Текст книги "Князь Андер Арес. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Тимофей Грехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Схема была та же. Крупная городская больница, аristide сомнум на смену, обход от реанимации до детского крыла. Венгерские сёстры спали не хуже русских, и венгерские дети выздоравливали так же тихо. Я прошёл все этажи, вычистил всё, до чего дотянулся, и напоследок сделал то, чего не делал прежде.

Я поднялся над зданием, завис в светлеющем небе и развернул перед собой огромный лист. Иллюзия пергамента с обтрёпанными краями, размером с фасад больницы. Буквы на нём проступали русские, выведенные так, чтобы светиться живым золотом. Первая строка легла крупнее прочих.

'Я АРХАНГЕЛ МИХАИЛ…

Глава 22

«Я АРХАНГЕЛ МИХАИЛ…»

'Я Архангел Михаил, воин Небесного Воинства. Я обращаюсь ко всем людям земли, от владык до последнего нищего, ибо перед Небесами вы равны.

Смотрите, что вы сотворили с даром, который вам вручили. Ваша планета горит. Кровь льётся на востоке и на юге, в песках и в городах, и дым от пожарищ поднимается к престолу. Матери хоронят сыновей, а ваши правители считают прибыль от проданного железа.

Я называю виновных, и пусть услышит каждый. Вина лежит на правителях заокеанской державы и старых домов Европы, и более всего на их элитах, что прячутся за спинами избранных ими говорунов. Слово, данное перед лицом Небес, есть обет. Вы клялись устами своих отцов (от автора: речь о не расширении блока НАТО), что ваши железные легионы никогда не шагнут к чужим границам. Вы двинули их на восток, шаг за шагом, базу за базой, и каждый шаг был клятвопреступлением. Нарушивший обет теряет заступничество. Вот почему Небеса отвернулись от ваших столиц и вот почему ваши молитвы падают обратно на землю, как птицы с перебитыми крыльями.

Россия не забыла истоки. Скажу честно, как подобает воину… да, и среди её сынов хватает забывших, и грехов за ней числится немало. Но в прошлую великую войну этот народ явил то, что Небеса ценят выше побед. Его солдаты, потеряв миллионы братьев, кормили из своих котелков детей поверженного врага. Они умирали за чужие города, которых никогда не видели, и не потребовали эти города себе. Долг и честь, явленные тогда, взвешены и записаны. За них эта земля и была избрана первой.

Небеса не забудут, как заокеанская держава обрушила страшное оружие на мирные города Японии. Десятки тысяч душ сгорели за единый вздох, и тени их до сих пор впечатаны в камень. У этого греха нет срока давности. Покаяния за него Небеса так и не услышали.

Не думайте, что Небесам неведома война. Я воюю от начала времён. Ангелы сходились в битвах, и боги вели свои войны в высших сферах, и целые миры становились полем брани. Но по зверствам своим вы превзошли нас всех. Мы никогда не морили голодом целые народы ради цифр в книгах. Мы никогда не продавали оружие обеим сторонам одной резни, чтобы потом считать барыши на костях.

Посему слушайте волю Небес. Пока ваши правители не сядут за общий стол и не создадут весы, на чашах которых любая страна, от величайшей до самой малой, весит одинаково, и пока на вашей земле не смолкнут пушки, Небеса не протянут вам руки. Ни исцелений. Ни знамений. Ни заступничества.

И ещё скажу о ваших владыках. Во главе народов не должно стоять тем, кто не познал, что значит быть отцом или матерью. Бездетный сердцем подписывает приказы легко, ибо ему всё равно, какой мир останется после него. Родитель же видит в каждом погибшем солдате своё дитя.

Господь сотворил вас по образу и подобию своему. Он не различал Адама и Еву по цвету кожи или наречию. Всякий, кто делит детей его на высших и низших, спорит с творцом! Подумайте, каков будет исход этого спора.

