных излучателей, и после моего исчезновения, которое вся планета приняла за гибель, рейтинг их президента упал ниже плинтуса. Он снял директора ФБР, потом снял директора АНБ, и второго я, признаться, не понял, за что записали в виноватые. Управление «Вектор-13» не подчинялось ни тому, ни другому, оно вообще никому не подчинялось с шестьдесят третьего года. Но, видимо, президенту нужно было кого-то уволить, и он уволил тех, кого мог.

Народ снова вывалил на улицы по всему миру, молясь и прося ангела вернуться. Больных на Земле было ещё очень много, чтобы останавливаться.

Тем временем, наша гулянка пошла с новой силой, и у неё появились свои особенности.

Первой особенностью стали коктейли. На третьем часу утреннего застолья Профессор объявил, что пить сорокоградусные напитки, так никакая печень не выдержит и попросил у девушек помощи. Помощь пришла в лице стройной блондинки, которая до работы в эскорте два года простояла за стойкой в клубе и вертела шейкер так, что мужики смотрели на неё, как на фокусника. Через полчаса Профессор с Клыком уже тряслись над бутылками сами. Первые их произведения выглядели страшно и назывались соответственно. «Окопная Мэри» получилась из томатного сока, водки, острого соуса и перца в количестве, которое, по словам Клыка, обеззараживало всё, до чего дотягивалось. «Дембельский закат» держался на ликёре, апельсиновом соке и слое чего-то тёмного, что они долго укладывали ложкой по лезвию ножа. А вот к вечеру у них стало получаться. Джокер попробовал, помолчал и заявил, что готов жениться на том, кто это сделал. Клык ответил, что Джокер ему не по карману.

Второй особенностью стала еда.

Повар, которого Марго вытащила из какого-то загородного ресторана, оказался мужиком с характером. Он выяснил, что ребята три года ели тушёнку из банки, и воспринял это как личное оскорбление своей профессии. С восьми утра на столе стояли сырники со сметаной, блины, каша на молоке, которую сначала никто не хотел, а потом съели два котла, и омлет размером с колесо от «Крузака». К обеду на террасе под навесом дымил казан, и плов из него раздавали половником в тарелки, которые тут же уносили к бассейну. Вечером шашлык сменялся то бараньей ногой, то целым поросёнком, а на следующий день повар вынес борщ, и стол на минуту замолчал.

– Проверь, – сказал Кузьма Кудеснику, глядя в тарелку.

– Чего проверять?

– Мины.

Стол взорвался. Историю про заминированный борщ знали все из отряда, которую потом узнали все кто находился в столовой.

Третьей особенностью стало водное поло.

Придумал его, естественно, Кузьма. Он выспался, протрезвел настолько, насколько я ему позволил, обнаружил в кладовке при бассейне мяч и объявил, что играет любой, кто умеет держаться на воде. Держаться умели все. Играть не умел никто. Первые полчаса больше походили на драку в бане. Восемнадцать мужиков в плавках толкались на трёх дорожках, Грач топил всех, кто подплывал ближе метра, Штырь висел на бортике и судил, а Кузьма, самый высокий из нас, стоял в воде по грудь там, где остальным было с головой, и забивал мяч в ворота.

А потом играть пошли девушки.

Кто именно предложил, я не уловил, но через десять минут после нашей игры девушки спустились к воде, побросали халаты и вошли в бассейн в одних трусиках. И вот тут я осознал, что водное поло, это очень хороший вид спорта. ПРОСТО ПРЕКРАСНЫЙ!

Мяч летал над водой, брызги стояли стеной, девчонки визжали, толкались и хватали друг друга… а мужики сидели вдоль бортика, с бокалами в руках и с лицами прихожан на большом церковном празднике.

Разумеется, Соня в этом не участвовала.

Она сидела на диване у стеклянной стены в своей маске, с бокалом, и на воду почти не смотрела. Вслух она не сказала ничего. Ни слова, ни звука, ни вздоха. Только когда девушки в очередной раз всем составом свалились в кучу у ворот, и я, признаюсь, вытянул шею, Соня поднялась, подошла ко мне, взяла за руку и повела наверх.

Молча.

