Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Лебедев выдержал секунду.

– И отмечают ещё одно. Автор ни разу не назвал имени Христа в тех местах, где христианский проповедник назвал бы его обязательно. Он говорит «Небеса», «Господь», «Творец». Богословы затрудняются трактовать.

– А историки? – спросил кто-то с дальнего конца.

– Историки указывают, что все исторические отсылки в тексте точны и все они относятся к спорным точкам современной политики. Расширение блока на восток и данные при этом обещания. Применение атомного оружия по японским городам. Поведение наших солдат в сорок пятом году в отношении гражданского населения противника. – Лебедев поднял глаза. – То есть автор в курсе современной политической повестки на уровне человека, который читает новости. Он не вневременная сущность, которая проснулась после тысячелетнего сна. Он живёт с нами в одном информационном поле. И он выбирает сторону сознательно.

По столу прошло движение.

– И последнее, товарищ президент, психологи отработали пекинскую запись покадрово. Их вывод – это демонстрация и она выстроена как спектакль. Объект не причинил вреда ни одному человеку. Он не уничтожил ни одного предмета. Он положил на пол всех неугодных и поощрил тех, кого он считает достойным.

– Спасибо, Александр Николаевич. Садитесь. – Президент повернул голову. – Валерий Игнатьевич, вы у нас с чем вернулись?

Поднялся сухой человек в очках, с папкой потолще генеральской.

– Товарищ президент, я вчера вернулся из Минска. Работали три дня, группа семь человек, плюс белорусские коллеги. Обследовали двоих. – Он открыл папку. – Заключение согласовано с обеих сторон и подписано.

Он говорил быстро, глотая слова.

– Биологический возраст обоих обследуемых – тридцать три и тридцать шесть лет. Паспортный Вам известен. Сердечно-сосудистая система в состоянии, характерном для тренированного человека этого возраста. Хронических заболеваний нет ни одного. Все ранее задокументированные диагнозы отсутствуют. У супруги обследуемого в анамнезе была операция двадцатилетней давности, послеоперационных спаек нет, рубец на коже отсутствует. Костная мозоль на старом переломе левого предплечья не обнаружена, кость однородна. Зубы… – Он поднял глаза. – Зубы восстановлены, полностью. Коронки и пломбы просто вытолкнуты из ткани.

В центре стало очень тихо.

– Следов вмешательства нет, – продолжил специалист. – Кровь чистая, ни одного неизвестного соединения, никаких инородных частиц, никакой остаточной радиоактивности, гормональный фон в норме. Онкомаркеры нулевые. Теломеры… – Он замялся. – Товарищ президент, теломеры длинные. Как у молодого человека. Я не могу это объяснить, я могу это только зафиксировать.

Он перевернул страницу.

– И второе. Я связался с китайскими коллегами по закрытому каналу, они пошли на обмен данными. Их показания идентичны нашим до деталей. Генеральный секретарь и его супруга имеют идеальное здоровье. Формулировка их протокола буквально такая: «состояние организма соответствует норме здорового человека без отклонений». Они тоже искали следы вмешательства и тоже ничего не нашли.

Специалист сел, снял очки и стал их протирать, и было видно, что руки у него подрагивают.

– И что мы имеем? – задумчиво спросил президент.

– Кхм, – подал голос Лебедев. – Если позволите?

– Да, конечно, Александр Николаевич. – Президент сделал паузу и обвёл стол взглядом. – Это всех касается. Если есть хоть какие-нибудь мысли, даже безумные, не стесняйтесь и говорите. Потому как, – он усмехнулся, – то, что творится, иначе, как безумием назвать нельзя.

Лебедев дождался, когда президент замолчит.

– Ангел явно хочет нашей победы и завершения войны. Товарищ президент, он работает на нас. Он лечит только в России, он написал текст по-русски над европейским городом, он вылечил двух руководителей, которые нам союзники или партнёры, и он на глазах у всего мира унизил тех, кто нам противостоит. Он буквально подталкивает других лидеров отступить.