И ПОСЛЕДНЕЕ. ВНЕМЛИТЕ, ИБО ДВАЖДЫ ТАКОЕ НЕ ГОВОРЯТ.

Пока вы воюете между собой и проливаете кровь невинных, глубоко во вселенной живут воинственные расы. Их корабли ходят межзвёзд, как ваши суда ходят между портами. Они пока не знают о вашем существовании. Лишь ЭТО хранит вас. У них есть свои боги, и тем богам пока нет дела до вашего мира. Но знайте, если высокотехнологичные расы придут на Землю, погрязшую в братоубийстве, Небеса не вступятся. Вы останетесь с ними один на один. И вы проиграете, ибо разобщённый дом падает от первого же удара.

Вместо того, чтобы рыть окопы на собственном теле, объединитесь. Осваивайте солнечную систему и двигайте науку. Просвещайте душу, ибо эта жизнь у вас не последняя. Чем меньше грехов совершит человек в нынешней жизни, тем выше поднимется в будущей. И ведайте, такие люди уже рождаются среди вас. Их мало, но они владеют слабой формой телекинеза, слышат чужие мысли, снимают боль наложением рук, а иным открывается грядущее. Берегите их. Эти дары помогут вам, творениям божьим, пережить надвигающиеся тёмные времена.

УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ СЕЙЧАС, ЧТОБЫ ПОТОМ НЕ КРИЧАТЬ В ПУСТОТУ'.

Точку я поставил в виде печати – круг с мечом внутри. Честно, красиво получилось, самому понравилось.

Теперь главный фокус. Обычная иллюзия исчезла бы за час. Мне же требовалось, чтобы это послание висело над городом днями. Поэтому я закольцевал конструкт на самоподпитку. Сплёл под пергаментом тонкий контур, который цедил крохи энергии из окружающего фона. Развеется эта штука ровно тогда, когда я сам того захочу, и ни секундой раньше. Пусть их учёные ломают головы.

Внизу уже собиралась толпа. Кто-то крестился, кто-то снимал на телефон, одна женщина опустилась на колени прямо на брусчатку. Из дверей больницы выбегали медсёстры в халатах, и я видел, как одна из них закрыла рот ладонью, переводя взгляд с неба на окна палат, где этой ночью произошло чудо. Подъехала полицейская машина, из неё вылезли двое, задрали головы и так и застыли возле открытых дверей.

В последний раз я развернул крылья во всю ширь, чтобы кадр вышел достойный, дал операторам с телефонами секунды три на съёмку и телепортировался.

Вышел я в ванной комнате своей кемеровской квартиры. Морок-двойник послушно дремал в остывшей воде, свесив руку через бортик. Я убрал иллюзию, вернул лицу родные черты и посмотрел на часы. Полдвенадцатого.

– Это же надо было уснуть в ванной, – проворчал я вслух, когда вышел из ванной, специально для микрофона за плинтусом.

Переодевшись, я взял телефон и обнаружил смс от банка. Пришли выплаты. Пенсия по инвалидности вместе с ежемесячной надбавкой ветерану – сорок три тысячи с копейками. Я хмыкнул.

Всплыла мысль, которую я давно откладывал. Работа.

Большой брат смотрел за мной и комиссованный парень, месяцами сидящий дома без дела, рано или поздно вызовет вопросы. По легенде мне полагалось строить мирную жизнь, а мирная жизнь начинается с поиска заработка. В коммерцию возвращаться совершенно не хотелось. Торговать, договариваться, крутиться, нет, спасибо. А вот юриспруденция… тут я, пожалуй, мог бы блеснуть. Диплом юрфака у меня имелся, а способности вроде дара крови и чтения поверхностных мыслей превращали бы любой процесс в игру в поддавки. Свидетель врёт? Вижу. Судья куплен? Слышу. Прокурор блефует?

