Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Десять, – сказал я.

Президент замер.

– Десять человек. Только учёные, только русские. Выбираешь ты, и выбираешь сейчас, у меня на глазах. Это последний Дар России, и он больше никого не коснётся. Ни тебя, ни твоих детей, ни следующего президента. Понял?

– Понял. – И добавил с благодарностью в голосе: – Спасибо.

Я снял чары и поднялся в воздух. Президент что-то сказал главе администрации, тот пошёл к колонне, и там началось движение.

А я развернулся к площади.

Лечить поодиночке смысла не имело. Я стал заметно сильнее и собирался эту силу продемонстрировать остальным. Тем более что больных было столько, что я работал бы до вечера, а дела, как уже говорил, у меня ещё оставались. Я поднял руки и разжал ладони.

– S anitatem areal (площадное исцеление), – и огромные зелёные пентаграммы опустились на Красную площадь целиком, от Кремлёвской стены до ГУМа, и пошли дальше, по Тверской, по набережной. Зелёный свет опускался на людей сверху тёплым дождём, почти невидимый, просто воздух чуть задрожал, и по площади прошло ощущение, которое потом описывали во всех газетах одинаково: будто кто-то положил на макушку ладонь.

И люди начали вставать. С носилок, из кресел. Индийский старик, которого держали под руки двое сыновей, оттолкнул их и стоял сам, разглядывая свои ладони. Женщина в белом платке закричала и подняла над головой ребёнка, минуту назад лежавшего у неё на руках неподвижно. Китайцы латиноамериканцы, русские опускались на брусчатку и молились, делая меня ещё сильнее.

Я смотрел на это сверху, и вскоре ко мне привели учёных.

Их поставили у подножия трибуны, десять человек, восемь мужчин и две женщины, старых, сгорбленных, с палками и без. Один сидел в кресле. Имён я не спрашивал и мыслей не читал, мне это было не нужно, я просто спустился, положил руку на голову первому и пропустил через него силу.

На каждого ушло по минуте.

Морщины уходили, спины выпрямлялись, седина оставалась, но становилась гуще. Я просто делал работу и запомнился лишь один – последний учёный и, к слову, самый старый, с орденом на пиджаке, посмотрел на меня и сказал одно слово: спасибо.

Я кивнул и всё-таки коснулся его разума и, немного подумав, сбросил ему ещё двадцать лет. Орденом «Красной звезды» он был награждён за взятие Берлина…

И вот тут ко мне полезли европейцы.

На трибуне их не было, но чуть в стороне стояла отдельная группа, человек двадцать, с переводчиками и с охраной, и некоторых я узнал. Временный глава Франции. Военные администраторы Германии и Польши. Люди, которых после переворотов посадили на место прежних и которые подписывали пекинский договор. Они видели, как молодеют десять русских, и один из них, немец, шагнул вперёд и заговорил по-английски, громко, чтобы слышали камеры.

Говорил он о том, что Европа тоже подписала Мир и сдала своих преступников, что она заслуживает равного отношения и что во имя справедливости он просит архангела распространить Дар на всех подписантов. За политиков он не просит, добавил немец, поймав мой взгляд. За учёных Европы.

Я дослушал.

А потом усилил голос так, чтобы слышала вся площадь, и Тверская, и вертолёты.

– Вы просите справедливости, – сказал я. – Хорошо. Давайте о справедливости. Кто из вас три года назад присылал сюда оружие, чтобы убивали русских? Чьи правительства отказывали больным в своих странах, когда я лечил тех, кто хотел мира? А в закрытые списки на омоложение кто вписывал себя, свою жену и своего зятя, пока ваши старики умирали в очередях?

На площади стало тихо.

– Я вылечил ваших больных, – продолжил я. – Всех, кто стоял здесь сегодня, любой нации. Я не спрашивал паспортов… а теперь вы стоите передо мной и просите ещё, и просите за тех, кто вам полезен. Вы не изменились. Вы просто сменили тех, кто просит.

Немец побледнел и отступил.

– Россия получила Дар за то, что первой сделала шаг к миру, когда вы этот мир хотели взорвать. Так что не стойте здесь и не говорите мне о справедливости. Идите домой и заслужите её сами. Лет через сто, может быть, ваши внуки её заслужат.