– Тогда почему, – министр обороны положил ладонь на стол, – он не решит дело силовым путём? Извините, но человек, который валит на пол глав государств одним усилием, может закрыть вопрос за одну ночь. И второй вопрос, – он сделал паузу. – Вы, Александр Николаевич, говорите, что он на нашей стороне. Но тогда почему архангел омолодил только генсека КНР и президента Беларуси?

Все перевели взгляд с министра на Лебедева. Даже президент.

Генерал ответил не сразу.

– Я думаю, что это проверка. Достойны ли мы сами разобраться в том, что натворили. – Он поднял палец. – И последние слова, сказанные Вам, товарищ президент: «Не разочаруй», об этом и говорят. Он не собирается воевать за нас. Он смотрит, как мы поступим… и от Ваших поступков зависит достойны Вы омоложения или нет.

Глава 3

– Хм, – произнёс президент. – Интересная мысль.

Он помолчал, глядя в стол. Потом сказал совсем другим тоном, намного тише.

– Хотя я эти слова понял по-другому.

– Как именно? – спросил министр обороны, и стало видно, что интересно это стало всем.

– Знаете, в тот момент я словно почувствовал, что он мне лично не простит, если кровь, пролитая в эту войну, будет предана. – Президент положил обе ладони на столешницу. – Что получится, будто наши солдаты… люди, – поправился он, – погибали напрасно. Ради красивых жестов перед главами других стран, в надежде, что мы сможем вынести нынешние ошибки и жить в мире. Мне кажется, – он обвёл всех взглядом, – архангел словно предупредил меня, что они снова попытаются нас обмануть. Вы все знаете, что они сначала говорят одно, потом не держат обещаний, даже закрепленных на бумаге.

– И что нам тогда делать? – спросил министр обороны.

Президент тяжело вздохнул.

– Сложный вопрос. Думаю… – ненадолго замолчал президент. – После того, что мы услышали из доклада генерала Лебедева, можно предположить, что ангел и впрямь хорошо разбирается в существующих реалиях. И если так, то он поможет нам создать систему весов, о которой говорил, или как-то закрепить хотя бы общие принципы, сделав их нерушимыми.

– А такое вообще возможно? – спросил кто-то за столом.

– Будем исходить из таких вводных.

Несколько минут в помещении царила тишина.

– Поэтому готовьте полный пакет мирных переговоров, – вдруг произнёс президент. – И готовьте его так, чтобы мы говорили с позиции силы, потому что сила у нас есть, и не только та, что с крыльями.

Помощники синхронно взяли ручки.

– Первое. Юридическое признание Крыма, Севастополя и всех новых регионов в составе Российской Федерации, с фиксацией границ. Не «принятие к сведению», не «отложенный статус», а полное признание.

Второе. Полная и безусловная отмена санкционных режимов, всех пакетов, с обязательством не вводить новые по тому же основанию. Здесь мне нужна юридическая конструкция, при которой откат назад для них будет дороже соблюдения. Продумайте с Минюстом.

Третье. Возврат замороженных государственных активов и активов частных лиц в полном объёме, с процентами за пользование. Отдельным пунктом – компенсация по тем средствам, которые уже успели передать третьей стороне. Они это называли конфискацией, мы это будем называть по-русски – воровством.

Четвёртое. Внеблоковый нейтральный статус Украины, закреплённый в её конституции и подтверждённый гарантами. Никаких иностранных контингентов, баз, инфраструктуры двойного назначения и «инструкторов» на её территории.

Пятое. Ограничение вооружённых сил по численности и по номенклатуре вооружений. Списки готовит Генштаб, я хочу их видеть в четверг.

Шестое. Государственный статус русского языка, наряду с украинским. Возврат языка в школы, в вузы, в суды и в документооборот. И полное восстановление в правах канонической церкви, с возвратом изъятых храмов и снятием всех запретов.

Седьмое. Законодательный запрет героизации нацизма и коллаборационизма. Ликвидация всех форм государственного и муниципального увековечивания их памяти. Роспуск структур с соответствующей идеологией и персональная ответственность их руководителей.