Дверь спальни закрылась, и халат с меня слетел раньше, чем я успел что-то сказать. Меня уложили на спину так, как укладывают провинившегося, и все свои претензии, которые Соня у бассейна не сочла нужным высказать, она высказала здесь.

Она сидела на мне сверху, двигалась медленно, а потом быстро, а потом снова медленно, и на каждом движении объясняла мне, что она думает про мужчин, которые пялятся на других баб.

– Понял? – спросила она, наклоняясь ко мне.

– Понял, – честно ответил я.

– Что ты понял?

– Что водное поло, это вредный вид спорта.

– Неправильно, – сказала Соня и ускорилась.

Правильного ответа не существовало. И, ей-богу, если бы за каждое неправильное меня наказывали так, я бы ошибался по расписанию.

Дом уснул ближе к четырём утра.

Разбрелись все, как и в первую ночь. Кто-то наверх, кто-то в бильярдную, кто-то так и остался спать на диване у камина. Я подождал, пока стихнет последний голос в караоке, подождал, пока Соня рядом уснёт, и тихо поднялся.

Потом наложил чары иллюзии, полную невидимость и вышел в коридор.

Дом я обошёл целиком, комнату за комнатой.

Работал я быстро. Кузьма спал на спине, с девушкой под боком. Два межпозвонковых диска, которые к пятидесяти годам посадили бы его в кресло, я перестроил за минуту. У Грача были кисти. Пулемёт бьёт по рукам так, что суставы к тридцати пяти превращаются в хлам, и Грач уже сейчас по утрам не мог сжать кулак. Я вернул ему хрящи. Тихому вернул слух. Снайпер с контузией, у которого правое ухо слышало вполовину, и который два года притворялся, что просто не хочет разговаривать. У Бати оказалось сердце – пятьдесят два года, двадцать лет за баранкой, три года под обстрелом – и сосуды, которые я тоже почистил. У Малого в бедре остались два осколка, которые хирурги решили не трогать. Я растворил их и вывел из тканей. Морж носил в голове последствия декабрьской контузии, и головные боли, из-за которых он и пил. Клык, наш стоматолог, три года ставил катетеры под обстрелом, и у него начали трястись руки, чуть-чуть, но для человека, который собирался вернуться к бормашине, это был приговор. Я исцелил и это. Лому, шахтёру с Распадской, я почистил лёгкие. Их посадила ещё шахта, а фронт довершил. Якуту, Скифу, Штырю, Джокеру и остальным досталось по мелочи: рёбра, колени, старые переломы, желудки, убитые сухпаем.

С девушками тоже пришлось поработать.

Не всем, но некоторым. У той, что весь вечер сидела с Батей, я нашёл щитовидку, которая через год дала бы о себе знать всерьёз. У брюнетки, с которой ушёл Лом, желудок был испорчен. У двоих обнаружились женские болячки, о которых они и сами не знали

А дальше я сделал то, о чём никому и никогда не расскажу.

Я скорректировал мышление парней.

КЛЯНУСЬ! Никакого насилия над личностью, ничего лишнего. Просто у каждого из этих людей в голове стояла та настройка, которую поставила война, и с ней в мирной жизни делать нечего. Я приглушил реакцию на резкие звуки, чтобы человек не падал на пол от хлопнувшей двери. Я убрал тот рефлекс, что заставляет искать глазами небо, стоит где-то зажужжать мопеду. Я снял с них кошмары, которые крутились многие ночи, и придавил тягу к бутылке, которой они эти кошмары глушили. И у каждого я вытащил наверх то, что у него и так лежало неглубоко. Кузьме баню, которую он собирался строить в Прокопьевске. Малому университет, куда его восстановят осенью. Бате внука, которого он ни разу не держал на руках. Моржу свадьбу сестры и Беса, которого он туда позвал. Клыку кабинет с бормашиной, Профессору его класс, где стоит запах мела. Пусть просыпаются с этим.

С девушками я поступил иначе.

Я не лез в их выбор, это их жизнь и их работа. Я лишь усилил то, что у половины из них и так шевелилось на дне… Я не давал им ничего нового. Я просто подкрутил мотивацию, чтобы эти мысли перестали быть мечтами и стали планом.

