Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Высшее исцеление, – произнёс я. – Сканер. – Опухолевые клетки гасли под чарами, и уходили в кровь безобидным мусором. Метастазы схлопывались. Регенерация подчищала следы… швы, спайки, рубцы и ожоги от облучения. Мониторы удивлённо пищали, выравнивая кривые, а я уходил дальше.

Дальше я просто шёл по коридорам… в палату за палатой, этаж за этажом. В мужской четырёхместке вразнобой храпели послеоперационные мужики, я снял им всё, от основных диагнозов до застарелых грыж. В женской палате у окна спала женщина в платке; химия сожгла ей волосы подчистую. Ей я, помимо основного, позволил маленькую вольность… и разбудил волосяные луковицы.

Попутно доставалось и персоналу. Уснувшей медсестре я выправил убитую годами дежурств поясницу. В ординаторской на продавленном диване спали двое врачей, укрывшись одним халатом на двоих; на столе между ними остывал чай и лежала раскрытая история болезни. Одному я подлатал гастрит, второму сердце.

Детский корпус я оставил напоследок и шёл по нему медленнее всего. Я проходил мимо маленьких палат с наклейками-мультяшками на стенах… у половины кроватей стояли раскладушки, и на них, не раздеваясь, спали мамы. Бритый наголо подросток лет четырнадцати уснул в обнимку с телефоном. Сканирующие чары показали лимфому, уже пустившую корни в грудную клетку.

– Высшее исцеление, – произнёс я, и изумрудное свечение окутало его… и маму. Так… на всякий случай.

Еву я нашёл в боксе на третьем этаже. Крохотная девочка спала в кроватке, рядом покачивалась стойка капельницы. Мать спала тут же, в кресле, и даже во сне держала ладонь на бортике.

Я потратил меньше минуты на то, чтобы девочка смогла прожить полноценную и, я надеюсь, полную радости жизнь.

– Расти большая, – шепнул я и вышел из бокса.

На пороге я оглянулся на маму Евы. Утром эту женщину ждало лучшее пробуждение в её жизни.

К слову, о камерах…

Я видел их с самого начала, но глушить не собирался. Весь мой расчёт строился ровно на них. Завтра обо мне узнают.

В холле второго этажа я нарочно сбавил шаг, развернул крылья во всю ширину коридора и один раз посмотрел прямо в объектив. Пусть пересматривают покадрово. Сегодня я заявлял о себе, и заявка должна была прозвучать на весь мир.

Закончил я к четырём утра, обойдя оба корпуса до последней палаты. Искра просела, по ощущениям, всего на пару процентов… по сути эти исцеления мне ничего не стоили.

Напоследок я дезактивировал площадный сомнум, и телепортировался на Камчатку. Я сел в медитативную позу у жерла вулкана, стал восполнять потери. И домой я вернулся к половине пятого. По устоявшейся уже паранойе прогнал по квартире сканирующие чары. Но следящей техники в ней по-прежнему не было, после чего я лёг спать со спокойной совестью.

Утром по телевизору о моих вчерашних подвигах молчали. К обеду началось «движение». В чате «Кемерово с интересным», выложили фотографии: областной онкоцентр в плотном оцеплении, у ворот автобусы и машины без опознавательных знаков, посетителей не пускают даже с передачами. Комментарии сыпались сотнями в минуту. «Утечка какая-то?» – спрашивали одни. «Учения, не паникуйте», – успокаивали другие. Потом кто-то написал: «У меня там мама лежит. Дозвонилась. Говорит… у них ЧУДО», и слово подхватила вся лента.

К вечеру в прессу просочилось главное. Сначала анонимный канал выложил пересказ, как на записях внутренних камер по коридорам онкоцентра ходит светящаяся фигура с крыльями. Над пересказом посмеялись. Через час появился мутный, пережжённый засветкой стоп-кадр, на котором крылья читались однозначно, и смех в комментариях начал скисать. А ближе к полуночи утекло само видео. Серебряный силуэт плыл мимо поста, за стеклом спала медсестра, уронив голову на журнал, а в палатах за спиной силуэта одно за другим вспыхивали зелёные сполохи. В конце ролика фигура поворачивала голову и смотрела прямо в камеру.