Я отвернулся от них, и площадь, десятки тысяч глоток, выдохнула так, будто до этого держала воздух. Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал, и хлопки пошли по площади волной. Европейцы стояли у трибуны и не двигались, камеры с крыш держали их в кадре, и я понимал, что этот кадр пойдёт по миру раньше, чем я долечу до дома.

С исцелением и с омоложением было покончено.

Я поднялся к иллюзии, к стометровому архангелу с пергаментом, и провёл рукой. Пергамент вспыхнул и осыпался светящимися хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Следом растаял и сам архангел, и над площадью остался только я.

– ТЕПЕРЬ ВАША СУДЬБА И ВАШЕ БУДУЩЕЕ ТОЛЬКО В ВАШИХ РУКАХ, – сказал я. – БЕРЕГИТЕ ТО, ЧТО ВАМ ДАЛИ.

И телепортировался.

* * *

Через два дня я стоял перед зеркалом, когда мне пришло сообщение, что такси подъехало.

Клуб «Голдэн», как я уже говорил, был закрытым, вот только сегодня это было в самом буквальном смысле. Никакой вывески, чёрная дверь во дворе, охранник с планшетом, который сверил моё лицо с фотографией и открыл. Внутри играла лёгкая музыка, вдоль стен шли кабинки с кожаными диванами, а посередине, на подиуме, стоял шест. Официантки, ходили в одних трусиках и с подносами.

Всего на мальчишник собралось человек двенадцать. Одноклассники, друзья и трое партнёров Артёма по бизнесу. Также с нами был его помощник, приславший мне сообщение с адресом и весь вечер, судя по мыслям, боявшийся, что ему не позволят расслабиться со всеми.

Меня встретили как положено. Артём обнял, посмотрел на ноги и трость в руке, усадил рядом с собой.

Дальше был алкоголь. Много. Столько, что не расщепляй я его в себе, к полуночи я бы заговорил на языке драконов. Виски, водка, текила с солью, коньяк, который один из партнёров привёз лично и открывал, как вскрывают сейф. Официантки подходили, наклонялись, ставили блюда, на которых самым дешёвым были бутерброды с чёрной икрой.

Вскоре начали вспоминать различные истории.

Артём рассказал, как в девятом классе я пытался сдать экзамен по географии со шпаргалкой, приклеенной на скотч в носовом платке, и, разумеется, меня запалила биологичка и отправила на пересдачу. Артём умел рассказывать смешно, тем более все были в изрядном подпитии. И в моём случае курьёз был в том, что обычно шпаргалки маленькие, а у меня по неопытности, она была огромной.

Одноклассники ржали так, что охранник заглянул.

Я в ответ рассказал, как Артём в десятом классе пригласил на свидание двух девчонок в один день, в одно кафе, с разницей в час, и как первая задержалась, а вторая пришла раньше, и как Артём ходил с синяком под глазом. Потому что брат одной из девушек был КМС по боксу.

Партнёр с коньяком рассказал, как на переговорах в Китае много выпили, и китайцы подали ему какое-то блюдо, и всё бы ничего, если бы оно во рту не зашевелилось. Испугавшись, он проглотил червяка и потом ему казалось, что он шевелится внутри. И чтобы убить его он ничего лучше не придумал, как влить в себя бутылку водки.

Историй было море, алкоголя ещё больше, и ближе к часу ночи один из партнёров, с самыми дорогими часами, наклонился к Артёму и сказал.

– Ну что, жених. Пора девочек?

Артём напрягся, и я это увидел раньше, чем он открыл рот. Он посмотрел на меня.

– Каких девочек? – спросил я.

– Нормальных, – сказал партнёр. – У меня контакт есть, через полчаса будут. Мальчишник же. Надо проводить холостяцкую жизнь, как положено.

– Надо, – поддержал второй партнёр. – Артём, ты чего нахмурился? Посмотри по сторонам, там девка на шесте такое делает…

– Я видел, – сказал Артём, не поворачиваясь.

И тут я начал работать.

Ментально, аккуратно и уж точно без насилия.

– Ребят, – сказал я, – я вам как брат невесты скажу. Ксюха, моя сестра, и она сейчас на седьмом месяце. Если вы сюда привезёте девочек, а завтра она об этом узнает, а она узнает, потому что Кемерово маленький город, то Артёму ничего не будет и свадьбы тоже.

