Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Виталий кивнул, как бы соглашаясь со своим отцом.

– Да вот посмотрите сами, – сказал Александр Николаевич и потянулся за пультом.

Телевизор на стене был огромный, дюймов на семьдесят, и висел так, что с моего места я оказался ровно перед ним. Экран вспыхнул, и на всю стену развернулся Будапешт. Съёмка шла с дрона, с почтительного расстояния. Над корпусом больницы висел мой пергамент.

Мы смотрели молча, все впятером.

– По мне, так это способ заставить правителей задуматься о мире, – сказала Соня. – И о том, что они заигрались. Он же прямым текстом написал. Сядьте за стол, и получите чудеса, не сядете – сами разбирайтесь.

– Умница, – тут же поддержала Лариса Николаевна. – Я то же самое говорю. Ясно ведь сказано, по-русски, крупными буквами. Что тут непонятного?

Виталий и генерал переглянулись.

– Если бы всё было так просто, – произнёс Александр Николаевич и тяжело вздохнул, – мир бы уже давно наступил.

Он поставил рюмку на скатерть и подвинул её от себя, как отодвигают фигуру на доске.

– Но вы же понимаете, – начал я, – что рано или поздно придётся договариваться. Так почему не сейчас? Ведь чем раньше это произойдёт, тем больше жизней мы сохраним.

– Русских жизней, – поправил меня Виталий.

– И русских, и тех, кто с другой стороны окопа, – сказал я.

– Вот именно, – Виталий кивнул. – И я тебе не открою истину, если скажу, что Америке и Европе выгодно стравливать два братских народа и продолжать эту резню как можно дольше. Каждый месяц войны это ослабление сразу двух стран, при их нулевом участии. Своих солдат они не кладут, кладут наших и тех, кто напротив.

– Деньгами платят, – сказал я.

– Деньгами, которых у них нет, – усмехнулся Виталий. – Вот тут самое интересное. Ты представляешь себе размер их государственного долга?

– В общих чертах.

– Больше тридцати триллионов, – с возмущением сказал он. – И это не долг в нашем понимании, когда человек взял и должен отдать. Долг оформлен в облигации, которые скупает весь мир, потому что доллар это основная расчётная валюта планеты. Нефть, металлы, фрахт, зерно, страховки. Больше половины мировой торговли идёт в долларах, а значит, любому государству нужен доллар в резервах, а лучше в бумагах их казначейства, потому что бумаги приносят процент. Понимаешь схему?

– Понимаю, – сказал я, и понимал я на самом деле хорошо. – Они печатают, мир покупает, инфляцию размазывает по всем.

– Точно, – Виталий даже приподнял брови, будто не ожидал. – Пока их бумаги считаются самым надёжным активом в мире, они могут занимать бесконечно. Это называется эмиссионная привилегия. По сути, весь мир платит им ренту за право пользоваться их валютой. И то, что они этой валютой оплачивают чужую войну, для них дешевле, чем воевать самим. Расходы на военную помощь у них проходят в бюджете отдельной строкой, а по факту большая часть этих денег даже не уезжает за океан. Она уходит на их же заводы, на их же рабочие места, под их же проценты. Они не тратят, они инвестируют.

– Инвестируют в трупы, – поняв, что пытается сказать Виталий, добавил я.

– В геополитический результат, – поправил генерал. – Слово «трупы» они в отчётах не пишут. У них другие термины.

Соня сидела, положив подбородок на кулак, и слушала внимательно. Лариса Николаевна поджала губы, и было видно, что разговор ей уже не нравится.

– Так получается, этого мало, чтобы заключить мир? – спросил я и продолжил, чуть подавшись вперёд. – Дети, умирающие больные. Разве это не мотивация, чтобы сесть за стол переговоров?

Лебедев старший ответил не сразу.

– Для меня это существенная мотивация, – сказал он. – Для нашего президента, я уверен, это тоже мотивация, что бы там про него ни говорили. И для миллионов людей, которые в этом живут. – Он положил ладони на скатерть. – А для тех, кому мы противостоим, нет.

Он замолчал. И тогда добавил Виталий:

– В послании не просто так ангел написал, что правители, не имеющие детей, не могут вести народ. И я думаю, Костя, ты понимаешь, почему.

Я кивнул. Полностью соглашаясь с ним.