Обход занял чуть больше двух часов. Вернувшись в спальню, я лёг рядом с Соней, и она, не просыпаясь, закинула на меня ногу.

Смена девушек была назначена на утро третьего дня, и я ждал её с некоторым любопытством.

Марго приехала в одиннадцать, точно, как договаривались. Во дворе стояли два микроавтобуса с новой сменой, водители курили у ворот, и сама Марго, вошла в дом с планшетом под мышкой.

Объект к тому моменту завтракал. Мужчины сидели за столом в халатах, девушки первой смены сидели рядом, и по дому висела та мирная сытая тишина, что бывает после ночи, которую никто не хотел заканчивать.

А потом произошло то, чего в жизни Марго не случалось никогда.

Девушки встали из-за стола. Не все, а шестеро, потом к ним присоединились ещё четверо, потом ещё, и в итоге у стойки, где мы стояли с Марго, собрались все семнадцать. Говорила блондинка, потому что, как я понял, её выбрали.

– Маргарита Викторовна, – сказала она. – Мы хотели бы остаться.

– В смысле? – спросила Марго.

– В прямом. До конца. Новую смену, если можно, тоже оставьте, места хватит. Мы поговорили с девочками, – она кивнула на дверь, за которой ждал микроавтобус, – они не против.

Марго молча посмотрела на неё, потом на меня, потом снова на неё.

– Константин, – сказала она наконец. – Вы… ты что-то знаешь об этом?

– Впервые слышу, – честно ответил я.

И я действительно слышал впервые. Я всего лишь подкрутил им мотивацию, а этот ход они придумали сами. В головах у девушек, куда я всё-таки заглянул, не было ничего профессионального. Им было тут просто хорошо. Впервые за много лет с ними обращались как с людьми, их не хватали и не орали, им подливали, за ними ухаживали, и три дня в этом доме оказались для них лучшим отпуском, который они могли вспомнить.

В принципе я был не против, но решать такой вопрос один я не мог.

– Подожди, – сказал я Марго и пошёл в столовую.

Мужчины подняли головы.

– Так, – сказал я. – Ситуация такая. Девушки, которые с вами три дня, хотят остаться до конца. Новая смена тоже приедет. Дом один, спален одиннадцать. Кто против?

Стол молчал секунды две. Потом Джокер медленно поднялся, поставил бокал, посмотрел в потолок, и лицо у него озарилось.

– БОЖЕ, – посмотрел он в потолок. – У МЕНЯ БУДЕТ ТРОЙНИЧОК!

Столовая грохнула со смеху. И ещё больше смеха было после того, как Штырь заорал, что тройничок будет у всех, кроме Джокера, потому что Джокер храпит. А Кузьма, ничего не говоря, показал мне большой палец.

Я вышел обратно к Марго.

– Никто не против, – сказал я. – Разве что придётся потесниться. И один момент надо прояснить сразу. Деньги.

– Никаких денег, – Марго подняла ладонь. – Константин, я сверху не беру ничего. Это инициатива девушек, а не клиента. За такое я не выставляю счёт.

Она обошла дом. Планшет она держала перед собой, но в него не смотрела. Её интересовали стены, мебель, телевизор в караоке, стеклянные двери в бассейн, паркет в баскетбольной нише. Обошла второй этаж, спустилась в цоколь, заглянула в бильярдную, где стол стоял ровнее, чем на фотографиях.

– Странно, – сказала она, вернувшись в холл. – Знаешь, Константин, у меня ощущение, что дом выглядит целее, чем я его сдавала.

– Ребята аккуратные, – сказал я.

– Ребята три дня пили, – усмехнулась Марго. – Ладно, это не моё дело.

Она уехала вместе с микроавтобусами, оставив новую смену, которую разобрали ещё на крыльце.

Гуляли мы грандиозно.

Про эти пять дней можно писать отдельную книгу, и там будет всё. Будет Кузьма, который сутки не выходил из баскетбольной ниши, потому что в новой смене оказалась девушка, игравшая в юности за область, и они устроили дуэль по штрафным. Будет Батя, которого на террасе научили курить кальян, и который потом ходил и всем объяснял, что это баловство. Будет Джокер, у которого действительно было то, о чём он кричал, и который на следующее утро вышел к завтраку с таким выражением, что Штырь предложил его сфотографировать для истории.

