Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Далее мне попадались рыбы без глаз, с зубами, которые на этих рыбах выглядели чужими, и с фонариками на лбу, которые мои чары показывали, как крохотные точки жизни. На семи тысячах метров по дну ползли какие-то существа, похожие на белых мокриц размером с ботинок, и их было столько, что дно шевелилось. Я видел медуз, прозрачных настолько, что чары ловили их с трудом, видел червей, торчащих из ила, как трава, видел что-то большое, что лежало на выступе скалы и не двигалось, и я не стал выяснять, живое оно или нет.

На девяти километрах я отправил сканирующую волну по дну.

Она ушла в темноту, и через несколько секунд вернулся отклик.

И я поплыл на сигнал.

Он стоял на дне, в узкой расщелине, куда не проникло бы ни одно человеческое судно. Одиннадцать метров в высоту, около шести в длину, монолит без единого шва, без люка, без окна, поставленный на дно так, будто вырос из него. Цвет через чары не читался, но поверхность его ощущалась гладкой, как у корабля в Неваде, и такой же тёплой. Вода вокруг него не стояла, а двигалась по кругу, будто прибор её перемешивал.

А энергия шла в него отовсюду.

Я видел её потоки. Снизу, из планеты, шёл широкий столб, идущий из самого ядра и тянувшийся к прибору. Сверху, сквозь одиннадцать километров воды, спускались тонкие струи, которые приходили из атмосферы, а в атмосферу, как я понял, падали из космоса. Из центра Вселенной, откуда, по словам Януша, идёт вся магия, и которую Земля ловила на себя, как ловит любая планета. Ретранслятор собирал и то, и другое.

Я обплыл его дважды.

На высоте трёх метров, с той стороны, что смотрела в расщелину, поверхность отличалась. Едва заметно: чуть более плотная, с рисунком, который чары показывали, как переплетение нитей. Приборная доска. Я приложил к ней ладонь, направил в неё крохотную каплю своей энергии, как делал на мостике корабля, и нити ожили.

Язык вали я знал. Панель показала мне то, что показывала любому оператору расы вали, оказавшемуся рядом.

Первым шёл статус. Источник четвёртого класса, освоен, работает в штатном режиме. Установлен девятнадцать тысяч четыреста лет назад по местному счёту. Последнее обслуживание восемьдесят лет назад, и с тех пор прибор работал без обслуживания, о чём сообщал в каждом цикле. Отклонения – небольшие, износ накопителей – в пределах допустимого, отбор энергии – ниже расчётного на четыре процента.

Вторым шла карта. Вся планета, с потоками, которые шли к прибору со всех материков. Я видел, как сильно тянуло из-под Камчатки и из-под Анд, из вулканических зон, где я сам заряжался. Видел, как слабо тянуло из-под Африки. Видел точки, где отбор был выше среднего и, ей-богу, некоторые из них совпадали с местами, которые люди тысячи лет считали святыми.

Третьим шёл режим работы. И вот тут я узнал главное.

Прибор не транслировал постоянно. Он копил. Собирал энергию в накопители и, когда те заполнялись до нужного уровня, посылал всё разом, толчком, в подпространство, на маяк, стоящий на Ун-Валь. Один толчок в семьдесят три местных дня. Между толчками всё, что стекало с планеты, лежало внутри прибора, и объёмы там были такие, что я, привыкший мерить силу уровнями, несколько секунд просто перечитывал цифру.

До следующего выброса оставалось девятнадцать дней. Накопители были заполнены на три четверти.

Я висел перед панелью и думал.

А потом я вспомнил про ритуал.

Тот ритуал, которым возвращал драконов. Его разумеется, я помнил целиком. Агму, порядок рун, кольца, привязку на крови, преобразование души в энергию для портала. Тогда портал питала Саями, старшая вестница, и у Каруса на той стороне был свой круг. Сейчас у меня не было ни Саями, ни круга на той стороне. Но у меня были координаты Греи, которые я держал в голове с той ночи, когда через связь с Нанали получил образ планеты, и у меня была моя собственная аура, как якорь.