Всё-таки это были мои слова и мои мысли, выведенные золотом над венгерской больницей.

– Человек без ребёнка думает горизонтом своей жизни, – сказал я. – А дальше пусть горит.

– Не всегда, – возразил генерал. – Бывают бездетные, которые пашут за страну как проклятые. Но их мало, и они держатся на чём-то другом. На вере, на долге, на упрямстве, на злости за своих. – Он взял рюмку, посмотрел на неё и поставил обратно. – А вот когда у человека нет ни ребёнка, ни веры, ни долга, а есть только карьера и договор с теми, кто его туда поставил, тогда получается то, что мы имеем.

– Много таких? – спросил я.

– Больше, чем хотелось бы, – ответил он.

Виталий откинулся на спинку стула и заговорил уже спокойнее, будто объясняя студенту.

– Плюс у них там ротация. Наш противник мыслит циклами по четыре года. – Я наклонил голову, не понимая о чём он, и Виталий добавил: – До выборов. Всё, что дальше… для конкретного чиновника не существует. Мир, знаешь ли, штука долгая и неблагодарная. Придётся идти на уступки обеим сторонам. И оппозиция обязательно выставит эти уступки… вернее, взвалит их на того человека, кто их принимал. Поэтому, если кому-то удастся договориться, ему половина избирателей скажет, что он слабак и продал победу. А продолжил войну – он защитник свободы.

– То есть мир им политически невыгоден, – сказал я.

– Мир им невыгоден до того момента, пока война не начнёт стоить дороже, чем приносит, – сказал генерал. – Это раньше воевали за землю, женщин и еду. Сейчас воюют исключительно за деньги.

– А как же нефть? – спросила Соня.

Александр Николаевич посмотрел на дочь.

– Нефтедоллары. Слышала такое выражение? – спросил он и Соня кивнула. – Нефть, дочь, как и любые другие ресурсы, это деньги. Вот и всё.

Я откинулся на стуле и молча покрутил в пальцах вилку.

– Мужчины, хватит за политику, – вмешалась Лариса Николаевна, – Я весь день у плиты стояла, чтобы вы мне тут про триллионы рассказывали? Саша, выключи ты этот телевизор.

Генерал вздохнул, но пульт взял и звук приглушил, тем не менее, до конца вечера я то и дело ловил себя на том, что кошусь на собственный текст.

– Вот и хорошо, – удовлетворённо сказала хозяйка и повернулась ко мне. – Костя, а родители твои чем занимаются?

И следующие четверть часа я рассказывал о родителях и сестре. Потом я сходил в уборную, не забыв про тросточку. И это стало предметом новой темы.

– Как твоя нога? – спросила Лариса Николаевна.

– С фиксатором нормально, – ответил я. – Бегать не смогу, а хожу почти не прихрамывая. Трость мне больше для лестниц и ещё для того, чтобы в автобусе место уступали.

Соня хмыкнула, а я продолжил, стараясь говорить без подробностей.

– Мой друг обещал отправить меня за границу. Там есть клиника, которая занимается такими случаями. Что-то титановое вместо разбитой части, потом протез сустава и реабилитация на полгода. Я в этом не разбираюсь, честно. Мне сказали, что шанс есть, я сказал, что подумаю.

– А почему думаешь-то? – не поняла Лариса Николаевна. – Соглашайся!

– Потому что это чужие деньги, – сказал я. – Большие. Я такое брать не привык.

Генерал посмотрел на меня внимательно, и в первый раз за вечер во взгляде у него мелькнуло что-то живое.

– Правильно думаешь, – сказал он. – Но всё равно соглашайся. Дружба, Костя, тоже нуждается в применении, иначе ссыхается.

– «Хорошая фраза. Надо запомнить», – подумал я.

Ещё через час, когда с горячим было покончено, женщины поднялись и стали собирать посуду. Соня скользнула за матерью на кухню, и оттуда сразу пошёл шум воды и негромкий разговор, из которого до нас доносились обрывки, где явно фигурировал я.

Мы остались в зале втроём.

Генерал не спешил. Он аккуратно подвинул к себе бутылку, разлил остатки на три рюмки, поставил её и только потом заговорил.

– Ну, Константин. Раз мы одни, давай я тебе задам вопрос, ради которого я, в общем-то, и хотел тебя увидеть.