Восьмое. Обмен всех удерживаемых лиц по формуле «всех на всех», без изъятий, и раскрытие мест захоронений.

Президент помолчал.

– Дальше по списку идёт технический блок. Энергетика, транспорт, черноморская логистика, водоснабжение, отвод сил, порядок верификации. Всего должно получиться двадцать три пункта. Ни одного пункта, который мы не готовы выполнить сами со своей стороны. Ни одного, который мы вставили для торга. Это принципиально, и я объясню почему. – Он поднял глаза. – Потому что документ будет опубликован. И его будут читать не министры, а люди. В Париже, в Берлине, в Варшаве и в Огайо. И каждый пункт должен читаться так, чтобы обычный человек сказал: а что тут несправедливого?

По столу прошёл шорох, и Лебедев поймал себя на том, что кивает.

Когда президент закончил, поднялся пресс-секретарь.

– Товарищ президент, разрешите. Я считаю, что Вам надо первым обратиться к народу и рассказать, что произошло в Пекине.

– Зачем? – спросил президент.

– Затем, что европейцы постараются исказить события. У них сейчас идёт двое суток внутренних консультаций, и я вам гарантирую, чем это закончится. Выйдет версия, в которой была применена «российская психотронная технология», а их лидеры «сохранили выдержку и не поддались на провокацию». – Пресс-секретарь развёл руками. – Через неделю в это поверит половина их избирателей. Через месяц – все остальные, потому что других версий им не покажут.

– Так какая тогда разница, кто будет первым? – спросил министр энергетики.

– Мы будем первыми! К слову, я уже дал указание и в течение часа всё, что происходило за закрытыми дверями в Пекине, будет переведено на большинство языков мира, включая арабский, хинди и испанский, с субтитрами и без монтажа. Эти файлы ждут только Вашего приказа. Мы зальём их одновременно на все платформы, с зеркалами, с торрентами и через тысячу аккаунтов. Удалить это будет физически невозможно.

Президент задумался. Потом посмотрел вдоль стола.

– Кто-нибудь видит причину так не поступать?

Все были согласны с пресс-секретарём. Поэтому все молчали.

Президент вздохнул.

– Готовьте СМИ. Вместе с началом выступления запускайте видео в интернет. – Он сделал паузу. – И предупредите наших китайских и белорусских коллег о том, что мы планируем сделать. По-человечески предупредите, за несколько часов, а не за пять минут. Мы их в это втягиваем, они имеют право знать первыми.

Прошло три дня.

Две ночи из трёх я нёс людям добро. Взял Красноярск с Иркутском в одну ночную смену, потом Урал, Челябинск с Казанью, потом, на третью ночь, ушёл в Поволжье и закрыл Самару с Нижним. Крылья над корпусами я продолжил оставлять.

И к началу третьего дня никто не сомневался, что ангел потворствует русским. Спорили только о причинах.

Так ещё вчера выступил президент.

Обращение поставили в семь вечера по Москве, и я смотрел его в прямом эфире, сидя на диване с тарелкой макарон на коленях.

Говорил он минут двадцать. Начал с того, что считает себя обязанным рассказать гражданам страны о событиях, которые касаются каждого, и рассказать до того, как об этих событиях расскажет кто-то другой. Сказал, что четвёртого числа в Пекине состоялась закрытая встреча, что участники условились не разглашать её содержание, и что он это условие нарушает сознательно, потому что молчание в данном случае выгодно только одной стороне.

Дальше он описал, что произошло. Что в зал явилось существо, назвавшее себя тем же именем, что стояло над Будапештом. Что оно уложило почти всех на пол, при этом не причинило никому вреда. Что оно исцелило двоих, и что медицинские заключения по этим двоим уже переданы и будут опубликованы. Что лично ему было сказано два слова.

– «Не разочаруй», – произнёс президент, глядя в камеру. – Я эти два слова понимаю так. Мир, купленный ценой предательства тех, кто за него погиб, нам не нужен и нам его не позволят.

И следом пошло видео.