Но главное, передо мной стояла машина, которая умела считать.

Я ввёл данные ритуала в панель. Структуру круга, тип преобразования, расстояние, которое я мог оценить только приблизительно, по образу планеты, и поставил задачу: рассчитать количество энергии, необходимое для открытия портала на Грею.

Панель думала минуты полторы.

Потом выдала цифру. И… барабанная дробь!

В приборе уже было столько энергии, чтобы я смог вернуться. Не через девятнадцать дней. А прямо сейчас, причём в приборе энергия ещё и останется.

Я не помню, сколько я провисел перед этой панелью.

Радость была такой, что в неё не верилось. Всё это время я жил на Земле с мыслью, что Грея закрыта.

Перед глазами пронеслись лица Нанали, Артура, Бель, Сэма Мишеля, Сириуса, Вероники с детьми, Селви. Марии. Гвардейцев. И всю планету, что в эту минуту стоит на коленях перед принцем Горхом и отдаёт ему дочерей.

А следом пришла грусть.

Потому что на Земле у меня тоже были родные. Мать, отец… Ксюша, у которой скоро родится ребёнок, и я хотел бы держать его на руках. Артём, который готовится к свадьбе.

И Соня.

Вот тут я замер. Она стала мне дорога. Я не хотел этого, я старался держать её на расстоянии, и всё равно она стала. И я не представлял, как я скажу ей, что НАШЕГО завтра не будет.

Обратив внимание на приборную панель, я ещё раз перепроверил всё.

Цифру, расчёт, координаты. Заставил панель пересчитать с запасом на ошибку в расстоянии, и запас был. Заставил показать, что случится с прибором, если из него вытянуть такое количество энергии, и на панели появился ответ: цикл сброса сдвинется, следующий толчок на Ун-Валь уйдёт с задержкой, отклонение будет зафиксировано и внесено в журнал.

Потом я узнал, как энергию можно перенаправить.

У прибора был служебный режим, тот, которым пользовались корабли обслуживания. В этом режиме накопители можно было разрядить не в подпространство на маяк, а в заданную точку с заданным якорем, и якорем могла быть аура оператора. Так вали проверяли накопители и снимали часть заряда на корабль, иными словами, заправляли его.

Мне требовалось лишь одно. Поставить ритуальный круг так, чтобы центр его лежал в пределах досягаемости прибора, привязать круг на крови, а якорем прописать себя. Тогда в момент запуска агмы прибор отдаст энергию в круг вместо маяка. Порядок действий панель мне показала, и я запомнил его наизусть.

Что же до отключения или уничтожения прибора, то я тоже посмотрел, что будет с Землей. Энергия, как я думал прежде, не разорвёт планету, как и не будет нести опасности для человечества. Пару лет планету поштормит, что выльется в образовании нескольких мест силы и рождении большого числа одарённых, но потом всё успокоится. Места силы синхронизируются с планетой, и там начнут появляться магические травы и минералы. Рождение одарённых сократится на треть, таким образом вернётся в норму.

Честно, была мысль отключить прибор, но решил, что принимать решение не мне. Ведь я не мог говорить о том, как поведут себя вали, узнав, что прибор отключили.

Я убрал ладонь. Нити на панели погасли, а прибор продолжал пить энергию.

Домой я вернулся прямо в квартиру. Снял чары и сел на кровать. За окном стояла поздняя ночь, но сна не было совершенно.

На Земле находились мои родные. На Грее находились мои родные. Между ними лежал прибор на дне океана, который мог отдать мне дорогу в одну сторону, и я сидел в темноте и не знал, как мне быть.

Глава 19

Два дня я просидел дома, занимался домашней рутиной и смотрел телевизор. Необходимо всё тщательно взвесить и обдумать.

На третьи сутки после моего погружения диктор с серьёзным лицом зачитал сообщение, ради которого, как я понял, и собирали три борта в Москве. Российская Федерация, Китайская Народная Республика, Республика Беларусь, Корейская Народно-Демократическая Республика и Соединённые Штаты Америки подписали межправительственное соглашение о всестороннем обмене технологиями в области фундаментальной науки, энергетики и освоения космоса. Стороны договорились о создании Международного научного центра перспективных космических технологий с открытым доступом для специалистов стран-участниц, о взаимном признании результатов исследований и о совместном финансировании программы, рассчитанной на пятнадцать лет.