Через сутки записи крутил весь мир, а я сидел перед телевизором с чаем и наблюдал плоды своей ночной смены. У крыльца обнимались и плакали чьи-то родственники. По коридорам ходили люди в защитных костюмах… водили по стенам счётчиками Гейгера, брали смывы, упаковывали в контейнеры постельное бельё и заклеивали двери пустых боксов сигнальной лентой.

Показали и мать Евы. Она стояла у входа с дочкой на руках, смотрела в камеру и повторяла: «Анализы чистые. Вы понимаете? Чистые». Корреспондент рядом молчал, забыв собственный вопрос.

Через две ночи я навестил Казань, а следом – Екатеринбург. Там работал точно также, как и в Кемерово. Площадныйсомнум на дежурную смену, обход от реанимации до детского отделения. В Казани корпуса оказались вдвое больше кемеровских, детское отделение занимало целый этаж, и я провозился чуть дольше. Но оно того стоило…

В Екатеринбурге у приёмного дежурил усиленный наряд полиции… ждали. Наряд уснул вместе со сменой, и уходя я снова кивнул в ближайшую камеру.

После этого мир окончательно сошёл с ума.

Совет Безопасности ООН собрали по требованию западных делегаций, и я честно досмотрел трансляцию до конца. Представитель Франции с трибуны заявил, что Российская Федерация «скрывает от мирового сообщества контакт с внеземным разумом и использует неопознанную сущность в национальных интересах», после чего потребовал допустить международных наблюдателей во все российские больницы. Наш представитель дослушал, снял очки и молча покрутил пальцем у виска. Под прямую трансляцию на весь мир. Потом наклонился к микрофону и добавил… если у французской стороны есть доказательства, российская делегация готова их изучить, а если у французской стороны есть онкология, то надо было думать раньше, кого они выбрали в друзья.

Зал взорвался, заседание утонуло в перепалке, а жест с пальцем у виска стал на следующий день мировым мемом.

Дальше события понеслись вскачь. Букмекерские конторы открыли линии на город следующего явления. Фаворитом была Москва, следом шел Питер. Отдельные романтики ставили на Ватикан. Признаюсь честно… мелькнула шальная мысль поставить пару сотен тысяч на верный город и разбогатеть. В жизни ничего не выигрывал, сколько бы не покупал лотерей на Новый год. Сто… сто пятьдесят рублей не в счёт.

У онкологических центров по всей стране начали дежурить люди с термосами и плакатами «К нам – сюда»…

Я понимал, что люди ждут чуда для себя и своих близких. Ещё больше стало просачиваться репортажей «нужна помощь». Более того, интернет заполонило подобными видео из-за рубежа. Куда не ткни, какой фильм не открой, везде дети…

От этих кадров у меня внутри скребло, потому что дотянуться до всех разом я физически не мог, как бы мне того ни хотелось.

В студиях федеральных каналов физики спорили с богословами, и обе стороны выглядели одинаково растерянными. Мировые СМИ тем временем дружно перешли от восторга к обиде. Заголовки уровня «Почему только Россия?» выходили на первых полосах, американские каналы гнали спецэфиры с отставными разведчиками, а европейские издания требовали от своих правительств «добиться равного доступа к феномену».

Немного подумав, я решил взять паузу. Стоило посмотреть, к чему приведут мои действия.

Тем более и повод подвернулся хороший. У Артёма подходил день рождения. Я позвонил ему и спросил разрешения прийти с Соней.

– С Соней? – в голосе Артёма прорезалась ухмылка. – Быстрые вы, однако. Конечно, приводи, Ксюха обрадуется. Суббота, к двум, у меня за городом.

– Подарок какой хочешь? – спросил я.

– Себя привези, остальное у меня есть, – заявил он.

Соне я позвонил тем же вечером.

– Привет. Не отвлекаю?

– Ой, Костя. Прости что не звонила всё это время. Просто… – сделала она паузу, – всё так сильно завертелось.

– Ничего, я понимаю. – И ехидным тоном спросил. – Ты же не завела себе нового парня?

– Нет, конечно. Что ты такое говоришь, – тут же ответила Соня.

– Ладно, у тебя будет время вымолить у меня прощение.