Кремль слил его в ту же секунду. Двадцать шесть минут пекинской записи с четырёх камер, без монтажа и с субтитрами. Как влетает в зал фигура с крыльями. Как европейская сторона стола исчезает под столешницей за две секунды. Как заокеанский президент валится вместе со стулом и как его ботинок отпихивает человека в тёмной рубашке. Здесь видео прокрутили с разных ракурсов. Такой троллинг мне, честно говоря, понравился. Также на видео показали, что стоять остались лишь трое. Был сделан стоп кадр, как они стояли в одну линию, и я даже усмехнулся про себя – им только нимбов над головами не хватало. Наверное, только тут я заметил небольшой монтаж, в котором свет сходился именно на них.

Потом показали, как к ангелу подходят двое и как прошло их омоложение.

Дальше президент сообщил, что через посольства всем заинтересованным сторонам передан документ из двадцати трёх пунктов, который может лечь в основу мира. Что документ опубликован целиком и любой желающий может его прочитать. Что Россия готова разговаривать конкретно по этим пунктам и разговаривать сегодня же.

Но только с лидером Украины.

– Что касается европейских руководителей, – сказал президент, и я отставил тарелку, – которые за три года не сделали ни одного шага к миру, зато сделали сотню шагов в противоположном направлении… Всякий желающий запихнуть свой длинный нос в чужие дела будет послан в далёкое эротическое путешествие.

Я поставил тарелку на пол и захлопал. Нравились мне Его такие выражения.

Закончил президент тем, что ангел, судя по всему, видит всё. И что он до сих пор помогает больным в российских больницах, а над двадцатью с лишним городами висят его крылья, и это лишний раз подтверждает, что мы поступаем правильно.

Сколько воя поднялось в Европе вообразить сложно.

Их пресс-службы сработали быстро и предсказуемо. К полуночи вышло заявление о «беспрецедентной информационной провокации» и о «сфабрикованных с использованием искусственного интеллекта материалах». К утру платформы начали снимать видео «нарушение правил о синтетическом контенте».

Вот только чем плох интернет. Если новость в него просочилась, её уже не удалить. Файл на двадцать шесть минут весит немного, а желающих его перезалить оказалось несколько миллионов. Наши службы, я уверен, следили за удалениями и по каждому факту вываливали ролик на трёх новых ресурсах. Через сутки он лежал везде, включая площадки, о существовании которых я до этого не знал.

А потом начались демонстрации.

Париж вышел первым. Площадь Республики к вечеру забили так, что дроны СМИ показывали сплошное поле скандирующих людей. Берлин вышел через два часа, и там несли распечатки двадцати трёх пунктов на немецком, с изображением ангельских крыльев над ними. Брюссель встал у здания комиссии. В Вашингтоне пошли к Капитолию, в Нью-Йорке заняли всё вокруг здания ООН, и там уже мешались лозунги про мир с лозунгами про медицину, потому что американцы очень быстро сложили два и два и поняли, за что именно их страну лишили заступничества.

Правители попытались это остановить.

Они вышли к народу, один за другим, и все сказали примерно одно и то же. Что Россия должна уступить. Что справедливый мир возможен только на условиях, которые обеспечат безопасность Европы. Что нельзя вести переговоры под давлением, тем более под давлением «неустановленного явления».

То есть уступать должны были мы. Опять…

Я смотрел на это и думал, что человек, у которого есть только власть и договор с теми, кто его туда поставил, действительно не способен произнести другие слова. Просто не умеет. Генерал Лебедев мне это за столом объяснил, а теперь я видел подтверждение в прямом эфире.

А потом выступил президент Украины.

Он говорил недолго и на этот раз без бумажки. И он назвал людей, которые вышли на площади европейских и американских городов с требованием мира, трусами и предателями.

Я выключил телевизор.

Сидел в темноте и понимал, что мне придётся сделать ещё один ход. Какой именно, я пока не знал. Стена оказалась толще, чем я рассчитывал.

И вот в этот момент у меня зазвонил телефон.

Я глянул на экран и увидел «Кудесник».

– Здоров, брат! – обрадовался я.

В трубке грохнуло.