Первое заседание координационного совета назначили на декабрь, а место для центра выбрали, как выразился диктор, «с учётом географического положения и имеющейся научной инфраструктуры». Где именно оно находится, диктор не сказал, и я бы удивился, если бы сказал.

Мне это и не требовалось.

Под «имеющейся научной инфраструктурой» скрывались восемьдесят подземных уровней в Неваде. Русские, китайские и белорусские учёные, судя по всему, уже собирали чемоданы, чтобы полететь смотреть на корабль вали.

Зацепило меня во всём этом одно – КНДР.

А потом подумал: почему бы и нет? Три года, пока остальной мир занимал нейтралитет или открыто скалился, корейцы стояли рядом с Россией, не просто помогая снарядами, нет… они плечом к плечу с русскими воинами выбивали врага из Курской области. И теперь, когда пирог делили, наш президент вспомнил, кто был рядом, когда рядом почти никого не осталось. Мне это, ей-богу, понравилось, потому что я и сам жил по такому принципу, и на Грее, и здесь.

Ну а раз бумага подписана, значит, настало время подчеркнуть для американцев одну простую вещь, а именно: что договор согласован и с Москвой, и с Небесами.

Так что я снова взялся за работу.

Только теперь больницы мне выбирали не министерства со своими графиками. Я шёл туда, куда никакой график никогда бы не дотянулся.

Порт-о-Пренс, где в больнице не хватало даже простыней. Могадишо, Сана, Хартум, Кабул. Госпитали Джубы и Банги, где на кроватях лежали по двое, а под кроватями ещё по одному. Нджамена, Киншаса, Дакка, где в детском отделении на сорок коек умещалось сто двадцать детей. Телепортировался, разворачивал крылья, лечил и уходил дальше.

Также не забывал про свой фирменный знак «крылья» над больницами. Чтобы люди видели и знали, что я был здесь.

С телефонами там за мной не бегали, как в Москве или Чунцине, там просто падали на колени. В Йемене старик в белом попытался поцеловать мне сапог, но я отступил на шаг и поднял его за плечи.

– Молись и верь в меня, но раболепное преклонение мне не нужно, – сказал я и пошёл дальше.

В некоторых странах пришлось задержаться.

Лечить людей в городе, который чуть ли не стоит на горе мусора, просто бессмысленно. Я летал над Лагосом и над Аккрой, над Манилой, над Джакартой и над Карачи, над Дели, над Дакой, над Бейрутом, где гора отходов лежала прямо у моря, и всюду видел одно и то же. Свалки размером с районы. Реки, по которым можно было ходить пешком. Ручьи, текущие из-под этих гор прямо в колодцы, из которых пили. Оттуда шла зараза, и без разницы, сколько людей я вылечу сегодня, если завтра они снова будут пить из-под свалки.

Поэтому я всё сжигал.

Ночью, чтобы не собирать лишних глаз, я зависал над свалкой, окружал её куполом, чтобы дым не пошёл в город, и выжигал всё до грунта. Огонь у меня был неземной, он не коптил и не оставлял золы, он просто превращал в ничто пластик, тряпки, гнилую органику и всё, что лежало под ними. Гора в Лагосе ушла за сорок минут. Свалка в Дели, на которую я потратил два часа, была высотой с двадцатиэтажный дом, и утром на её месте лежала ровная выжженная земля. Я оставлял чистую землю, а дальше пусть решают правительства, как распорядиться этим даром.

Реки я чистил чарами. Воду прогонял через зачарованный фильтр, и возвращал обратно прозрачной. Возни с этим было больше, чем с огнём, и к некоторым рекам я возвращался дважды.

Так прошла неделя. Целая неделя без сна и без остановки, и усталости я за собой не заметил.

Потому что с каждым днём молящихся мне людей становилось больше.