Одна беда. Кроме университетских постановочных процессов, где я изображал защитника перед зевающей комиссией, опыта у меня не было никакого. Помню, на четвёртом курсе мне досталось дело о краже мешка комбикорма, и я произнёс такую пламенную речь в защиту вымышленного тракториста, что преподавательница поставила пятёрку и посоветовала идти в театральный. Вот, собственно, и вся моя адвокатская практика. Я открыл ноутбук и полез читать, что вообще нужно, чтобы стать адвокатом на деле, а не в аудитории.

Выяснилось, что путь это небыстрый. Высшее юридическое образование у меня было, тут порядок. Дальше требовался стаж работы по юридической специальности не меньше двух лет, либо стажировка в адвокатском образовании, от года до двух, под крылом опытного адвоката. Потом квалификационный экзамен в региональной адвокатской палате. Сначала компьютерное тестирование, затем устное собеседование по билетам, а в перечне вопросов к этим билетам значилось несколько сотен позиций, от уголовного процесса до адвокатской этики. Сдал – приносишь присягу, получаешь удостоверение, платишь вступительный взнос в палату, и взнос этот, судя по форумам, кусался.

А провалил, пересдача только через год.

То есть по-честному мне светило года два в помощниках адвоката, с перекладыванием бумажек и беготнёй по канцеляриям, и лишь потом экзамен. Я почесал затылок. На Грее я за семь лет успел достичь «SSS»-ранга, вернуть драконов и остановить возвращение Вефнира.

А тут… «помощник адвоката Соколов, будьте любезны, подшейте том номер восемь».

Тратить на это время всерьёз желания как-то поубавилось. Одно радует, теперь для наблюдателей картинка складывалась правильная. Комиссованный ветеран сидит в интернете, изучает требования палаты, прикидывает, как строить жизнь дальше. Именно таким я и должен был выглядеть, пока контора не потеряет ко мне интерес. А вот когда «старший брат» устанет смотреть на меня через глазок, спрятанный в книге, я вернусь к своим изысканиям по возвращению на Грею.

Осталось только подумать, что делать с родителями, сестрой и Артёмом. Это был сложный вопрос.

Просидев за компьютером пару часов, я навёл в закладках порядок из статей «как стать адвокатом» и «образец заявления о прохождении стажировки», после чего отправился на кухню. Почистил картошку, порезал курицу, поставил сковороду на огонь. По дороге от стола к плите не забывал прихрамывать, а когда потянулся к верхней полке за солью, зашипел сквозь зубы и выругался вполголоса. Достал из ящика блистер обезболивающего, выдавил таблетку, шумно запил водой.

С тарелкой я устроился перед телевизором и включил новости. И понеслось.

Манифест показывали, кажется, из каждого уголка планеты. Огромный пергамент висел над будапештской больницей и переливался золотом при свете дня. Венгры оцепили квартал, закрыли над городом воздушное пространство, вокруг надписи кружили военные дроны. Один подлетел вплотную, попытался просунуть манипулятор сквозь букву «Х» – рука прошла насквозь, буква даже не дрогнула. Учёные разводили руками в прямом эфире, не понимая, как существует пергамент, ведь источника энергии нигде нет. Как и проектора или какого-то излучения. Ведущий спросил – когда феномен рассеется? Учёный честно ответил, что не имеет ни малейшего представления.

Я улыбнулся и подцепил вилкой картошку.

Дальше пошла нарезка мировой истерики. Совет Безопасности ООН созывали на экстренное заседание. Североатлантический альянс собирал совет послов, и формулировка повестки – «Инцидент психологического воздействия неустановленной природы» – звучала настолько беспомощно, что даже ведущая позволила себе усмешку. Президенты выходили к прессе один за другим. Заокеанский лидер заявил, что «феномен изучается всеми доступными средствами». Европейские чиновники держались хуже всех. Ещё бы, ведь послание било прямиком по ним. С трибун летели слова про «постановку», «гибридную атаку на европейское единство», про «циничную инструментализацию религиозных чувств». Один представитель еврокомиссии так распалился, что потребовал «привлечь архангела к ответственности за вмешательство во внутренние дела союза». Цитату тут же растащили на мемы, и к вечеру половина интернета выясняла в какой суд следует вызывать повесткой Небесное воинство.