Не в динамике фонило, а именно грохнуло. Дальний разрыв, потом ещё один, ближе, потом сухой стрёкот и осыпающийся шорох, который я знал слишком хорошо. Так шуршит бетонная крошка, когда сыпется со стены после попадания.

– Кудесник, ты как? – я поднялся с дивана.

– Херово, Белый, – голос у него был странный. – Нас обложили и… – он замолчал на секунду. – Я до своих не дозвонился, а подыхать одному… Прости, что позвонил.

– Ты где? Что с отрядом? – закричал я в телефон.

– Меня отрезали от них. Синие элиту на нас бросили, с той стороны работают грамотно. Голову поднять не могу. Птички висят.

– ТЫ ГДЕ!

– Какая нахер разница, Белый, – он мокро кашлянул, словно ему что-то мешало. – Я… я, у меня остался один рожок и граната. Ты, Белый, чёткий пацан, поэтому прошу, скажи моим, когда меня привезут, что я умер за родину. Матери скажи, что последние слова, что я люблю её… жену…

– ТВОЮ МАТЬ АНДРЕЙ, ТЫ ГДЕ!

Он назвал населенный пункт. Название я повторять не стану, оно ничего не добавит.

И следом рвануло так, что связь на секунду умерла.

Миг, и я телепортировался.

Вышел я в километре над небольшим городом, на ночной высоте, где меня никто не разглядит. Внизу находились коробки многоэтажек…

Времени думать не было.

– Aristide СОМНУМ, – произнёс я и вывернул конструкт на весь город.

Меня продавило изнутри. Площадные чары сна на пятнадцать квадратных километров жрут неприлично много, и я почувствовал, как из искры вынесло седьмую часть резерва.

Зато город уснул весь. И их элита, которая грамотно работала, тоже уснула. И операторы, сидящие с пультами в подвалах, уснули вместе со своими птичками, и я даже увидел, как один дрон, потеряв команду, повалился с трёхсот метров и разбился о дорогу.

– Сканер – диагнозис.

Дальше я изменил лицо метаморфизмом, накинул поверх иллюзию серебряного доспеха, отрастил крылья и пошёл вниз.

Телефон я держал в руке. Линия не оборвалась, и это было главное. Я сложил крылья, спикировал к тёмному массиву девятиэтажек и заорал в трубку одно слово.

– АНДРЕЙ!

Свой собственный голос я услышал через две секунды. Я развернулся на звук и заорал снова, и снова услышал себя, уже ближе, уже точно понимая, какой подъезд и какая высота.

Пятый этаж. Окно с выбитой рамой и чёрным потёком копоти по внешней стене.

Я влетел в него.

Кудесник лежал у дальней стены, вполоборота, и то, что я увидел, я не хотел бы видеть никогда.

Птичка достала его и попала в бронник. Он не был рассчитан под кумулятивную струю и разлетелся на куски вместе с тем, что было под ней. Грудная клетка у него была вскрыта. Я видел рёбра, обломанные внутрь и наружу, белые на изломе и красные по краям. Видел, как под ними что-то шевелится, потому что легкое ещё пыталось работать. Кровь расплывалась под ним лужей, и в этой луже лежала его правая рука с зажатой в ней гранатой без кольца.

Кольцо он выдернул. И держал прижатым рычаг предохранителя.

Понятно. Он не планировал, чтобы его взяли.

– Стазис, – рявкнул я.

Время вокруг него почти остановилось. Кровь замерла на середине толчка, шевеление под рёбрами прекратилось, и лужа перестала расползаться по бетону.

Я упал на колени, аккуратно вынул гранату из намертво стиснутых пальцев, нашёл кольцо в двух шагах, у ножки перевёрнутого стула, и загнал усики обратно.

– Высшее исцеление – регенерация.

Изумрудное свечение накрыло его целиком, от сапог до сожжённого затылка.