Партнёр с часами открыл рот, и я толкнул. Совсем легко ментально воздействовал на него. Он вдруг подумал о своей жене и о том, как она узнала про Сочи.

– Уж если на то пошло, – добавил я, – давайте так, пусть будет приват-танец для жениха. И на этом холостяцкую жизнь считаем провоженной.

За столом все помолчали. Потом партнёр с часами махнул рукой.

– Ладно, Соколов. Убедил… танец так танец.

Артём глянул на меня, и я едва не рассмеялся, потому что он ничего не понял, но сообразил, что я его вытащил.

Танец состоялся.

Девушка, светловолосая, в туфлях на шпильке, вышла с подиума, подошла к Артёму, развернула его вместе со стулом лицом к себе и работала минут пять под общий рёв. Артём сидел красный, держал руки на подлокотниках, как в кресле у зубного, и смотрел ей строго в лицо. Ни разу не опустил глаз. Даже забавно было.

Когда она ушла, он выдохнул так, будто пробежал стометровку.

– Всё? – спросил он у стола.

– Всё, – поднял я рюмку, и мы все выпили.

– Спасибо, брат, – тихо сказал он.

– Сочтёмся…

Разошлись мы около трёх.

Помощник загрузил Артёма в машину, партнёры разъезжались на своих, одноклассники на прощание обняли меня, после чего я поймал такси, и поехал домой, трезвый и, как ни странно, довольный.

* * *

Свадьба была через два дня, за городом.

Артём снял загородный дом, огромный, в три этажа, с колоннами и с лужайкой, спускающейся к реке, и на лужайке поставили всё, что требуется для выездного бракосочетания. Белую арку, увитую живыми цветами. Ряды белых стульев по обе стороны от дорожки. Саму дорожку, устланную чем-то светлым, от крыльца дома до арки. По краям выставили обогреватели, потому что было минус восемь, а над стульями натянули прозрачный тент, чтобы гости не мёрзли.

Гостей набралось человек сто.

Родня с обеих сторон, друзья Артёма, подруги Ксюши. Мать с отцом были уже здесь. Мама плакала с самого утра, а отец держался, но по губам было видно, чего ему это стоит.

Я, разумеется, был с Соней.

Она приехала в тёмно-зелёном длинном платье с открытыми плечами и в накинутой сверху шубе, и, пока мы шли от машины к дому, я видел, как поворачиваются головы. Мать обняла её первой, раньше, чем меня, и я понял, что вопрос о Соне у матери в голове решён давно и без моего участия.

На свадьбе был и Виталий. Его пригласил Артём. Позже я узнал, что куратором от ФСБ назначили Виталия. И он посчитал это отличной возможностью лучше наладить общий язык.

Он пришёл с Мариной и оба старательно изображали, что оказались рядом случайно. Я поздоровался с обоими, Виталий пожал мне руку крепко и я, признаться, заглянул к нему в голову из осторожности, потому что вдруг генерал Лебедев продолжал собирать на меня папку, и сын генерала мог что-то знать. Но всё было в порядке.

Однако, я увидел информацию о Марине.

Оказывается, они встречались уже месяц. И никому не говорили. Виталий боялся, что отец решит, будто он завёл роман с подчинённой, хотя Марина ему не подчинялась, и сам ещё не верил, что это надолго.

Я посмотрел на Соню. Соня смотрела на Марину с Виталием и улыбалась так, что стало ясно: она всё знает и ждёт, когда ей соизволят сообщить.

Семья, что тут скажешь.

Артём стоял под аркой в тёмном костюме, и держал руки за спиной, чтобы никто не видел, как они дрожат. Я стоял чуть позади него и справа, потому что был свидетелем, а Соня сидела в первом ряду рядом с моей мамой.

Наконец-то заиграла музыка и все сто человек на стульях повернули головы к дому.

Двери особняка открылись.

На крыльцо вышел отец в костюме, купленном ради этого дня. Он остановился на верхней ступеньке, обернулся и протянул руку в темноту дверного проёма.

И вывел Ксюшу.