А потом настал последний день.

К обеду за окнами уже стояли восемнадцать «Крузаков», прогретые, с водителями, и в доме стало тихо. Баулы собрались быстро. Вещей у ребят и так было мало, а того, что накупила Марго, в баулы никто не брал, кроме сигарет. Только Кузьма зачем-то забрал плавки.

Прощались долго.

Первыми прощались с персоналом. Потом прощались с девушками.

Женатые ребята, те, кто ехал домой к жёнам, прощались с девушками коротко. Обняли, сказали спасибо, и всё. Тут я даже гордился ими, люди отдохнули, но границу знали. А вот те пятеро, у которых не было ни жены, ни матери, прощались как со старыми подругами. Обменивались телефонами, обнимались по десять раз, и Малой, красный как флаг, что-то долго говорил своей брюнетке на ухо, а она гладила его по щеке. Штырь клялся приехать в Кемерово через месяц. Бес позвал свою девушку на свадьбу сестры Моржа, и Морж, услышав, сказал, что сестра его убьёт, а потом добавил, что пусть едет. Блондинка, которая учила Профессора коктейлям, всучила ему бумажку, как я понял, со своим телефоном.

Со мной прощались последним. Сказано за эти дни было много, и нужных слов не находилось. Меня обнимали, благодарили и ещё сильнее обнимали.

Никто не хотел разъезжаться. Ни ребята, ни девушки, ни, судя по лицу, повар. Но самолёты, поезда и автобусы ждать никого не станут, и восемнадцать «Крузаков», один за другим, выкатились из ворот столь гостеприимного дома, повернули к трассе и растянулись по ней длинной вереницей.

Мы с Соней ехали последними.

Она сняла маску, едва машина выехала за ворота, положила её на колени и долго смотрела в окно. Водитель молчал, музыку не включал, и в салоне слышался только шорох шин.

– Знаешь, чего я ждала? – сказала Соня, не поворачиваясь.

– Чего?

– Что кто-нибудь кого-нибудь убьёт, – она повернулась. – Серьёзно, Кость. Я ехала сюда и думала, что увижу семнадцать поломанных мужиков, которые будут напиваться до беспамятства, бить посуду, драться, орать по ночам. Я к этому готовилась. Я, между прочим, договорилась с Мариной, что, если что, звоню ей, и она поднимает своих.

– Морж с Бесом стол снесли.

– Один раз, – сказала Соня. – За пять дней один раз, и то ты их ведром остудил, а через десять минут они обнимались. Всё… больше ничего. Ни одного скандала, ни одной разбитой тарелки. Девочек никто пальцем не тронул. Как так, Кость?

– Хорошие ребята, – сказал я.

– Хорошие ребята с войны, – Соня покачала головой. – Они должны были быть другими. А они… – она поискала слово, – они как будто отпустили. К третьему дню у них лица поменялись. Ты заметил?

– Заметил, – не стал отрицать я.

– Вот, – Соня снова отвернулась к окну. – Странное место этот дом.

– «Дом, – подумал я, – конечно, дом».

В город въехали к вечеру. Соня жила в новостройке на правом берегу, машина остановилась у подъезда, и она повернулась ко мне.

– Поднимешься? – спросила она.

Хотелось. Врать не буду, хотелось очень. Но дома меня ждало дело, о котором я думал все пять дней, и откладывать его я больше не мог.

– Не сегодня, – сказал я. – У меня таблетки закончились, надо домой. Врач будет ругаться.

– Врач, – повторила Соня и прищурилась. – Ладно, Соколов. Тогда завтра.

– До завтра.

Она поцеловала меня так, что водитель поднял глаза к зеркалу и тут же опустил, вышла из машины и, не оборачиваясь, скрылась в подъезде. «Крузак» повёз меня домой.

Стоило мне зайти домой, повесить куртку и бросить трость к стене, я телепортировался в Москву.