Духовная оболочка, раскрывшаяся во мне после первых молитв и начавшая питать душу напрямую, становилась плотнее, и ощущал я её как вторую кожу поверх всех прочих, о которых мне когда-то рассказывала Лилия. Физическая, энергетическая, астральная, теневая, ментальная… и теперь вот эта. Она росла, медленно, но росла.

И я помнил, что сказал Януш. Что моя духовная оболочка будет расти вместе с верой людей и что через сто лет я смогу сражаться с фриранцами. Сто лет… Мог ли Януш ошибаться и этот момент настанет раньше? Я не знал.

То, что я чувствовал сейчас, было первым слоем, а слоёв, судя по всему, требовалась тысяча.

Но даже с первым слоем я понимал, что стал во много раз сильнее, чем был раньше.

При этом в Кемерово я возвращался каждый день, часа на два-три, не больше. Звонил матери, иногда заходил к родителям на обед, также встречался с Соней. Мы ужинали, гуляли по набережной, и один раз она осталась у меня.

Всё это было нужно, чтобы никто не заподозрил, и чтобы не волновать своим исчезновением близких.

И вот пока я прыгал по странам, меня всё сильнее занимало, что делать дальше.

Ещё неделя, и обещание, данное людям на Красной площади, будет выполнено полностью. Каждая больница, до которой я мог дотянуться, будет пройдена, и работы для архангела Михаила на этой планете не останется.

Всё, что можно было сделать для землян, я сделал. Войну остановил, ядерную провокацию сорвал, пятьдесят четыре правителя связал кровью… К слову, их число постепенно растёт, и скоро договором свяжут все страны. И любой нарушивший умрёт вместе с родом до третьего колена.

Больных вылечил столько, что статистика ВОЗ, наверное, сломалась. Я дал людям шанс начать жизнь с нового листа, а дальше дело было уже за ними.

Мне же стоило подумать о Грее.

О Нанали, об Артуре, Бель, Сэме, Мишеле, Сириусе. О планете, где принц Горх забирает знатных дев тысячами и ставит правителей на колени.

Я думал об этом и к концу недели решение созрело – пора заканчивать с чудесами и задуматься о себе.

В Москву я телепортировался ночью и, зависнув над Красной площадью, начал создавать иллюзию.

Архангел в серебряных доспехах, с крыльями и с венцом, высотой в сотню метров. Он стоял над площадью, упираясь ногами в воздух, и держал в руках развёрнутый пергамент. Пергамент вышел размером с фасад ГУМа. Текст на нём светился, чтобы читать можно было с любого конца площади.

'Я исцелил всех, кто лежал в больницах стран, подписавших Мир.

Если есть те, до кого помощь не дошла, пусть придут на эту площадь через семь дней.

Это будет последний раз, когда Небеса явят чудо людям Земли.

Дальше искать лекарства и пути исцеления вам предстоит самим.

Вы сможете'.

Под текстом шли цифры: дни, часы, минуты, секунды. Отсчёт до часа икс тикал в обратную сторону, и мне пришлось повозиться, чтобы иллюзия держалась все семь суток без меня. Обычный морок живёт, пока я его питаю, а этот я запитал от самой площади, от людей, которые будут на него смотреть, потому что люди, как я уже знал, тоже отдают энергию, только другую и немного в сравнении с другими видами. Но для данной задачи её хватит.

Я провисел рядом минут десять, проверяя, как держится иллюзия, и вернулся домой.

А уже утром моё творение показывали по всем каналам мира.

Дома я сел на кровать, положил трость рядом и ещё раз сказал себе, что оставаться здесь дольше не могу.

Жилось мне тут хорошо. Но на другой планете, которая стала мне домом, мои близкие находились в опасности.

Поэтому, немного посидев, я достал пергамент.

Работал я по принципу пекинского договора: кровный артефакт с вплетёнными рунами молчания. Мне требовалось несколько таких, для тех, кому я собирался рассказать правду перед уходом. Чтобы информация обо мне не разошлась после моего исчезновения.

И вот тут я заметил перемену.