Дальше я работал минут пять. Сердце было надорвано по стенке, и я собирал его первым. Потом лёгкое, потом крупные сосуды, потом рёбра, которые срастались с тихим щелчком, один за другим, будто кто-то складывал сухие ветки. Мышцы наросли поверх, кожа сошлась и закрылась без шва…

Заодно я прошёлся по всему остальному. По старому осколку в бедре, который сидел в нём с двадцать третьего года. По контузионным следам в голове. По убитой печени, по зубам, по слуху, выбитому на левое ухо давним разрывом, и по спине, которую он таскал в бронежилете три года.

Когда я снял стазис, Кудесник вдохнул.

На миг он пришёл в себя. Видимо, сработавшая дезактивация чар стазиса, сняла конструкт сонных чар. По идее, у них общие производные, но раньше такого не происходило.

Я быстро погрузил его в сон, тем не менее, он успел сказать с усмешкой.

– А я думал, меня в ад заберут…

Я стоял над ним и понимал, что вот тут-то и начинается самое интересное.

Потому что дальше вариантов было ровно два, и оба мне не нравились.

Прыгнуть отсюда домой и оставить его одного. Или закинуть его к своим. Тоже так себе идея.

Сегодня ему просто повезло, что он успел позвонить мне. А что будет завтра? Штурмы ведь никуда не денутся…

– Блядь, – сказал я вслух. – И что мне теперь делать?

Я посмотрел в разбитое окно… и решил задержаться.

Раз Небо уже вмешалось, пусть вмешается как следует. Пусть весь мир увидит, на чьей стороне ОНО стоит, и увидит так, чтобы у площадей Парижа и Берлина появился новый повод не расходиться.

Глава 4

Рация у Кудесника висела на разгрузке слева. За время, что мы служили вместе, я уже успел привыкнуть к чёрной «баофенга» с обмотанной синей изолентой антенной.

Я взял её и встал у разбитого окна, посмотрел на улицу, где догорал «козлик» с распахнутыми дверями.

Потом вышел через окно, оттолкнулся и взлетел.

Город внизу буквально уснул.

В трёхстах метрах от земли я остановился, повисел, привыкая к высоте.

– Иллюзия, – активировал я конструкт. И рядом со мной в небе раскинулась многокилометровая иллюзия архангела Михаила

Я растянул образ так, чтобы его видели на много километров от этого населенного пункта.

После чего я поднёс рацию к губам и, изменив голос, произнёс.

– Этот населённый пункт спит, – ничего лучше не придумал я.

Эфир молчал секунд восемь. Потом в динамике появился голос.

– Э-э… это «Ясень», начштаба второго. Кто на канале? Представьтесь по форме.

Кнопку он не отпустил, поэтому я услышал следующие слова.

– Тарасов. Тарасов! Глянь на север… да не в монитор, глазами глянь, я тебе говорю, на север глянь! Мать твою… Пресвятая Богородица…

Командный ПВД наверняка был далеко, но, судя по всему, не настолько чтобы не увидеть мою иллюзию.

– Кто это? Кто это, товарищ майор?

– Я знаю⁈ Я знаю, кто это⁈

– Оно шевелится…

– Я вижу, что оно шевелится!

Ещё секунд двадцать они шумели. Потом командир видимо вспомнил про кнопку.

– «Ясень» в канале, – сказал он на полтона выше прежнего. – Наблюдаем… наблюдаем объект. Крупный. Севернее нас. Это вы?

– Я. Позови старшего.

– Понял. Понял, работаю. Оставайтесь… оставайтесь на связи, пожалуйста.

Он сказал «пожалуйста». Мне это даже понравилось.

Ждать пришлось минуты две с половиной.

Благодаря скандирующим чарам я знал, что подо мной находятся почти пять с лишним тысяч человек. И, к сожалению, у меня не был чар с помощью, которых смог бы разобрать, где наши и где чужие. Поэтому работу с ними я собирался скинуть на чужие плечи.

– «Дунай» на связи, – послышался новый голос. – Командир полка. Слушаю тебя, кто бы ты ни был. И, прежде чем мы начнём разговор, скажи, почему мои подчинённые не могут выйти на связь со своими людьми?

– Город подо мной спит.

– Повтори, что они делают?

– Спят.

Он отключился на минуту, потом в его голосе появилось раздражение.