Белое платье без шлейфа, с высокой талией, скроенное так, что живот был почти незаметен. Фата до плеч. Волосы убраны. Она держалась за отца и смотрела вперёд, на арку, на Артёма, и лицо у неё было такое, что мать в первом ряду всхлипнула вслух.

Они пошли по дорожке. И отец остановился у арки, взял ладонь дочери и вложил её в руки Артёма.

Глава 21

Артём взял Ксюшину ладонь, а она смотрела на него снизу вверх, и на секунду они оба забыли, что вокруг сто человек, музыка и камеры.

Ведущая церемонии немного выждала и заговорила.

Я, признаться, слушал вполуха. Слова там были стандартные, про союз двух сердец и про то, что с этого дня они идут по жизни вместе.

– Артём, – сказала ведущая, – согласны ли Вы взять Ксению в жёны, быть с ней в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

– Согласен, – сказал Артём.

– Ксения, согласны ли вы взять Артёма в мужья, быть с ним в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

– Согласна, – ответила сестра.

Дальше были клятвы, которые они написали сами.

Артём достал из внутреннего кармана листок, развернул его, посмотрел на него, сложил и убрал обратно. Он заговорил своими словами. Что он знает Ксюшу всю жизнь, что видел её с косичками и с разбитыми коленками, что долго считал её младшей сестрой лучшего друга и ничего больше, а потом однажды посмотрел и понял, что опоздал на много лет. Что он обещает не опаздывать больше. Что обещает быть дома, когда нужен. Что обещает, что их ребёнок никогда не увидит, как отец кричит на мать.

Мать в первом ряду уже не всхлипывала. Она плакала в голос, и отец обнимал её за плечи.

Ксюша сказала, что будет рядом. Что будет ругаться, но будет это делать только дома и никогда при чужих. Что научится готовить его любимую солянку, хотя терпеть её не может. И что, если он опоздает хоть раз, она напомнит ему сегодняшний день.

Сто человек засмеялись, и Артём засмеялся тоже.

Ведущая обернулась ко мне.

Кольца лежали у меня в кармане с самого утра, в маленькой коробке, которую Артём вручил мне перед церемонией. Я достал коробку, открыл и протянул ему. Артём взял кольцо и надел его Ксюше на палец. Затем Ксюша взяла второе, Артём протянул руку, и она надела кольцо ему. В этот момент оба посмотрели друг на друга так, что ведущая, ей-богу, не стала торопить.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказала она. – Можете поцеловать невесту.

Артём наклонился к Ксюше, придержав ладонью её затылок, и поцеловал, и сто человек встали со стульев.

Хлопали, кричали, кто-то свистел. Мать вскочила первой и уже шла к арке, забыв, что по протоколу положено ждать. Отец шёл следом и, кажется, впервые за день позволил себе улыбнуться. Подруги Ксюши визжали. Партнёры Артёма хлопали солидно…

Соня в первом ряду стояла с телефоном и снимала. Она поймала мой взгляд поверх экрана, и в мыслях у неё было простое, тёплое и ясное: «Когда-нибудь и мы».

Я улыбнулся ей, стараясь не думать о грядущем разговоре.

Мать добралась до Ксюши, обняла её, потом обняла Артёма, потом снова Ксюшу, и её пришлось мягко отводить в сторону, чтобы молодые могли пройти по дорожке обратно к дому под лепестки, которые кидали с обеих сторон. Отец задержался около меня, положил руку мне на плечо и постоял так секунду.

– Ну вот, – сказал он. – Одну пристроили.

– Это намёк, что теперь моя очередь? – спросил я.

– Теперь твоя, – и он посмотрел в сторону Сони, которая обнимала мою мать.

Я промолчал.

Банкет накрыли в доме, в большом зале на первом этаже, где убрали всё лишнее и поставили столы. Молодые сидели во главе, по бокам от них родители. Мы с Соней сидели рядом с отцом, так что весь стол был у меня как на ладони. Официанты носили горячее, тамада, которого Артём нанял, работал бодро, и первые полчаса всё шло по программе. Тосты от родителей, тосты от друзей, крики «горько», которые Артём с Ксюшей отрабатывали добросовестно.

Потом тамада объявил слово свидетеля, и я встал.