– Только вымолить? – с усмешкой спросила она. – Или ты хотел сказать высос…

Я аж опешил от таких откровенных слов. Отвык я от такого…

– После такого, я готов всё тебе простить, – ответил я.

– Я слов на ветер не бросаю, – ответила Соня.

– Ну вот и отлично. В субботу у Артёма день рождения. Поехали со мной?

– В качестве кого? – тут же уточнила Соня.

– Странный вопрос после того, что ты только что предложила, – сказал я, и тут же добавил: – В качестве моей девушки, разумеется.

– Окей. Заеду… во сколько нас ждут?

– К двум.

– Хорошо, заеду за тобой в час. С подарком уже решил?

– Думаю пока, но я возьму это на себя. Не переживай на сей счёт.

– Договорились.

– Кстати, как брат? – спросил я.

– Идёт на поправку, врачи довольны. Остальное при встрече, – сказала она. – Всё, до субботы.

В субботу она подъехала минута в минуту. Я загрузился в прадик, пристроил трость между колен, и первые же Сонины слова были об ангеле. Следующие полчаса дороги, впрочем, тоже были об ангеле. Говорила в основном она, мне досталась роль слушателя с функцией кивания.

– … я запись раз двадцать пересмотрела, – Соня обошла фуру и даже не заметила этого. – Крылья же настоящие! Там перья видно, они по воздуху двигаются, каждое отдельно! ИИ-ка так не умеет, мне знакомый монтажёр объяснял… – Она взяла бутылку с водой, попыталась открыть её. Я забрал её, открутил крышку и передал ей. Скорость на спидометре была свыше ста пятидесяти, и честно, мне было не комфортно, когда она отпускала руль. Потом она продолжила. – У меня в агентствах сейчас сущий дурдом творится. Люди снимают брони с Турции и просят «тур в Кемерово, поближе к больнице». Я неделю назад пошутила про паломническое направление, а вчера мне его всерьёз заказали девять человек. Девять!

– Продавай, – пожал я плечами, – спрос надо уважать.

– Уже, – без тени смущения ответила она. – Автобус, обзорная по местам явления, обед и фотопауза у забора онкоцентра. Стыдно, но выгодно… А сам ты что обо всём этом думаешь?

– Я в чудеса верю выборочно, – ответил я чистую правду.

– Скучный ты, Соколов. Тебе ангела показывают, а ты… – она побарабанила пальцами по рулю. – Ладно. Не хочешь про чудеса, спроси меня про что-нибудь ещё.

– А что говорит твой брат? – спросил я. – Как он, кстати?

– На днях в санаторий улетел, – ответила Соня. – Врачи уже сказали, что у него всё будет хорошо и осложнений серьёзных не выявлено.

Я уже решил, что с конторской стороны новостей не дождусь, но она добавила.

– Зато отца из-за ангела отправили обратно в Кемерово. Представляешь?

– И что контора думает? – осторожно спросил я.

– Официально… понятия не имею, – Соня хмыкнула. – А неофициально мама кое-что пересказывала. Версий у них в работе несколько. Первая: чужая спецоперация. Американцы или британцы, голограммы с психотроникой.

– А какая цель? – недоверчиво спросил я.

– Раскачать народ, – ответила она. – С ней только одно не сходится… четыре сотни человек с подтверждённой онкологией разом выздоровели. – Она посмотрела на меня. – Но в эту версию отец и никто из его окружения не верит.

Я кивнул, и она продолжила.

– Вторая: наша же секретная разработка, о которой отцовской службе знать не положено. От этой версии папа зеленеет, потому что выходит, что проспали у себя под носом. Третья: секта с очень большими деньгами и непонятными технологиями. Ну и четвёртая… её им после ООН сверху спустили. Инопланетяне…

– Богатый выбор, – констатировал я.

– Ага. А я вот думаю, что это просто ангел, – Соня пожала плечами. – Настоящий… И знаешь, мне так спокойнее. Пусть хоть кто-то в этом мире наводит порядок.

Мне понравилось, как сказала Соня. Но ей я об этом не сказал.