Раньше на подобную работу уходили часы. Я помнил, как три ночи не спал, собирая резонаторы, как ощупью искал сочетания, ошибался и начинал сначала. А сейчас я смотрел на рунную рамку и видел её насквозь. Каждый узел, каждое сочленение, каждую нить я понимал так, будто сам их придумал. Выросшая во мне сила дала вместе с объёмом ещё и ясность ума. Руна подчинения ложилась рядом с руной памяти, и я видел, где они конфликтуют, а где усиливают друг друга. Узел наследования я вообще убрал, здесь он не требовался, зато добавил обратную связь: если носитель попытается заговорить о том, о чём договорился молчать, у него на сутки пропадёт голос. Для здоровья безобидно, зато намёк выходил понятный.

В итоге договоры я создал меньше чем за час. Два для родителей, два для Ксюши с Артёмом, а пятый отложил отдельно, не вписывая имени, потому что до сих пор не решил, отдам ли его Соне.

Я убрал пергаменты в ящик, встал, и уже собирался телепортироваться во впадину, когда на столе загудел телефон.

– «Артём», – про себя прочитал я.

– Здорово, брат. Как дела? – спросил он.

– Привет, привет. Всё норм. Как сам?

– Неплохо, – ответил Артём и, не давая мне вставить слово, спросил. – Ты же не забыл, что у меня свадьба через две недели?

Я мысленно чертыхнулся, потому что об этом забыл начисто.

– Как я мог забыть? – соврал я. – Ты всё-таки берёшь в жёны мою любимую сестру. Кстати, как она?

– Всё в порядке, – не раздумывая, ответил Артём и продолжил. – Но я звоню тебе по другому поводу… В общем, не буду ходить вокруг да около. С меня трясут мальчишник. Ты в теме?

– Разумеется, в теме.

– Отлично. – Артём сделал паузу. – У меня будет к тебе просьба. Если вдруг наши друзья решат позвать девочек, так сказать, проводить мою холостяцкую жизнь, отговори их. Я изменять Ксении, когда она беременна, точно не стану.

Я решил потроллить друга.

– А когда она не будет беременна, ты будешь ей изменять? – сердитым тоном спросил я.

Артём поперхнулся.

– Костя, что за глупые вопросы! Тем более от тебя. – Он помолчал. – Я зарекаться не буду, сам знаешь, какая сложная штука жизнь. Но у меня с твоей сестрой всё хорошо, и я сейчас на других даже не смотрю. Мне это тупо не надо. Я счастлив и не хочу это чувство терять.

– Вот это ты разоткровенничался, – сказал я.

– А как иначе? – с усмешкой сказал Артём и добавил. – Брат моей невесты отъявленный вояка и сорвиголова. Злить такого себе дороже.

– Ой ли… – усмехнулся я в свою очередь.

– Ладно, Кость, – перебил меня Артём. – Ты, в общем, на мальчишнике будешь. Тебе мой помощник скинет адрес, где мы будем и во сколько.

– Хорошо, – ответил я.

Мы попрощались, и примерно через час мне в МАКС пришло сообщение от незнакомого номера. Клуб «Голдэн», закрытый, на правом берегу, куда, как я слышал, без членской карты не пускают. Суббота, девять вечера. К сообщению прилагалось: «Дресс-код свободный».

Я усмехнулся, убрал телефон и телепортировался.

Искать в этот раз ретранслятор не пришлось. Точка на дне мне была известна, и я сразу прыгнул к расщелине, создав кровавый барьер перед телепортацией.

Ретранслятор стоял, как стоял. Я обплыл его и отмерил расстояние. По расчёту, который я делал в прошлой раз на панели управления, магический маятник должен лежать в пределах восьмисот метров от прибора, и я выбрал площадку в четырёхстах, чтобы, так сказать, было с запасом. Там было относительно ровное дно, покрытое метровым илом. Но под ним находился базальт.

Магия земли у меня никогда не была основной, но с моей текущей силой «не основная» означает лишь, что делаю я это чуть медленнее, чем работаю с кровью.