Врать не буду, речь я не готовил. Думал, что скажу что-нибудь короткое, пожелаю счастья, выпью и сяду. Но, когда я поднялся с бокалом, и сто человек повернулись ко мне, а Ксюша посмотрела на меня из-за стола так, как смотрела в детстве, я понял, что коротко не получится.

– Я скажу сначала Артёму, – начал я. – Тём, мы с тобой знакомы с первого класса. Ты помнишь, что я тебе сказал, когда ты позвал меня в свидетели?

– Помню, – сказал Артём. – Ты сказал: «Если обидишь, найду».

– Я и сейчас это повторю. Найду. Но я хочу сказать другое. Ты мой лучший друг, и я это говорю при всех. Когда я вернулся, когда лежал в госпитале с ногой, ты приехал первым. Ты помог мне пройти все комиссии, – я сделал паузу. – Ты старался вытащить меня оттуда и это дорого стоит. Я просто знаю, какой ты ДРУГ, с большой буквы. И уверен, ты станешь ещё лучшим мужем для моей сестры. А теперь тебе, Ксения.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что она уже готовится плакать.

– Ты помнишь, как я тебя в детстве возил на раме велосипеда и уронил в лужу? Помнишь. Ты тогда сказала, что никогда мне не простишь. Простила через час, потому что я отдал тебе своё мороженое. Я это к чему. Всю жизнь я думал, что я тебя защищаю. Что я старший, а ты маленькая. И наверное, – усмехнулся я, – только сейчас я понял, что ты давно уже не маленькая. Что ты взрослая женщина, которая сама решает кого любить и с кем жить. И я горжусь тобой. Ты выбрала правильного человека, и я это говорю как человек, который знает его третий десяток лет.

Ксюша заплакала, и Артём протянул ей салфетку.

– Я хочу пожелать вам одну вещь, – продолжил я. – Богатство Артём заработает сам, а здоровье вы себе обеспечите, если будете есть нормально и спать вовремя. Я хочу пожелать вам времени. Времени друг для друга. Я видел много людей, у которых его не осталось. Которые откладывали разговор на потом, звонок на потом… и потом не наступало. Так что я вас прошу – не откладывайте. Ругайтесь сегодня и миритесь сегодня. Завтра ещё будет, но оно будет другим.

Я поднял бокал.

– За вас. За то, чтобы через пятьдесят лет вы сидели вот так же, только уже с внуками, и Ксюша по-прежнему ругалась, а Артём по-прежнему приходил вовремя.

– Горько! – заорал кто-то в дальнем конце стола, и зал подхватил.

Артём с Ксюшей поцеловались, я выпил и сел, и Соня взяла меня под столом за руку и сжала. В мыслях у неё стояло одно слово, и слово было – «мой».

Отец наклонился ко мне и сказал тихо.

– Хорошо сказал. Не думал, что ты так умеешь.

– Я много чего умею, батя, – ответил я.

Он усмехнулся и налил нам обоим.

Танцы начались ближе к десяти. Первый танец, разумеется, отдали Артёму с Ксюшей, и они кружились посреди зала под медленную песню, которую выбрала сестра. Потом танцевали родители, потом тамада объявил общий танец, и я встал и протянул руку Соне.

Она положила голову мне на плечо, и мы просто качались посреди зала, и я чувствовал, как она дышит.

– Ты сказал про время, – проговорила она мне в плечо. – Про то, что потом не наступает.

– Сказал.

– Ты это про себя?

– Я это про всех, – ответил я, и это было почти правдой.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и в мыслях у неё был вопрос, который она не задала. Я поцеловал её в висок, и вопрос забылся.

Мы танцевали ещё дважды. Один раз под быструю, и там я больше стоял и держал Соню за руку, пока она крутилась вокруг меня, чем танцевал сам. Надо было отыгрывать хромого калеку. Второй раз под медленную, и во время этого танца я увидел, как Виталий ведёт Марину, и как оба они старательно не смотрят на Соню, которая, разумеется, смотрела на них и улыбалась.

А потом тамада объявил танец брата с сестрой.

Я не знал, что такое бывает. Оказалось, Ксюша сама попросила. Она подошла ко мне, взяла за руку, вывела на середину зала, и заиграла песня, под которую мы в детстве прыгали по дивану, пока мать не приходила и не выгоняла нас на улицу.