Решение я принял ещё в ту ночь, когда обходил спящих ребят. Судьбу Земли я решать один не должен. Ретранслятор вали в Марианской впадине забирал у планеты магию девятнадцать тысяч лет, и что случится, если он замолчит, не знал никто, включая меня. Оставить это на себе одном, значит взять на себя то, за что не отвечает ни один человек. И был единственный человек на этой планете, которому я мог такое рассказать, не рискуя, что через час об этом будет знать весь мир.

Над Кремлём я завис в облике ангела. Серебряные доспехи, крылья, венец, всё как положено. Сканирующие чары нашли его быстро. Кабинет на втором этаже, он там был один и я ещё раз телепортировался.

Президент поднял голову, и тут же встал. Я до сих пор не мог отделаться от диссонанса видеть его молодым.

– Слава Богу, – сказал он. – Вы живой, Михаил. Что с Вами произошло?

– К этому мы вернёмся позже, – ответил я. – Лучше скажи. Украина – твоих рук дело?

Он стал серьёзным. И мне уже не требовался никакой отчёт, потому что в ту секунду, как он услышал вопрос, вся операция целиком развернулась у него в голове, и я прочёл её от начала до конца. Оставался единственный вопрос: соврёт или нет.

Он не соврал.

– Да, моих, – сказал президент. – Вернее, там назревал переворот, а я лишь помог этому произойти с меньшей кровью. Мы учли прошлый опыт наших соседей и сделали…

– Я уже знаю, что вы сделали, – перебил я.

А сделали они красиво.

После того, как самолёт с их президентом и верхушкой упал в Атлантику, в Киеве образовалась пустота. Той власти, которая три года держала страну мобилизацией и страхом, не стало за один день, и на её место претендовало сразу несколько групп. Остатки администрации, командование армии, спецслужбы, региональные олигархи, и все они друг друга ненавидели. Москва разбираться не стала и работала с теми, кого знала давно. С оппозицией, которая три года сидела по тюрьмам и за границей, с командирами фронтовых бригад, уставшими от войны сильнее, чем кто-либо, и с людьми в самом Киеве, для которых мобилизационная машина была уже не инструментом, а проклятием.

План зрел с участием двух сотен людей из различных ведомств. Командирам на фронте обещали, что не будет ни суда, ни мести. Оппозиции обещали референдум и места в новой власти. Городским чиновникам обещали, что их не тронут, если они выйдут на работу на следующее утро.

Но дело до конца доведено не было. Оставались регионы, которые ждали, кто победит, оставались вооружённые люди, у которых были свои идеи, оставалась Европа, которой, впрочем, было не до того. Но у русских было схвачено всё, что можно было схватить. Границы стояли под контролем совместных патрулей. Энергетика, разбитая за три года, держалась на поставках, которые шли с востока и которые можно было перекрыть в любой момент. Счета прежней верхушки за границей заморозили по ордерам той самой международной прокуратуры, что судила брюссельских заговорщиков, и денег на новую войну не было ни у кого. Генералы, что перешли на сторону новой власти, подписали бумаги и отступать им было некуда. Референдум вскоре будет назначен, и прибудут наблюдатели из Китая, Индии и Беларуси, а Палата Согласия получит запрос на признание итогов, которые никто в Европе не собирался оспаривать.

Я всё это прочёл за две секунды, и сделал строгий вид. Замер над столом, сложив руки, и смотрел на него так, будто осуждаю.

Президент начал оправдываться. Он говорил не спеша, но с напором, и я слушал.

– Михаил, я не мог поступить иначе, – сказал он. – Вы понимаете, что было бы через десять лет? Через десять лет договор, который мы подписали в Пекине, объявили бы капитуляцией. Не сразу, а потихоньку, также, как они извратили итоги Второй Мировой войны. Сначала в западных книжках, потом эта ложь начала бы просачиваться к нам. Написали бы, что Россия три года воевала, положила людей и в итоге удовольствовалась тем, что ей бросили. И те, кто погиб, оказались бы преданными.

Глава 18

– Продолжай, – сказал я.

– Мы не могли оставить рядом с собой страну, которую через пять лет снова превратили бы в плацдарм. Европа после переворотов потеряла позиции, но она поднимется, и первое, что она сделает, найдёт, где нас уколоть. А куда колоть, они знали всегда. Я хотел, чтобы у наших внуков не было этой границы, с которой в любой момент может начаться новый конфликт.