– Давайте, – усмехнулся я.

– Как ты разболтал Дружинина?

– Повезло, – ответил я.

Оба Лебедевых переглянулись.

– Повезло, – повторил генерал без всякого выражения.

– Костя, – Виталий подался вперёд и положил локти на стол. – Ты пойми, я тебе жизнью обязан, поэтому спрашиваю без протокола. Но этот человек не сломался даже под препаратами. Вернее, сломался, но он держался сутки. Целые сутки, ты понимаешь? С ним работали люди, которые этому учились двадцать лет. А ты попросил пять минут и вышел с названием отравы. – Он прищурился и добавил. – И, к слову, он об этом ничего не помнит. Вообще ничего. Полчаса из его жизни просто отсутствуют.

Я изобразил недоумение, какое только смог. Поставил рюмку, поднял брови, посмотрел сначала на одного, потом на другого.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, – сказал я. – Может, у него от нервов отбило. Я, – тут я специально оглянулся по сторонам, будто проверяя не слышат ли на кухне, и понизил голос почти до шёпота, – я взял нож и воткнул ему в ляжку. Не глубоко, в мякоть, а потом стал крутить. И сказал, что следующими будут яйца. Причём сказал спокойно, я знаю, как надо это говорить, чтоб человек поверил. Он посопротивлялся немного, а потом поплыл.

Виталий смотрел на меня не мигая.

– И это всё?

– Всё, – я развёл руками. – Я, честно говоря, сам удивился, что он так быстро сдался. – На передке… с теми, кто с другой стороны, у нас так редко получалось. Обычно упирались, хоть немного, а тут спецура, и на пятой минуте поплыл. Может, он просто боли боялся больше, чем ваших препаратов. – Понимаю, что звучало глупо, но хоть что-то им сказать я должен был.

Лебедевы снова переглянулись. Я в этот момент, разумеется, снял с обоих поверхностные мысли. Осторожно, самым верхним слоем, чтобы не давить и не оставить следа.

У Виталия крутилось: «Врёт. Красиво, но врёт».

У генерала мыслей было больше. Он прикидывал, что след от ножа на бедре у Дружинина зафиксирован, что медики его описали, что по времени всё сходится, и что мою версию не опровергает ни один документ. И ещё где-то на краю у него сидело: «Не верю».

– Ладно, – Александр Николаевич махнул рукой. – Что получилось, то получилось. Честно скажу, я очень рад, что ты там был и смог оказать нам помощь. Такое не забывается.

– Я тоже рад, – сказал я.

Мы выпили последнюю, и я начал собираться домой.

– Спасибо за стол, Лариса Николаевна, – поднимаясь, сказал я. – Такого мяса я года три не ел.

– Ой, да я по-простому, – отмахнулась она.

Такси я вызвал через «Максим», машина обещала подъехать за четыре минуты. Генерал пожал мне руку в прихожей, и на этот раз ладонь у него была без проверки на прочность. Виталий хлопнул по плечу.

– Бывай, спаситель, – сказал он.

– Бывай.

Провожать меня вышла Соня. Мы спустились на лифте, и в тесной кабине она прижалась ко мне спиной, а на первом этаже развернулась и чмокнула в губы.

– Ты молодец, – сказала она. – Отцу ты, судя по всему, понравился.

– Я старался.

– У тебя получилось, – фыркнула она и усмехнулась что-то вспомнив. – Ты бы видел, что он сделал с моим бывшим. Тот через час ушёл и больше не звонил.

– Мы уже о бывших говорим? – усмехнулся я. – И это ты меня занудой называла?

Соня прищурилась.

– Туше. – И тут же в глазах появились озорные огоньки. – Это ты на меня так плохо влияешь.

Я оглянулся, увидев, что машина уже стояла у бордюра.

– Завтра увидимся? – спросила Соня. – Я освобожусь часа в четыре.

– Увидимся, – согласился я. – Позвони, как соберёшься.

Она кивнула, поцеловала меня ещё раз и осталась стоять на крыльце, обхватив себя за плечи. Я сел в машину и, отъезжая, оглянулся. Соня махнула рукой и пошла обратно в подъезд.

К слову, серая легковушка от соседнего двора пристроилась за нами через две машины. Наружка работала исправно.