К коттеджу Артёма мы подъехали ровно к двум. Вдоль забора уже выстроились машины гостей, ворота стояли нараспашку, из-за дома тянуло дымом мангала. У пруда махал рукой Сема, рядом с ним Серёга что-то втолковывал Димону, и по их жестам было ясно, что спор идёт всё о том же ангеле. Ксюша вылетела навстречу первой, обняла меня, чмокнула Соню в щёку, будто они сто лет дружили, и потащила нас в сад.

Я посмотрел на сестру, и с помощью дара крови, услышал биение двух сердец. Активировав аурное зрение, лишь подтвердил своё наблюдение.

В этот момент я перевёл взгляд на Артёма у мангала. Времени, стало быть, эти двое даром не теряли.

Говорить я, разумеется, ничего не стал. И просто улыбался гостям, держа новость при себе.

А через полчаса у ворот посигналили, и во двор вошли мои родители. Мама в новом платье и с тортом в коробке, отец в пиджаке. А следом за ними зашли родители Артёма.

Я посмотрел на них, затем на Артёма, затем на Ксюшу, которая покраснела раньше любых слов.

Похоже, сегодня нас ждал праздник два в одном… день рождения и помолвка.

– «Ай да Тёма», – подумал я и пошел здороваться с родителями.

Глава 21

Вскоре гости расселись за длинным столом под навесом, и в этот момент Артём поднялся с бокалом. Он выждал, пока стихнет гомон, обвёл взглядом собравшихся и заговорил.

– Дорогие, родные и близкие, – начал он. – Сегодня мы празднуем не мой день рождения. Вернее, его, – сделал он паузу. – Но кое-кто преподнёс мне подарок, после которого день рождения отпадает на второй план. – Артём оглядел всех собравшихся. – В общем, сегодня я рад сообщить вам всем, что мы с Ксюшей решили пожениться. Через месяц все, кто сегодня здесь, готовьте печень к умопомрачительному гулянию. А перед этим нас ждёт мальчишник, девичник и…

– Ну хватит уже, – оборвала его Ксюша. Она подняла бокал. Для всех за столом там пенилось шампанское, но я-то видел, как минуту назад она плеснула себе лимонада из отдельной бутылки, и на просвет оба напитка выглядели одинаково золотистыми.

– ЗА НАС! – крикнула она.

Стол взорвался. Кто-то полез чокаться через полстола, кто-то заорал «горько». Серёга встал и толкнул речь про то, что двадцать лет знает Артёма и всегда, мол, чувствовал, что этот жук отхватит себе самую лучшую. Димон, уже слегка поплывший, встрял с тостом за то, чтобы у молодых было столько же детей, сколько у них с бывшей женой планов на отпуск, и сам же над своей шуткой погрустнел. Пашка, новоиспеченный отец двойни, вяло погрозил ему пальцем и сказал, что детей желать надо аккуратнее, а то нажелаешь. Мать Артёма прижимала салфетку к глазам. Мои родители сидели напротив и переглядывались, и я видел, как отец под столом сжал мамину ладонь.

Я смотрел на сестру, на то, как она светится и одновременно нервничает.

Поздравления пошли по кругу. Когда очередь докатилась до меня, я поднялся, обошёл угол стола и обнял сестру. А потом, наклонившись к самому её уху, чтобы никто больше не услышал, шепнул с самой ехидной улыбкой, на какую был способен.

– Крёстным, чур, меня сделаешь.

Надо было видеть, как у неё округлились глаза. Она отпрянула, посмотрела на меня, потом на свой живот, потом снова на меня, и на щеках у неё выступил румянец. Взгляд метнулся к Артёму на другом конце стола.

– Он не говорил, – тут же успокоил я её.

– Но как? – одними губами спросила Ксюша.

– Секрет фирмы, – ответил я и, пока она не успела вцепиться в меня с расспросами, шагнул в сторону, пропуская к ней следующего с бокалом.

Я вернулся на своё место, подцепил вилкой кусок мяса и сделал вид, что ничего интереснее шашлыка меня в этой жизни не занимает.

Примерно через час, когда застолье расползлось по саду и часть гостей ушла к пруду жарить вторую партию, я поймал маму у крыльца. Она несла в дом пустую салатницу, и рядом никого не было. Я взял её под локоть, будто хочу что-то показать, коротким конструктом окунул в сон и подхватил, не дав осесть на ступеньку.