Опустившись на дно, погрузил ладони в ил по запястья и пропустил через него энергетическую волну. Ил словно завибрировал, пошёл кругами, как вода от брошенного камня, начал сдвигаться к краям площадки. Через четверть часа передо мной лежал голый базальт, круг диаметром в сто метров, чёрный, в трещинах, с наростами каких-то раковин. От них я тоже избавился с помощью огненных чар.

Да, кто-то скажет, что под водой, тем более на одиннадцати километрах, огонь не может гореть, но моё пламя горело, потому что вместе с огненными чарами, я использовал воздушные.

Я вёл ладонью над камнем, и там, где проходила рука, базальт светился тускло-вишнёвым и оплавлялся в гладкую корку. Вода вокруг закипала и тут же гасла под давлением, и от этого над площадкой стоял постоянный гул.

Закончив с расчисткой ритуального круга, я принялся чертить.

Пять колец я помнил до последнего изгиба. Удержание, подавление, изоляция, привязка на крови, преобразование. Только теперь, без Саями, четвёртое и пятое требовали иного содержания. Привязку я вёл на себя, на свою ауру, а преобразование переписал под внешний источник. Прибор отдаёт накопленное, круг это принимает, и ничья душа при этом не сгорает.

Лей-линии я прокладывал следующим образом. Вжимал палец в раскалённый базальт, и вёл его по дуге, после чего камень расступался, как масло под горячим ножом. Борозда получалась глубиной в ладонь, и следом за пальцем шла кровь, я вливал её в борозду. Там, где она касалась раскалённого камня, она спекалась с ним в единое целое, и борозда становилась тёмно-красной, с блеском внутри, будто в базальт вплавили стекло. Кольцо за кольцом, метр за метром. Я шёл по кругу, согнувшись, словно пахарь.

Руны внутри колец я выжигал. Складывал в ладони узор, вдавливал в камень, и камень принимал его, оставляя на себе оттиск, который светился ещё минуту после того, как рука уходила.

Тут мне и вспомнился Мишель.

Когда мы возвращали драконов, он почти три недели ставил площадку на равнине между гор. Лей-линии, энергоузлы, рунные цепочки. Только теперь я понял на сколько кропотливую работу ему поручил.

Хотя… вру, не очень, потому что у меня на всё-про-всё ушёл день.

И дело здесь было в силе. Мишель, как мастер, ничем мне не уступал. Раньше каждую руну приходилось выстраивать, и проводить к ним лей-линии и, если ошибся хоть на градус, начинать заново.

Даже для меня было сложно – прокладывать лей-линии.

На суше мы их прокладывали, ведя к энергетическим потокам, которые охватывали всю планету, и Мишель тогда знатно с ними намучился. Здесь искать не требовалось. Ретранслятор девятнадцать тысяч лет тянул на себя энергию всей планеты, и жилы сходились в нём. Поработав с ретранслятором, я узнал, как мне подвести нужную мне энергию к лей-линии. Несколько секунд ожидания, и я получил несколько вариантов решения. И больше, и проще всех был самый первый. В двухстах метрах восточнее площадки ретранслятор выпустил небольшой поток энергии, и я отвёл от него рукава с помощью лей-линий к своему кругу, прожигая в базальте каналы. Потом второй, с юга. Потом третий и четвёртый. Четыре рукава входили в круг в четырёх точках, и по ним энергия планеты пошла к моим кольцам ещё до того, как я закончил.

А вот тут появилась проблема.

Энергии в перспективе набиралось слишком много. Когда я активирую ритуал, прибор отдаст в круг три четверти своих накопителей, поток пойдёт такой, что любую конструкцию, известную мне по Грее, разнесёт в первую же секунду. Круг Мишеля питала одна вестница, Саями. Здесь через мой круг пойдёт то, что планета собирала семьдесят три дня.

Поэтому между кольцами я поставил руны стабилизации, и понадобилось их много. Я закладывал их через каждые два метра, и работали они как шлюзы на реке. Каждая принимала на себя избыток, держала его и отдавала дальше порциями, чтобы поток на выходе шёл ровным столбом и не рвался всплесками.

Закончив, я поднялся метров на двадцать и оглянулся.