Наш президент высказался, что Россия готова сесть за любой стол переговоров хоть завтра, а тем, кто три десятилетия двигал военные блоки к чужим границам, стоило бы прислушаться к написанному.

Я бы на его месте сказал примерно то же. Пресс-секретарь на уточняющий вопрос о «природе феномена» ответил, что комментировать деяния небесных сил в его должностные обязанности не входит, и зал впервые за неделю засмеялся.

Отдельным сюжетом прошла Венгрия. Их премьер выступил из своего кабинета, и на лице его читалось плохо скрываемое торжество. Он напомнил коллегам по союзу, что месяцами призывал к переговорам, летал за миром через головы недовольных, и теперь сами Небеса подтвердили его правоту. Соседние столицы от комментариев воздержались. Ну ещё бы… крыть им было нечем.

А потом пошли кадры, ради которых всё и затевалось. Берлин, Париж, Мадрид, площади перед парламентами заполнялись людьми. Демонстранты несли самодельные плакаты с цитатами из манифеста, и чаще прочих мелькала строка про весы, на которых все страны весят одинаково. Полиция топталась в стороне, мысленно она была с народом.

Корреспондент подошёл к пожилому немцу с картонкой в руках и спросил, чего тот требует. Старик посмотрел в камеру и ответил, что сорок лет голосовал, платил налоги и молчал, а теперь хочет одного, чтобы его правительство перестало спорить с Небесами и село за стол.

В Будапеште к больнице стояла очередь на километры. Люди шли просто постоять под золотыми буквами. Храмы по всему миру брали штурмом. Показали московский собор, где очередь к иконе Михаила закручивалась вокруг квартала. Показали Рио, где на набережной десятки тысяч человек молились под открытым небом. Иконки с архангелом, как сообщил корреспондент, смели с прилавков подчистую, и типографии перешли на круглосуточную печать.

Букмекеры, разумеется, тоже не спали. Теперь линии принимали ставки на дату, когда надпись над Будапештом рассеется. Фаворитом шли «трое суток», отчаянные ставили на «провисит год», но там и коэффициенты были самые приятные.

Люди со всего мира возносили молитвы архангелу Михаилу. То есть мне.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Я глянул на экран и удивился.

– Привет, – сказал я, поднеся трубку к уху. – Ты быстро соскучилась.

– Привет, – промурлыкала Соня. – Слушай… – начала она и замялась.

Пауза затянулась настолько, что я успел убавить звук телевизора.

– Говори, как есть. Что случилось?

– Мои папа и мама хотят с тобой познакомиться.

– Ого, – сказал я. – А не торопятся ли они?

– Соколов… – протянула она ворчливым тоном, и я прямо увидел, как она закатывает глаза.

– Я не занудствую, – тут же перебил я. – И если ты сейчас скажешь что-то в таком русле, я решу, что ты предвзята. Ты сама посуди и встань на моё место. Мы с тобой встречаемся без году неделя, а меня уже зовут на смотрины к генералу.

В трубке повисла тишина, потом Соня вздохнула.

– Ладно, ты прав. Так что, согласен?

– Хм… – я задумался, но вовсе не о том, о чём она подумала. Расклад был любопытный. Если генерал Лебедев посмотрит на меня вблизи и увидит скучного хромого парня без второго дна, глядишь, и наружку снимет пораньше. – Да, согласен.

– Отлично. Тогда заеду за тобой в шесть.

– В ШЕСТЬ? – возмутился я. – Ты хочешь сказать, что эта встреча назначена на сегодня?