– Мы ведь говорим не про вечный сон?

Я аж усмехнулся от полёта мысли этого офицера. Хотя чего я хотел. Он на войне, и мыслит совершенно другими критериями.

– Нет, – коротко ответил я.

– Ага, – сказал Дунай. – Ага… ясно.

Судя по тону, ясно ему не было ни черта.

В эфире зашумело сильнее, кто-то воткнул ретранслятор, фон изменился, стал шире, и я понял, что канал вывели наверх. Прошла секунда, вторая, и услышал голос нового действующего лица.

– Моя фамилия Верещагин. Командующий группировкой войск. Кто со мной разговаривает?

– Ты уже знаешь ответ, генерал, – мне приходилось слышать эту фамилию, поэтому его звание мне было известно. – Иначе не вышел бы на связь лично.

– Допустим, – сказал он и некоторое время он молчал. – Зачем ты усыпил солдат?

– А как сам думаешь? – спросил я.

Скажу честно, я примерно понимал, что хочу, но как организовать это своими силами – нет. Хотя бы потому, что у меня не было подчинённых. Поэтому тянул ответ с генерала.

– Ты предлагаешь мне ввести войска в спящий город? – предположил он.

– Я не предлагаю. Я говорю, что у тебя есть время.

– Мы говорим о непростом походе.

– Я дам тебе сутки.

– Мало… так быстро войска не вводят, – продолжил Верещагин. – Мне нужно перебросить сюда два батальона с усилением, инженерную роту, медицину, транспорт под пленных, элементарно транспорт под пленных! Тем более, как только колонны пойдут по трассе, противник увидит движение и ударит всем, что есть у них на этом направлении. Реактивные системы и дроны накроют нас на марше в первые же минуты.

– Хорошо, у вас три дня, – перебил я.

И… тишина.

– Повтори, – сказал Верещагин.

И я немного добавил пафоса в голос.

– Да, три дня. Семьдесят два часа. Всё это время ни одна стрела нечестивых не долетит до города. Ни одна железная саранча не сядет вам на броню. Небо я беру на себя целиком.

– Стрела нечестивых, – повторил он медленно, будто пробовал на зуб. – Ты имеешь в виду ракеты.

– Я имею в виду всё, что летит.

Дунай на своём канале хмыкнул. Слышно было отлично.

– Дальше, – продолжил я. – Над каждым зданием, подвалом и окопом, где лежат люди, я подниму знак. Красный меч. Ваши, чужие, гражданские… все без разбора. Заходите и выносите. Считать не придётся, знак горит ровно до тех пор, пока внутри есть хоть одна душа.

Кто-то в эфире, всё тот же нервный майор, выдохнул в открытый микрофон, забыв, где он находится:

– Как в игре, бл… как в игре, товарищ генерал, честное слово, я такое в танках видел…

Верещагин его проигнорировал.

– Условия, – сказал он. – Ты чего-то хочешь взамен? Все чего-то хотят, я за сорок лет службы не встречал исключений.

– Одно условие, генерал. Никто не должен умереть, ни один человек. Ни твой солдат, ни чужой, ни гражданский, ни пленный, ни раненый, если он, конечно, не тяжелый. – Я сделал паузу, поняв, что употребил несвойственную для ангела лексику, но делать было нечего. В своё оправдание напомню, что этот «поход» был спонтанным. Вскоре я продолжил. – И я не приму оправданий, что спящий шевельнулся и потянулся к автомату.

– Ты понимаешь, что просишь?

– Понимаю.

– В городе тысячи вооружённых людей противника, – сказал Верещагин. – У каждого второго граната. А если часть из них проснётся раньше, чем ты обещаешь.

– Не проснётся.

Генерал замолчал, видимо, взяв время на подумать. Но даже он понимал, что упускать такой возможности нельзя. И если он сейчас спасует, наверху ему этого не простят. Потому как от командиров ждут решительных действий… а тут сами Небеса протянули руку.

– Хорошо, работаем, – сказал он наконец. И тут же обратился к командиру полка. – Дунай, ты на связи?