– Ты серьёзно? – спросил я.

– Абсолютно, – ответила сестра. – Танцуй, братец.

И я танцевал. Как мог, с тростью… сестра вела, я подчинялся. На половине песни она положила голову мне на грудь и сказала так, чтобы никто, кроме меня, не услышал:

– Спасибо, что вернулся.

– Куда б я делся, – ответил я.

– Ты чуть не делся, – сказала она.

Я промолчал и прижал её к себе. Ребёнок внутри неё в этот момент пнул, и я почувствовал это животом, и Ксюша засмеялась.

– Видишь, он тоже рад.

– Он? Ты знаешь?

– Артём знает. Я просила его не говорить. Но тебе можно… у тебя будет племянник.

Я посмотрел на неё сверху вниз и, ей-богу, у меня что-то дрогнуло в горле. Племянник.

– Назовёте Костей? – спросил я, чтобы что-то спросить.

– Размечтался, – усмехнувшись ответила сестра.

Песня кончилась, и зал захлопал, после чего я отвёл Ксюшу обратно к мужу, а сам вернулся к Соне.

Разъезжаться стали к часу. Артём заранее предложил нам с Соней остаться на ночь в доме, потому что утром нужно было помогать со вторым днём, и я согласился. К слову, такое предложение поступило не нам одним. Нам выделили комнату на втором этаже, с окном на реку. Соня прошла внутрь, посмотрела на кровать, потом на меня, и сбросила шубу на кресло.

– Ну что, Соколов, у тебя остались силы?

Я хищно усмехнулся, обнял Соню и поцеловал.

Утро второго дня началось с того, что в семь часов внизу загремели кастрюлями.

Я спустился первым. Соня ещё спала, разметавшись по всей кровати, и я решил, что будить её не буду. На кухне я нашёл мать, которая уже стояла у плиты, отца, который резал хлеб, и двух подруг Ксюши, которые, судя по лицам, спать ложились часа два назад, но пришли помогать.

– Проснулся, – сказала мать. – Возьми нож, почисти картошку.

– Хорошо, – сказал я и сел чистить.

Второй день, как известно любому, кто хоть раз был на свадьбе, это праздник для своих. Половина гостей уезжает, остаются родня и близкие друзья, и главная задача этого дня, доесть всё, что вчера не доели, и допить всё, что вчера не допили. Столы вынесли на веранду, застеклённую и с обогревателями, а во дворе поставили мангал и казан, и к десяти утра подтянулись те, кто остался.

Артём вышел к десяти, в спортивных штанах и в футболке, и выглядел так, будто вчера ему было очень хорошо и сегодня за это придётся платить. Ксюша вышла следом, свежая, потому что беременным пить нельзя, и посмотрела на мужа с тем сочувствием, с каким смотрят на собаку, объевшуюся с помойки.

– Опохмелись, зять, – сказал отец и протянул ему стопку.

Артём выпил, поморщился, выдохнул и вскоре стал похож на человека. Ну плюс я незаметно помог ему чарами.

Дальше пошли конкурсы. Их вела одна из подруг Ксюши, взявшая на себя роль тамады, и вела она так, будто всю жизнь этим занималась. Гостей делили на команды, заставляли пить из ботинка, заранее купленного в магазине. Нас заставляли петь и угадывать кому из молодых принадлежит та или иная детская фотография. На фотографиях Артём был лопоухим и худым, а Ксюша беззубой, и все, разумеется, угадывали с первого раза.

Пили много… и вскоре я стал работать.

Тихо и без насилия. Я сидел на веранде с бокалом, смотрел на людей и держал их в поле. Как только чей-то разум начинал плыть слишком сильно, я чуть-чуть, на волос, снижал ему тягу к рюмке. Как только партнёр Артёма, который с утра начал бодро опохмеляться и стал уже искать глазами, с кем бы поспорить, я направил его мысли к жене, которая сидела рядом и ела салат. Как только один из друзей Артёма, повесив голову, начал рассказывать соседу про свою бывшую, я подтолкнул его к мысли, что рассказывать надо о рыбалке, и он послушно перешёл на щуку.

Никто ничего не замечал. Люди пили, смеялись, дурачились, но никто не упал лицом в салат, и никто ни с кем не подрался, и, если кто-то из гостей потом удивлялся, отчего у них такая дружная компания, ответ у меня был.