– Высшее исцеление, – тихо произнёс я.

Зелёное свечение окутало её на пару секунд. Печень, сосуды, суставы, старые женские болячки. Я подчистил всё. Отца я перехватил через минут двадцать у беседки, и провернул с ним ту же операцию.

И вот тут я, честно скажу, сплоховал. Мягко сказать, перестарался. Регенерация прошлась по ним слишком щедро, и оба скинули на вид лет по десять, а то и пятнадцать. Мать разгладилась в лице, у отца потемнела седина на висках и распрямилась спина. Я смотрел на них и мысленно чертыхался, прикидывая, как объяснять эту метаморфозу. Спасло меня то, что гости к этому часу были уже изрядно навеселе, и на помолодевших родителей невесты никто особо не пялился.

Про себя я дал зарок впредь дозировать чары аккуратнее. Одно дело подчистить болячки, о которых человек и сам не подозревает, и совсем другое, вернуть ему полтора десятка лет за один вечер. Родители-то обрадуются, а вот соседи и врачи из районной поликлинике начнут задавать вопросы, на которые заготовленных ответов у родителей не могло быть. И это на фоне новостей об АНГЕЛЕ…

Потом меня отыскала Соня. Заиграла медленная музыка, кто-то приглушил колонки, несколько пар вышли танцевать на утоптанную площадку у дома. Соня взяла меня за руку, я оставил трость у стола и повёл её.

Вести её было легко. Она отзывалась на каждое движение, ловила ритм с полушага, и мы кружили по площадке, будто репетировали это неделю.

– Блин, Соколов, – сказала Соня, чуть откинувшись, чтобы видеть моё лицо, – ты где так танцевать научился? Ты двигаешься лучше, чем мой бывший партнёр.

– Ты занимаешься танцами? – удивился я.

– Уже нет. До третьего курса ходила, потом бросила.

– Ясно, – сказал я. – А я танцами не занимался никогда. Наверное, врождённый талант.

– Ага, я вижу, – она усмехнулась и добавила, скользнув взглядом вниз. – К тому же тебе и трость, я смотрю, не особо нужна.

– Выпил сильное обезболивающее, – спокойно ответил я, – и надел на колено ортез, жёсткий фиксатор. Ты его под штаниной не видишь, но всю нагрузку я стараюсь давать на здоровую ногу.

– Да? Странно, – Соня прищурилась. – А отец говорил, ты вообще ходить с такой ногой не сможешь.

Я посмотрел на неё, и она, поймав мой взгляд, продолжила.

– Костя, ты же знаешь, кто он. Вот он после истории на дне рождения Виталия запросил на тебя всю информацию. Ну и, разумеется, прошёлся мне по ушам. Что ты калека, что мне надо крепко подумать, прежде чем крутить с тобой.

– О как, – сказал я и тут же спросил. – И ты после всего этого поехала со мной?

– Разумеется, – Соня пожала плечом, не сбиваясь с шага.

Я приготовился услышать что-нибудь про то, что она взрослая девочка и сама выбирает, с кем ей быть, а мнение отца ей не указ. Но Соня перечеркнула все мои заготовки одной фразой.

– Ты потрясающе трахаешься.

В этот момент она прижалась ко мне вплотную, и тело моё, зараза такая, немедленно отреагировало. Я кашлянул.

– То есть тебя во мне привлекает только это? – спросил я, изобразив обиду.

– Ой, Соколов, давай не будем, – она закатила глаза. – Ты отличный парень, не занудствуй. Нам хорошо вдвоём, вот и наслаждайся.

Хотелось ответить что-нибудь достойное, объяснить, что я не зануда. Но любая моя реплика прозвучала бы именно по-занудски, и я это понимал. К тому же я успел усвоить простую вещь – девушки любят плохишей, а не тех, кто оправдывается. Поэтому я просто взял Соню за руку и, старательно припадая на левую ногу, повёл её от площадки к дому. Мимо стола, у которого прихватил свою трость, через веранду, вверх по лестнице, в спальню, которую занимал в первые дни после возвращения.