– Да, – невозмутимо подтвердила она. – Отец не любит откладывать дела на потом. Тем более, что его послезавтра ждут в Москве. – Соня сделала паузу. – Знаешь же, что ангел учудил?

– Конечно. По всем СМИ об этом трезвонят.

– Ну вот. Времени у него теперь не так уж и много. Так что у тебя… – она замолчала, видимо, сверяясь с часами, – у тебя есть почти три часа на подготовку.

– Ладно, – сдался я. – Куда ехать-то?

– А ты сам доберёшься? – в голосе прорезалось искреннее удивление.

– Ты сейчас серьёзно? – спросил я в ответ.

– Ладно-ладно, прости. – Соня хихикнула. – Записывай адрес.

Мы попрощались, и я ещё несколько минут сидел, собираясь с мыслями. Знакомство с родителями. С генералом, который поставил мне прослушку в квартиру и наружку под окна.

Весёлая намечалась семейная посиделка.

Я пошёл к шкафу, распахнул дверцы и понял, что за оставшиеся три часа мне придётся успеть купить вещей. Одежда была неплохая, добротная, вот только покупалась она на другого человека. За время войны я сбросил килограммов десять, и старые рубашки висели на мне, как на пугале огородном. Можно было накинуть иллюзию, подогнать силуэт… но чёртова слежка.

Тяжело вздохнув, я стал собираться в магазин.

Такси приехало через семь минут. Я устроился на заднем сиденье, пристроил трость между колен и назвал водителю торговый центр «Лапландия». В зеркало заднего вида я без труда разглядел, как от соседнего двора отклеилась серая легковушка и пристроилась за нами через две машины. Наружка ехала со мной за покупками.

«Лапландия». Давно там не был, и за три года многое успело измениться.

Я неспешно двинулся по этажам, как и положено человеку с больной ногой, опираясь на трость чуть сильнее необходимого. Один из наружки, парень в ветровке, зашёл следом и принялся с преувеличенным интересом изучать витрину слева, где продавали дорогие ювелирные украшения. Но одет он был так, что к нему даже консультант не подошла. Зачем тратить время, если человеку такое не по карману.

Костюм брать я не стал, на смотринах в пиджаке с галстуком я выглядел бы как студент на пересдаче. Вместо этого в первом же приличном магазине взял тёмно-синие брюки и белую рубашку под них, к ним прибавил тонкий серый джемпер на случай, если вечер выйдет прохладным.

С обувью вышло проще, классические тёмные туфли нашлись за десять минут. Продавец предлагал ещё ремень «в тон», часы «для солидности» и какой-то несессер, назначения которого я так и не понял. От часов я отбился с трудом. На кассе расплатился картой, отметив про себя, что для конторы такой след даже полезен, скучный парень купил скучные вещи перед знакомством с родителями девушки.

Я поехал заранее. Благодаря «Дубль Гис» я знал, что через дорогу от дома Сониных родителей есть цветочный магазин. И стоило мне войти туда, флористка спросила по какому поводу нужны цветы.

– Знакомство с родителями девушки, – честно ответил я.

– О-о, – уважительно протянула она. – Тогда маме что-то благородное, без кричащих цветов. А девушке можно поярче.

Сошлись на кремовых кустовых розах для Ларисы Николаевны и охапке чего-то персикового с зеленью для Сони. Следом я заглянул в Мария-РА, стоящий по соседству, и взял бутылку Джемесона. К генералу с пустыми руками не ходят, а дарить военному человеку конфеты рука у меня не поднялась.

Дома я быстро переоделся в обновки, оглядел себя в зеркале и остался доволен. Рубашка сидела как надо, джемпер прятал то, что от военной поджарости всё-таки осталось. Трость, цветы в левой руке, пакет с бутылкой в правой. Ну что, Соколов, вперёд. Тебя ждёт допрос с пристрастием, просто сервирован он будет салатами.

У подъезда я позвонил в домофон.

– Поднимайся! – тут же отозвался Сонин голос.