Круг лежал внизу и по нему медленно двигался свет. Руны дышали. Четыре канала входили в него с четырёх сторон и уже светились, потому что энергия планеты шла по ним.

Красиво вышло, ей-богу.

Оставалась лей-линия от круга к ретранслятору вали, чтобы прибор, когда я включу служебный режим, увидел мою ауру в якоре и отдал энергию по назначению. Для этого надо было провести четыреста метров по базальту… это примерно на полчаса моего времени, и я её пока не спешил делать.

Потому что как только линия ляжет, откроется портал и мне придётся покинуть Землю.

Мне надо было сделать последние приготовления.

Глава 20

Проснулся я от того, что Соня потянулась.

Она делала это как бы… по-кошачьи, всем телом, от макушки до пяток. Она поймала мой взгляд, ухмыльнулась, встала, представ передо мной в наряде Евы, накинула халат и убежала в душ.

Я остался лежать. За окном светило солнце, а я смотрел в потолок и думал о том, что на дне Тихого океана меня ждёт путь домой… а ещё, что в ящике стола лежит магический пергамент для неё.

Соня вернулась минут через десять, с мокрыми волосами, пахнущая моим шампунем, и легла рядом, закинув на меня ногу, как делала всегда.

– О чём задумался? – спросила она.

– Ни о чём.

– Соколов, – усмехнулась Соня. – Я знаю тебя с первого класса, так что давай, колись.

– Я задумался… – ответил я и замолчал.

Честно говоря, решения у меня до сих пор не было. Магический договор о неразглашении информации обо мне был готов, и хватило бы одной капли её крови, чтобы рассказать ей всё, ничем не рискуя. Просто так исчезнуть из её жизни было бы нечестно. Проснется однажды утром, а меня нет, и никто не знает, где я, мать ничего не сможет сказать… в общем… так было нельзя.

Но честно ли вываливать это на неё? Сказать женщине, которая планирует со мной провести жизнь, что я маг и мне нужно отправляться на другую планету. Что у меня там жена и сын, и что я ухожу, скорее всего, навсегда, и что я архангел, которому она молилась.

Правильного ответа я не нашёл и потому сказал другое.

– Я задумался о том, что архангел оставил послание в Москве.

Соня повернулась ко мне.

– Видела, – задумчиво покачав головой, она продолжила. – Кто ж его не видел. Отец говорит, что люди едут со всего мира. Даже Марину в Москву вызвали и вчера, когда мы созванивались, рассказывала, что все отели забиты на неделю вперёд, вокзалы стоят, из Индии чартерами летят.

– По-моему, если тебе Небеса дают шанс стать здоровым, этим надо непеременное воспользоваться, – сказал я.

– А ты как думаешь, он правда уйдёт? – спросила она. – Вот совсем?

Я помолчал.

– Он написал, что это последний раз, – сказал я. – Просто с чего бы ему врать?

– Странное ощущение, да? – Соня легла на спину и уставилась в потолок вместе со мной. – Вот он был, и я ловлю себя на мысли, что я как-то расслабилась. Понимаешь? У меня бабушка два года назад умерла от рака, и я тогда чуть с ума не сошла. А сейчас думаю, ну заболеет кто-то, ну Виталик, не дай Бог, разобьётся на своей машине. Ну и что? Есть Михаил. Он вылечит. Он же всех вылечил, кого привели. И как-то спокойно стало жить. Как будто страховка появилась на всех.

– Есть такое, – сказал я.

– А теперь он говорит, что всё… дальше сами. И у меня, – она задумалась, словно подбирая слово. – У меня как будто пол под ногами качнулся. Хоть я до этого двадцать восемь лет без него как-то жила и ничего.

– Жили, – согласился я. – И дальше проживёте.

– Проживём, – поправила Соня и повернулась ко мне. – Ты сказал «проживёте».

– Оговорился.

– Ты редко оговариваешься, Соколов, – она внимательно смотрела на меня, но в мыслях она не подозревала меня. Думала она о том, что хочет ещё раз заняться со мной любовью.

– Оговорился, – повторил я и потянул её к себе.