– Так точно.

– Ты слышал весь разговор, – говорил, а не спрашивал генерал. – Довести до каждого командира взвода всё, что ты сейчас слышал. Кто нарушит, пойдёт под трибунал впереди своей роты, и я лично прослежу, чтобы там не было ни одного смягчающего.

– Понял, – хрипнул Дунай.

На этом я отключил рацию и убрал её за пазуху, после чего приземлился на крышу двенадцатиэтажки, активировал сканирующийконструкт, раскинув его в пространстве на десятки километров.

Вскоре по трём дорогам с востока поползли колонны. Тягачи с погашенными фарами, «Уралы» с тентами, санитарки, а следом автобусы. Откуда-то пригнали два десятка старых «пазиков» с выбитыми стёклами и заклеенными скотчем боками. Я видел, как водители курят в кулак у обочины и задирают головы вверх, смотря на раскинувшуюся иллюзию, и видел, как многие из них крестятся.

Не боясь, но остерегаясь атаки с воздуха, инженерная рота довольно быстро разминировала въезд.

Над каждым домом, где спали люди, я поднял красный меч в полтора человеческих роста. Клинок вниз, рукоять вверх, лёгкое свечение по кромке. Простенькая иллюзорная привязка к скоплению живых аур.

В темноте город стал похож на карту с открытыми маркерами. Красные точки в окнах, красные точки в лесополосе на юге, где сидели в окопах две густые грозди на позициях у элеватора, россыпь в частном секторе.

Ракеты я заметил в четыре двадцать утра.

Чары на Земле не умели глушить и через долю секунды я уже знал, что к городу приближается шесть ракет.

Я телепортировался и раскинул руки.

– Okt о кровавые иглы, – и тысячи игл полетели наперерез ракетам.

Первая ракета вспыхнула в трёх километрах от меня. Вторая и третья взорвались почти одновременно. Четвёртая попыталась дёрнуться, у неё сработала какая-то маневренная схема.

– Молния, – и нет ракеты. После чего ещё прыжок. – Oktо кровавые иглы, – Пятая и шестая тоже были обезврежены.

Обломки посыпались вниз, где не было ни души.

Я вернулся к городу и видел, что люди попрятались, услышав взрывы. Но когда поняли, что они гремят далеко от них, вернулись к работе.

Дроны пошли с рассветом.

Их было много, разведывательные «птички» на большой высоте, сбросники с гроздьями ВОГов под брюхом, камикадзе на оптоволокне.

Зато с ними было проще. Я активировал чарыпомех, и ни один дрон не мог пресечь невидимую для них линию. К слову, чары работали в обе стороны, и наши БПЛА тоже рухнули. Но мне, честно говоря, некогда было разбираться наш это дрон или нет.

Враг хотел понять, что здесь творится, но я ему этого не давал.

Второй день пошёл веселее.

Зачистка раскрутилась в полную силу. Штурмовики заходили в подъезды, поднимались по этажам, ориентируясь на красное свечение над крышей, вязали спящих пластиковыми хомутами и выносили вниз на плащ-палатках. Работали быстро, зло и с матом, потому что таскать взрослого мужика по лестнице с седьмого этажа работа для грузчиков, а не для штурмовиков.

Я слышал их разговоры, когда снижался. Разумеется, они меня не видели.

– Серый, бери за ноги.

– Да чтоб он треснул, он же сто двадцать весит, не меньше! Что он, сука, жрал так много-то?

Из подвала бывшей школы вытащили одиннадцать гражданских. Честно, я никогда не понимал, почему люди остаются в подвалах или домах, если знают, что к ним идёт война.

Тем не менее, когда я смотрел на это сверху, подумал, что ради одного этого стоило задержаться.

А потом противник понял, что происходит, и начал работать всерьёз.

Пакеты пошли один за другим, с трёх направлений, вперемешку с дронами. Дроны, как всегда, повалились за городом.

А вот ракеты так легко не глушились. Восемь ракет с юго-запада. Через двенадцать минут ещё четыре с запада. Ещё через семь – сразу двадцать с лишним.