Соня сразу поняла, зачем мы сюда пришли, и после того, как слились в поцелуе, она отстранилась и начала стягивать резинку на волосах, собирая их в хвост.

Я же под шумок подправил себе иллюзию. Раз уж мы затеяли этот разговор про ортез и разбитое колено, глупо было бы попасться на этом. Я набросил поверх кожи иллюзию, а именно жёсткий чёрный фиксатор на колене и длинный рваный шрам от осколка чуть выше. Теперь, если она глянет, всё сойдётся.

После чего Соня сняла платье, оставшись в нижнем белье, и когда я сел на кровать опустилась передо мной на колени.

Дальнейшее я, пожалуй, оставлю за закрытой дверью… Хотя-а, скажу лишь, что закрыть её мы как раз и не успели. Соня, взялась за дело со всем присущим ей напором, приводя меня в восторг. И в самый неподходящий момент дверь без стука распахнулась, и в комнату заглянула моя мама.

Секунду все трое не двигались. Соня замерла вместе «с ним», глядя снизу вверх прямо в глаза моей матери. Мать смотрела на Соню.

– Простите, – наконец произнесла мама, – я ничего не видела.

И тихо прикрыла за собой дверь.

Секунды три висела тишина, а потом Соня расхохоталась так, что уткнулась мне в бедро лбом. Отсмеявшись, она шлёпнула меня ладонью пониже спины.

– Самое потрясное знакомство с родителями, что у меня было, – заявила она и тут же сменила тон на ворчливый. – Ты что, дверь запереть не мог?

– Так ты сразу набросилась, – возразил я. – Я и охнуть не успел.

Соня прищурилась. Поднялась, сняла бюстгалтер, но трусики оставила, забралась на кровать и, устроившись, показала пальцем на внешнюю сторону своего бедра.

– Ну раз ты любитель острых ощущений, – промурлыкала она, – давай уровняем шансы и, может, и тебя кто-нибудь застукает в неподходящий момент.

– Ты хочешь, чтобы я не запирал дверь? – уточнил я.

– Да, – ответила Соня, после чего указала пальцем, на нитку трусов. – Тебе что, специальное приглашение надо?

Я усмехнулся и покачал головой. И дурачась пропел, чуть переиначив слова из одной популярной песни.

– «Я поднимаю руки, встаю на колени, снимаю трусики, прими извинения…»

А сам, пока она отвернулась поправить подушку, коротким усилием телекинеза провернул язычок замка. Щёлкнуло, но за музыкой снизу этого было не слышно.

Из спальни мы выбрались часа через два. Вернее, выбрался я, а Соня осталась лежать, приходя в себя и глядя в потолок расфокусированным взглядом. Во время секса я прошёлся чарами по её нервным окончаниям, обострив каждое ощущение. Совесть меня по этому поводу не мучила. Женщине хорошо, мне не в тягость, а репутацию «потрясающе трахающегося» надо поддерживать честным трудом.

Внизу меня перехватил Артём. Он стоял у мангала с длинной вилкой и щурился на меня.

– Ты куда пропал-то? Полчаса тебя ищу.

– Проводил время с Соней, – честно ответил я.

Друг ехидно ухмыльнулся, оглядел меня с ног до головы и хмыкнул.

– Судя по счастливой улыбке, проводил ты его качественно. Держи, восстановись.

Он сунул мне в руку холодную бутылку пива. Мы отошли к мангалу, где уже собрался мужской кружок, и следующие минут сорок вспоминали школу. Как жгли покрышки за гаражами и готовились к сессиям на подоконнике общаги. Бегали в комнату к девчонкам в поисках еды и ласки.

Через сорок минут к мужикам подтянулись Соня с Ксюшей. Соня подошла ко мне, обняла со спины, поцеловала в шею и тихонько промурлыкала на ухо:

– Ещё немного, и я в тебя влюблюсь, Соколов.

Я усмехнулся, снял с решётки готовый шампур и протянул ей.

– Держи. Набирайся сил на ночь.

Соня прищурилась.

– Буду ждать. И не смей напиваться.

После чего она подхватила Ксюшу под локоть и растворилась в толпе гостей.