И на седьмом этаже дверь была уже открыта. Соня тут же притянула меня за ворот и встретила поцелуем прямо на пороге.

– Кхм-хм, – раздалось из глубины коридора.

Я поднял глаза. В коридоре стояли двое. Виталя, посвежевший после санатория, и рядом мужчина постарше, седоватый, плотный в плечах, но не выглядящий старым. Генерал Лебедев Александр Николаевич собственной персоной. Оба скрестили руки на груди и смотрели на меня молча, причём стояли в настолько одинаковых позах, что хотелось спросить, долго ли репетировали.

– Хватит вам так себя вести! – из кухни выплыла невысокая женщина в фартуке поверх нарядного платья и всплеснула руками. – Нашли себе занятие, в дверях гостя мариновать!

– Лариса Николаевна, – я шагнул вперёд и протянул ей кремовые розы, – теперь я понимаю, откуда у Сони такая улыбка.

– Ох ты ж… – Она приняла букет, зарылась в него носом и порозовела. – Соня, – повернулась она к дочери, – начал он хорошо!

И я вручил Соне второй букет.

– И тебе, – сказал я.

– Подлиза, – шепнула она, пряча улыбку в лепестках.

Я повернулся к мужской половине семейства. Виталя расцепил руки первым, шагнул навстречу и стиснул мою ладонь.

– Здорово, спаситель, – сказал он вполголоса. – А я всё гадал, когда сестра тебя притащит.

– Здорово, – ответил я. – Выглядишь лучше, чем на дне рождения.

– Храбрость и глупость – не две стороны одной медали, слыхал? – наклонил он голову.

– Думаю, позже ты расскажешь мне в чём разница, – ответил я.

Настал черёд генерала. Лебедев подал руку и рукопожатие у него оказалось из тех, которыми проверяют. Я ответил, но играть в «пересиль другого» не стал. С улыбкой смотрел ему в глаза.

– Александр Николаевич, – представился он.

– Константин, – сказал я и протянул пакет. – Это к столу. Не знал ваших вкусов, взял проверенное.

Генерал заглянул в пакет, извлёк бутылку, повертел, оценил этикетку и впервые за вечер позволил себе усмешку.

– Ну, проходи, – сказал он и посторонился, пропуская меня в зал.

Я шагнул следом за ним и оценил обстановку. Зал был просторный, с большими окнами, выходящими на проспект, и посреди него стоял накрытый стол. Салаты, нарезки, запотевший графин, горячее под крышкой. По центру красовался пирог… было очевидно, что Лариса Николаевна готовилась к этому вечеру всерьёз.

За спиной Соня забирала у матери вазу для букета и вполголоса препиралась с Виталей насчёт рассадки. Генерал прошёл к столу, отодвинул стул и коротким жестом указал мне на место напротив своего. Лицом к лицу, через стол, как на переговорах. Я мысленно усмехнулся.

– «Ай да смотрины», – подумал я, пристраивая трость к стене и опускаясь на предложенный стул.

Судя по размаху стола, отпускать меня отсюда собирались нескоро. И было интересно посидеть за одним столом с генералом госбезопасности.

Глава 23

Меня усадили спиной к окну, лицом к генералу. Соня устроилась справа от меня, Виталий напротив неё, Лариса Николаевна ближе к кухонной двери, чтобы вскакивать было удобнее.

Александр Николаевич взял мою бутылку, повертел в руках, отвинтил пробку и понюхал горлышко.

– Неплохой виски, – сказал он и посмотрел на меня поверх бутылки. – Сам такое пьёшь?

– Пробовал пару раз. Дорого для меня, – честно ответил я. При этом понимая, что для генерала Джемесон не является дорогим виски. – Но подарок должен быть лучше, чем то, что человек берёт себе сам.

– Разумная мысль, – генерал разлил по рюмкам, а женщинам плеснул в бокалы вина. – Ну что, за знакомство?