Он говорил, а я слушал и чувствовал, как внутри становится тепло. Потому что я был полностью с ним согласен. С каждым словом.

– Я тебя услышал, – сказал я.

Президент выдохнул. Он не понимал, что я решил, но по моему тону сообразил, что казнить его сегодня не будут.

– Теперь о том, где я пропадал, – резко сменил я тему. – У меня есть новости мирового масштаба. И я хочу, чтобы ты понял одну вещь до того, как я начну. Только ты решаешь – делиться этим с кем-то или нет.

Он насторожился и кивнул. Плечи у него сжались, и он придвинул кресло, но садиться не стал.

И я рассказал ему про вали.

Про расу, которая живёт в двухстах четырнадцати звёздных системах, которая стара настолько, что человечество на её фоне выглядит младенцем, и которая, в общем-то, не злая. Про то, что Земля числится у них как источник энергии четвёртого класса, которой они подпитываются уже девятнадцать тысяч лет. Про корабль, который в сорок седьмом году прилетел на плановое обслуживание, был повреждён в бою с другой расой и упал в пустыне Невады. Тут я не вдавался в подробности и не давал оценок действиям американцев. Сказал только, что корабль нашли, спрятали и почти восемьдесят лет изучали, и что из этого корабля выросла половина той электроники, которой сейчас пользуется планета.

А потом я сказал главное.

– На дне Марианской впадины стоит прибор, – сказал я. – Вали поставили его давно. Он забирает у Земли ту энергию, которую вы называете магией, а на других планетах её называют по-разному. Из-за него у вас никогда не рождались те, кого на других планетах называют магами. Я могу его уничтожить. И тогда через несколько лет здесь начнут рождаться одарённые.

Президент молчал очень долго.

– Что будет, если Вы его уничтожите? – немного подумав, спросил он.

– Не знаю, – честно сказал я. – Я не знаю, заметят ли это вали. Я не знаю, что они сделают, если заметят. Я не знаю, как поведёт себя планета, если энергию перестанут отводить. И я не знаю, что сделают ваши правительства, когда у них появятся дети, которые умеют то, что умею я.

Тут его глаза увеличились, поняв, что я могу быть одаренным с другой планеты, который лишь воспользовался сказаниями об ангелах. Но вслух ничего не сказал.

– Тогда почему Вы спрашиваете меня?

– Потому что это ваша планета, – сказал я. – Не моя.

Я исчез раньше, чем он успел ответить, и оставил его стоять посреди кабинета одного.

POV

Президент России, как только ангел, называющий себя Михаилом, исчез, снял трубку без диска и созвал срочное совещание.

Через сорок минут в зале под Кремлём сидели те, кого он смог поднять среди ночи. Генерал Лебедев, которого привезли из служебного дома. Директор ФСБ, министр иностранных дел, секретарь Совета безопасности, министр обороны, директор Службы внешней разведки, президент Российской академии наук, глава Росатома, министр здравоохранения и, по отдельному звонку, руководитель Роскосмоса, которого искали дольше всех. Всего двенадцать человек. Телефоны у всех отобрали на входе.

Президент о встрече с ангелом доложил сам. Слово в слово о том, что услышал. Раса вали, двести четырнадцать систем, корабль в Неваде, прибор во впадине, девятнадцать тысяч лет. Одарённые. И в конце: решение за нами.

– Я хочу услышать каждого, – сказал он. – Начнём с науки.

Президент Академии наук говорил первым, и говорил он осторожно. Он сказал, что академия не имеет ни единого инструмента, которым можно было бы измерить то, о чём идёт речь. Что физика не знает поля, которое отводится с планеты в подпространство, и что, если бы ему рассказал об этом кто-то другой, а не президент со ссылкой на существо, которое на глазах у всего мира вырастило человеку ногу, он попросил бы отправить рассказчика на обследование. Но существо есть, нога есть и, значит, есть материя, о которой наука не знает ничего. Ни как она взаимодействует с известными полями, ни как она влияет на живые ткани, ни что случится с атмосферой, с магнитосферой, с тектоникой, если её перестанут отводить. Он сказал, что первое правило работы с неизученным – не трогать, пока не научился измерять.