Когда начало темнеть, гости и родители потянулись к машинам. Мама, уезжая, поймала меня у ворот, чмокнула в щёку и шепнула, что Соня «бойкая девочка», и в голосе у неё пряталась улыбка, а вовсе не осуждение.

Мы с Соней остались у Артёма. Ночь вышла бурной и в какой-то момент кто-то из соседней комнаты недовольно постучал в стену, намекая, что неплохо бы потише. Я извинился мысленно перед соседями, поставил по периметру чары тишины, и дальше нас уже никто не тревожил.

Утром мы собирались без спешки. Умылись, спустились к остывшему мангалу, где Артём в фартуке жарил на всех яичницу с колбасой, попрощались с ним и Ксюшей. Соня села за руль и повезла меня домой. У моего подъезда она заглушила двигатель, притянула меня к себе, и мы целовались несколько минут.

– Позвоню, – сказала Соня.

– Позвони, – ответил я и выбрался из машины.

Зайдя в квартиру, я, по устоявшейся уже привычке, первым делом начал с проверки.

– Сканер, – активировал я конструкт.

– «Вот, называется, съездил с дочкой генерала», – подумал я. Следящая аппаратура появилась, пока меня не было. Крохотный микрофон сидел в патроне люстры на кухне, второй прятался за плинтусом в комнате, у самого дивана. Видеоглазок был воткнут в корешок книги на полке, между старым атласом и справочником по гражданскому праву, что остался ещё с института, объектив смотрел точно на комнату.

Я стоял посреди комнаты, разглядывая книжный корешок, за которым пряталась камера, и думал.

Убрать всё это было делом одной минуты. Но я не стал этого делать. Если я вытащу «жучки», контора мгновенно поймёт, что я их засёк, а обычный комиссованный чвэкашник засечь профессиональную закладку не в состоянии. Значит, я сразу перестану быть обычным. Куда выгоднее было изображать простого парня и ждать, пока они сами убедятся, что я пустышка, и уберут технику. Вопрос был лишь в терпении.

Одно меня напрягало. Эти микрофоны и камера здорово мешали тому, что я задумал провернуть дальше. Ночные отлучки в образе ангела и внезапные исчезновения из-под наблюдения объяснить было бы нечем.

Я включил телевизор, чтобы для слушающих всё выглядело буднично, и опустился на диван. По центральному каналу, разумеется, снова говорили про ангела.

В студии сидели четверо. Седой физик втолковывал, что никакая известная технология не способна разом убрать онкологические маркеры у четырёхсот с лишним человек, и голограммы тут ни при чём, потому что голограмма не лечит рак. Напротив него дёргался эксперт по информационным войнам и гнул своё. Массовая инсценировка, подтасованные анализы, режиссура. Богослов между ними осторожно рассуждал о том, что церковь пока воздерживается от оценок. Ведущая зачитывала свежие ставки букмекеров. Москва шла фаворитом, Питер вторым, а какие-то весёлые ребята ставили на Ватикан. Внизу экрана бежала строка с заголовками мировой прессы, и все они, если отжать воду, сводились к одному вопросу: почему ангел является только в России?

Западные редакции с каждым днём раздували эту тему всё сильнее. Из восторга они дружно перешли в обиду: «Почему только они?» – вопрошали европейские политики. Отставные разведчики в эфирах пугали зрителей русской психотроникой, НАТО-вские представители государств требовали от своих правительств добиться равного доступа к чуду.

Я смотрел на всё это и понимал, что предел ещё не достигнут. Одной страной ограничиваться было нельзя, иначе вся затея выродится в дежурную страшилку про Кремль и его секретное оружие. Нужно было ломать саму рамку разговора.

С этой мыслью я и лёг спать.

Проснулся я задолго до рассвета. В Москве разница с нами четыре часа, там стояла глубокая ночь, самое время. Оставалась одна закавыка под названием наружка. Раз в квартире стоит аппаратура, значит, и снаружи меня наверняка пасут.

Я собрался как на прогулку и вышел во двор. Не торопясь, будто за хлебом, обошёл вокруг дома, использовал сканирующие чары. И легко нашёл их. Серая неприметная легковушка стояла у соседнего подъезда, в салоне тлел огонёк сигареты и грелись двое. Ещё один топтался у арки, изображая полуночного собачника, вот только мой усиленный слух ловил его переговоры с бригадиром наружки.