Она, разумеется, поддалась и тут же оседлала меня.

Через семь дней, в назначенный час, я появился над Красной площадью.

Иллюзия с пергаментом ещё стояла, и на нём светились нули. Я завис рядом с ней, на высоте метров пятидесяти, в серебряных доспехах, с крыльями, и посмотрел вниз.

Внизу было море народа.

Площадь была забита до Васильевского спуска, и дальше, по Тверской, по набережной стояли люди, которым площади не хватило. Десятки тысяч. Над ними висели экраны, в воздухе кружили вертолёты, и с крыш ГУМа и Исторического музея на меня смотрели объективы камер и оптических прицелов снайперских винтовок.

У Мавзолея поставили трибуну, и на ней я увидел президента, в тёмном пальто. Рядом с ним стояли глава администрации, пресс-секретарь, министр здравоохранения, министр обороны, директор ФСБ. Чуть в стороне держался Лебедев. Дальше шли ряды: депутаты, губернаторы, генералы и целая колонна людей в гражданском, немолодых, с лицами, которые я видел на обложках научных журналов и в титрах документальных фильмов. Академики, конструкторы, врачи, инженеры.

К слову, омолаживать их я не собирался.

Пришёл я к этому не сразу, врать не буду. Поначалу раздавал молодость легко… президентам, председателям, их жёнам, и считал, что делаю всё правильно. Возможно, так оно и было в тех условия, но потом энергия во мне полезла через край, молитвы пошли потоком, и я как-то ночью, над очередным госпиталем, поймал себя на простой мысли. Что я вмешиваюсь в природу мироздания и, если я не остановлюсь, поплачусь. Откуда появилась эта мысль я не знал, но она была настолько сильной, что я сильно задумался, а стоит ли рисковать?

Помимо людей на трибуне, на площади стояли больные.

Их отделили от толпы, выстроили ближе к Мавзолею, и там собралось всё, что есть на планете. Индийские семьи в ярких тканях, с детьми на руках. Чернокожие женщины в белых платках, привёзшие своих стариков из Африки. Китайцы аккуратными рядами, с одинаковыми сумками. Арабы в белом. Латиноамериканцы шумной кучей, поющие что-то своё. Молчаливые европейцы. И русские, тысячи русских, на носилках, в креслах, на костылях, с капельницами, которых держали родственники.

Я расправил крылья и заговорил, усилив голос магией так, чтобы он дошёл до последнего человека на Тверской.

– Я пришёл, как обещал. Сегодня я помогу всем, кто пришёл сюда за исцелением. Но омолаживать я больше не буду. Никого. Возраст даётся человеку не в наказание, и я не стану больше его отнимать.

По площади прошла волна, гул, какой идёт по лесу от ветра.

И на трибуне президент поднял руку. Без крика, совершенно спокойно, как просят слова на совещании, и посмотрел на меня.

Я спустился, встал на трибуну рядом с ним, сложил крылья и накрыл нас двоих чарами тишины. Камеры могли снимать сколько угодно, читать по губам им было не с чего, потому что их я тоже закрыл лёгкой рябью в воздухе.

– Говори, – сказал я.

– Михаил, – сказал президент. – Я не прошу за себя. И за политиков не прошу, ни за одного из них.

Я, наклонив голову, ждал продолжения.

– Там, – он кивнул на колонну в гражданском, – стоят люди, которым за семьдесят и за восемьдесят. Они всю жизнь работали на то, чтобы страна летала в космос, лечила рак, строила реакторы. Они знают то, что не записано ни в одной книге. Это в головах. Умрёт человек, и с ним умрут двадцать лет работы, которые никто не повторит. Я не прошу вернуть им молодость ради них. Я прошу вернуть их стране. Дайте им ещё тридцать лет, и они передадут то, что знают. Обучат. Доведут до конца. Вы сами говорили в прошлый раз: потратьте возвращённое время на людей. Они потратят. Ручаюсь за них.

Я слушал и, признаться, понимал его.

Потому что он был прав. Знания умирают вместе с носителями, и это единственная потеря, которую не восполнить никакой магией.