Глава Росатома говорил после него, и говорил жёстче. Что планета просуществовала без энергии тысячи лет, и за это время Земля могла приспособиться. И если вернуть энергию резко, то вероятнее всего произойдёт взрыв. Но утверждать он на сто процентов не берётся.

В общем, первые выступающие сошлись в одном, и это было заметно даже по тому, как они переглянулись. Это опасно. Это неизвестно. И это чудовищно привлекательно. Потому что, если ангел прав, где-то под ногами лежит энергия, рядом с которой вся ядерная программа выглядит лучиной. И страна, которая первой научится с ней работать, перестанет нуждаться в чём бы то ни было.

Дальше пошли дебаты, и шли они больше трёх часов.

Спорили. Спорили о том, можно ли уничтожить прибор частично. О том, можно ли изучить его, не трогая. О том, нельзя ли попросить ангела просто снизить отбор магической энергии Земли… и о многом другом.

К пяти утра сошлись.

Учитывая, что даже ангел не знает, как поведёт себя раса вали, когда ретранслятор будет уничтожен, лучше оставить всё как есть. Было принято единогласное решение не трогать. Не изучать до тех пор, пока не появится инструмент, способный погружаться на такую глубину. Тему сегодняшнего разговора засекретить полностью, протокола не вести, присутствующих обязать подпиской, которую подписывают только в этом зале.

Совещание закончилось, а президент остался.

В семь утра он позвонил председателю КНР, в половине восьмого президенту Беларуси. При этом в разговоре с ними, в подробности он не вдавался. Он сказал коротко – что пора наведаться в США.

Председатель КНР спросил, не хочет ли Россия успокоить американцев в связи с тем, что архангел пропал, после нападения на него в Неваде.

– Мы летим совсем по другому поводу, – ответил президент России. – Но пусть американская сторона думает, что мы летим именно за этим. А если Америка откажется выполнять наши условия, созовём пресс-конференцию и подольём масла в огонь администрации их президента.

Председатель помолчал в трубке столько, сколько нужно человеку, чтобы понять – союзнику что-то известно. Но по телефону он говорить об этом не может. Президент Беларуси не думал вовсе и сказал, что вылетает сейчас же в Москву.

Председатель КНР прилетел в Москву на следующий день, где его уже ждали два президента, и вместе, одним бортом, они вылетели в Соединённые Штаты.

Когда двое правителей узнали про корабль в Неваде, все они пожелали протянуть к нему руки. Америка, у которой рейтинг президента подошёл к нулю, а под ногами лежал секрет, о котором теперь знали в Москве и в Пекине, выбор имела скромный.

Но о том, что на дне Марианской впадины стоит ретранслятор расы вали, президент России умолчал. И перед председателем, и перед президентом Беларуси. Так сказать, до лучших времён.

* * *

Я знал, где стоит ретранслятор, из архива корабля. Знал координаты, знал глубину, знал, что он монолитен и не имеет ни входа, ни люка. Но телепортироваться на одиннадцать километров вниз, в точку, которую видел только в чужих записях, я не рискнул и прыгнул на поверхность.

Тихий океан ночью выглядит, как чёрное стекло. Я завис над водой, окружил себя кровавым барьером и добавил к нему воздушную оболочку, чтобы дышать. Потом пошёл под воду.

Первые сотни метров ещё что-то было видно. Свет луны, серебристая муть, мелкие рыбы, которые бросаются от тебя во все стороны. Потом свет кончался, и дальше шла темнота, которой на суше не бывает нигде. Я включил сканирующие чары, и мир вернулся, только выглядел он теперь иначе. Ни цвета, ни света, а очертания. Стены каньона, уходящие вниз, плотные, как гранит, и в них трещины, в которые уместилась бы девятиэтажка.

Давление на меня не действовало. Барьер держал его даже на пяти километрах.

К слову, обитатели там были.

Я видел их через чары и, ей-богу, лучше бы не видел. На трёх километрах мимо меня медленно прошёл кальмар длиной с автобус, и его глаз, размером с тарелку, посмотрел на меня. И хоть я с ним легко бы разделался, всё равно был рад, что он проплыл мимо.