Ломиться напролом было глупо. Поэтому я сплёл иллюзию. Мой двойник неспешно дошёл до круглосуточного магазина на углу, потолкался внутри, вышел с пакетом и вернулся в квартиру. Морок был плотный, двигался естественно и реагировал на встречных. Наблюдатели должны были увидеть хромающего парня, которому не спится. А сам я, оставшись в тени, за трансформаторной будкой, где меня не видела ни одна камера, набросил на себя невидимость.

Потом проследил за двойником. Дома он прошёл на кухню, потом в ванную и там, набрав воду, сделал вид, что уснул.

Я же телепортировался и возник в ночном небе Москвы. Быстро сменил облик, отрастил крылья, поверх создал иллюзию серебряного доспеха, светящегося ровным лунным сиянием, не забыл тонкий венец на лбу с белой искрой по центру. В общем, ангел как ангел.

Спикировал я к огромному онкологическому центру, растянувшемуся на несколько корпусов.

– Сканер, – произнёс я, убедился, что операционные пусты и никто сейчас не лежит под скальпелем. К слову, хирурги готовились к операции, но ещё не успели приступить. Так что со спокойной совестью произнёс.

– Aristide сомнум.

Дальше всё пошло по отработанной схеме. Реанимация… потом этаж за этажом. Высшее исцеление, сканер, снова исцеление. Опухоли гасли под чарами и уходили в кровь безобидной трухой, метастазы схлопывались, регенерация подчищала рубцы и ожоги от облучения. Мониторы недоумённо пищали, выравнивая линии, а я шёл дальше по коридорам, мимо палат с наклейками на дверях и раскладушек, где, не раздеваясь, спали чьи-то матери.

И только у одной палаты я задержался.

Мужчина лет пятидесяти, отдельный бокс. Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Всё как у остальных, кроме одной детали. Я по въевшейся осторожности всегда снимал поверхностные мысли у тех, к кому подходил, и у этого сквозь дремоту крутилось не по-русски. Обрывки текли на английском. Сквозь мутную пелену боли и лекарств у него ворочалось что-то про дом, про какой-то Огайо, про то, что он согласился зря.

Я постоял над ним, сложив крылья, и хмыкнул про себя. Американец в московском онкоцентре, в отдельном боксе, ровно в те дни, когда весь мир гадает, где явится ангел. Кто-то подложил мне живца, рассчитывая на чудо.

– Не сегодня, – сказал я.

И прошёл мимо, не тронув его. Хотя, если по-человечески, мужика было даже немного жаль. Но его правительство наших людей не жалело. Своими долларами они проливали агонию идущей войны.

И хоть я изображал ангела, но святым не был. И если мне ударят по одной щеке, вторую подставлять не стану.

Из онкоцентра я перенёсся в хоспис на другом конце города. Здесь чудо было нужнее всего, потому что сюда людей привозили умирать, и никто уже не ждал, что они выйдут своими ногами. Место это давило даже на меня, привыкшего к смерти в куда более грубых её видах.

Я наложил на весь этаж свой сон.

Лечил всех подряд, не разбирая, кто и чем болен и сколько ему отмерено. Диагнозис показывал беду, чары её стирали, регенерация возвращала телам то, что болезнь успела отнять. Я представлял, как утром сюда войдёт дежурная сестра и не поверит своим глазам, и от этой картинки в груди делалось теплее.

На этом я не остановился. Из Москвы я телепортировался дальше, в Будапешт.

В Венгрии уже рассвело, но менять план из-за освещения я не стал. Выбор на эту страну пал не случайно. Из всех европейских столиц здесь сидел, пожалуй, единственный более-менее вменяемый правитель, который в последние месяцы упорно бодался с другими европейскими политиками. Он единственный, кто полетел в Москву, невзирая на звонки «союзников», чтобы говорить о мире. И пусть у него не вышло. Не тот вес у мужчины. НО ОН ПЫТАЛСЯ!

Поэтому пусть и у него на пороге случится чудо. Заодно и трещина по единому фронту «почему только Россия» пойдёт куда надо.