К трём часам все уже разбились на кучки. Женщины сидели на веранде, мужчины стояли у мангала, и это разделение произошло само собой, как происходит на любом втором дне свадьбы во всей стране.

Я стоял с парнями. Отец переворачивал шампуры, где-то булькал плов, Виталий стоял с бутылкой пива и рассказывал, как в прошлом году ездил на сплав по Мрас-Су и чуть не утопил катамаран.

– Слушай, – сказал Виталий мне, – а ты чем вообще планируешь заниматься? Ну, в мирной жизни.

– Пока не решил, – ответил я.

– Напомню, что у отца есть знакомые, которые могут…

– Спасибо. Я пока сам.

Виталий пожал плечами, и я уловил у него в голове мысль, что Соне, наверное, будет со мной сложно. Мысль была не злой, и я не стал на неё обижаться.

– Пиво кончилось, – сказал отец, заглянув в ящик у мангала. – Костя, сходи в дом, там в холодильнике ещё есть.

Я пошёл.

Веранда примыкала к кухне и, чтобы попасть к холодильнику, нужно было пройти мимо неё. Женщины сидели за столом, среди них Соня, Марина, Ксюша и ещё две подруги сестры, и говорили они так оживлённо, что меня не заметили. А я, признаться, замедлил шаг.

– Блин, какой Костя стал красивый, – сказала одна из подруг.

– Увы, – тут же сказала Ксюша и показала на Соню. – Твой поезд ушёл. Она успела быстрее, и теперь вряд ли отпустит из своих лап.

– Ой, не демонизируй меня, – сказала Соня. – Прям из лап.

– Да, – произнесла Марина, – тебя никто не демонизирует. Просто вчера, да и сегодня мы все видели, как ты на него смотришь. – Она хищно усмехнулась и добавила. – А ещё весь дом слышал тебя ночью…

Все девушки прыснули.

– Ты бы видела лицо Витали, когда он понял, чьи сладкие стоны слышит, – засмеялась Марина.

– Ой, всё, хватит, – попыталась отвертеться Соня, и по мыслям я видел, что ей жарко, и она ищет, куда перевести тему.

– Ничего не хватит, подруга, – сказала Марина. – Я думаю, всем интересно, что Соколов такого с тобой творит, что ты так кричишь. И…

Я решил, что пора спасать Соню, и вошёл.

Разговоры смолкли так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Пять женщин смотрели на меня, и у четырёх на лицах было веселье, а у пятой, у Сони, был ужас.

Ксюша посмотрела на меня, и я, ей-богу, буквально затылком ощутил её взгляд.

– Братец, и много ты слышал?

– Всё, – будничным голосом ответил я.

Я открыл холодильник, взял три бутылки пива, закрыл дверцу, подошёл к столу и взял Соню за руку.

– Я спасу тебя от них. Хочешь?

– Да! – не раздумывая ответила Соня и подалась вперёд.

И я специально оступился. Нога, дескать, подвернулась. Слегка завалился на стол, бутылки звякнули, Соня вцепилась в меня, чтобы удержать, и на секунду мы оказались в такой позе, что подруги сестры захохотали ещё громче.

– Ой, прости, я тебя дёрнула, – сказала Соня.

– Всё в порядке, – ответил я. – Нога.

Мы вышли на улицу, и Соня выдохнула.

– Ты меня прям спас. А то совсем засмущали.

– Они тебе просто завидуют, – сказал я.

– Чему?

– Тому, что ты кричишь, а они нет.

Она ударила меня по плечу, но засмеялась.

Мы подошли к мангалу, я передал две бутылки отцу и Виталию, третью оставил себе, и мы с Соней пошли прогуляться.

– Хорошая была свадьба, – сказала Соня.

– Хорошая.

– Ксюша счастливая.

– Счастливая.

– Соколов, ты можешь сказать что-нибудь кроме того, что я сказала?

– Могу. Ты замёрзла, пойдём обратно.

Она снова ударила меня по плечу, и мы пошли обратно.

Празднование продолжалось до вечера. Плов доели, шашлык доели, допили всё, что оставалось, и к семи часам люди начали разъезжаться. Мы с Соней вызвали такси, обнялись с Артёмом и Ксюшей, с родителями, и поехали в город. Соня заснула у меня на плече ещё на выезде из посёлка, и я всю дорогу смотрел в окно и думал о том, что этот день закончился, и что с этого дня мне пора заниматься уходом с Земли.

Просто исчезать я не собирался. Человек, который пропал без вести, оставляет за собой вопросы. Полиция будет искать и доставлять неприятности моим близким. Так было нельзя.

Инсценировать смерть, к слову, я тоже не хотел так, как это делают в кино. Автокатастрофа, пожар в квартире, утонул на рыбалке, замёрз пьяным в сугробе. Всё это выглядело мелко. Я хотел уйти так, чтобы родителям потом было, что рассказать внукам. Чтобы отец мог сказать: «Мой сын погиб, спасая людей».

Значит, нужен был случай. Подходящий, настоящий, такой, где гибель выглядела бы естественно. К тому же люди в этой стране, к сожалению, попадают в беду каждый день.

И сначала мне требовалось тело.

Одно дело, когда человек сгорает в огне и от него остаются одни зубы. Другое, когда есть труп, который можно опознать. Второй вариант закрывал все вопросы, и я решил, что сделаю именно так. Точную копию себя, с каждым шрамом, с каждой отметиной, которую у меня записали в медицинской карточке. С осколочным ранением правого колена, с рубцами на голени, с двумя старыми переломами, которые я получил ещё до войны, и с зубом, который мне ставили в семнадцать.

На это у меня ушло три дня и, врать не буду, работа оказалась сложной.

Начал я с себя. Точнее, с крови.

В квартире, в закрытой комнате, я поставил на пол таз, обычный, пластиковый, купленный в хозяйственном, и в течение первого дня наполнял его. Кровь у меня восстанавливалась быстрее, чем я успевал её терять, и к вечеру в тазу было литров двенадцать. Кровь я держал в стазисе, чтобы не сворачивалась, и с каждой порцией вплетал в неё руны памяти плоти.

Второй день я отдал ритуалу, который назвал про себя «Corpus Gemina» – тело-близнец.

Начертил на полу: кольцо формы, кольцо плотности, кольцо связи и кольцо удержания. В центр вылил всю кровь из таза, но она не растекалась, потому что стазис держал её. Потом я лёг рядом с этим пятном, положил на него ладони и стал напитывать его маной.

Я начал с костей. Заставил кровь загустеть в тех точках, где должны лежать бедренные кости, пока кровь не стала костью. Потом рёбра, одно за другим, двенадцать пар. Череп. Позвоночник. Колени.

К ночи второго дня на полу лежал скелет, покрытый красной плёнкой, и я смотрел на него и понимал, что впереди ещё половина.

Третий день ушёл на плоть.

Мышцы я растил слоями, поверх костей, заставляя кровь уплотняться в волокна, и каждое волокно требовало внимания. Печень, сердце, лёгкие, кишечник, всё, что обнаружит патологоанатом, если станет вскрывать. Я не был врачом, но за годы на Грее я исцелил столько людей, что знал человеческое тело изнутри лучше, чем любой хирург, и строил его так, как помнил. Кожа легла последней. Я вёл ладонью над телом, и кровь под ладонью бледнела, светлела, покрывалась сеткой пор, и на ней проступали шрамы. Голень, колено, тонкая белая полоса на подбородке, которую я получил в четвёртом классе, упав с гаража.

Волосы, ногти, зубы, и один из них, шестой сверху справа, я сделал из керамики, потому что настоящий мне ставили именно такой.

Когда я закончил, на полу лежал я.

Я стоял над ним и, признаться, мне было не по себе. Он лежал с закрытыми глазами, с теми же руками, с тем же лицом, которое я видел в зеркале каждое утро, и я поймал себя на том, что жду, когда он откроет глаза. Разумеется, он их не открыл.

Я накрыл его простынёй и закрыл дверь в комнату.

Но это было не всё.

На следующее утро я пошёл к нотариусу и написал завещание на родителей. Всё, что у меня было: квартира, счета, гараж. Нотариус, посмотрела на мою трость, на дату рождения в паспорте, и спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что после войны привык думать наперёд. Она кивнула и больше вопросов не задавала.