Мы сдвинули рюмки и виски пошёл мягко, почти сразу растёкся теплом.

Лариса Николаевна тут же принялась накладывать мне в тарелку, не спрашивая, чего я хочу. Так, наверное, делают все матери.

– Ешь, – велела она, – вон худой какой.

– Мам, – простонала Соня.

– А что «мам»? Я разве неправду говорю?

Генерал промолчал, поддел вилкой холодец и посмотрел на меня. Я знал, что за этим последует. Даже мысли читать не нужно.

– Ну, Константин, – начал он. – Расскажи о себе. Соня о тебе говорит третью неделю, а я до сих пор знаю только фамилию.

Я даже улыбнулся, прекрасно помня про «сюрпризы» в моей квартире.

– Да особо нечего рассказывать, – сказал я. – Родился здесь, в Кемерове. Отец на заводе, мать в бухгалтерии. Сестра младше на четыре года, работает тренером по синхронному плаванию. – Сделал паузу, и посмотрел на Соню. – Школа у нас с Вашей дочерью была общая, только я её, честно говоря, помню плохо. Соня, ты меня в школе вообще замечала?

– Замечала, – фыркнула Соня. – Ты в девятом классе на физкультуре с козла упал.

– Вот на этом моя школьная слава и заканчивается, – согласился я. – Учился так себе, не двоечник, но и не гордость учительской. Английский списывал, историю любил, физику терпел.

– А после школы? – спросил Виталий.

– Юрфак, КемГУ, – я пожал плечами. – Пошёл туда, потому что все говорили, что юрист всегда себя прокормит. Ну и потому что на бюджет по русскому и истории проходил, а на медицинский с моей химией мне ничего не светило.

– И как учился? – Лариса Николаевна подперла подбородок рукой.

– Терпимо. Настоящая практика была одна, на четвёртом курсе. Учебный процесс, я защищал тракториста, который украл мешок комбикорма.

– И как? – оживилась она.

– Выиграл. Речь произнёс такую, что преподавательница поставила пятёрку и посоветовала идти в театральный.

Соня прыснула в бокал. Лариса Николаевна засмеялась и хлопнула ладонью по столу.

Мужчины не смеялись. Виталий сидел, откинувшись на спинку стула, и катал в пальцах пустую рюмку. Генерал слушал внимательно и молча. Думаю, с дядей Селви они бы нашли общий язык.

– Получил диплом. Отслужил в армии год. Дембельнулся и устроился в «Красное и Белое», на Свободы. Сначала продавцом, потом старшим смены.

– Юрист с дипломом за прилавком? – уточнил генерал.

– Юрист с дипломом и без опыта, – уточнил я в ответ. – В конторы меня брали только помощником за копейки, а в магазине платили сразу.

– И, к слову, о позывном, – вставила Соня, и я понял, что она давно ждала этого места в разговоре. – Расскажи ему, откуда «Белый».

– А, – я махнул рукой. – Да ничего героического. В отряде спросили, чем занимался на гражданке. Я сказал, что в «Красном и Белом» работал. Кто-то заржал и говорит: «Красным тебя звать нельзя, красный – это раненый. Значит, Белый». Так и прилипло на три года.

Тут даже Виталий улыбнулся, а я продолжил.

– Ну, а в октябре двадцать второго меня призвали, – продолжил я. – В мобиках ходить было непросто, поэтому, как только появился шанс, перевёлся и подписал контракт.

– Почему контракт? – спросил генерал.

– По деньгам выходило понятнее, – сказал я. – И по срокам тоже. Плюс, к тому моменту я уже понял, что от меня всё равно не отстанут, так лучше пойти туда, где рядом взрослые мужчины, чем туда, где рядом такие же, как я, потерянные.

– Логика есть, – согласился генерал.

– Дальше три года, но… – сделал я паузу. – Про это, наверное, лучше не за столом.

– А страшно было? – тихо спросила Соня.

Я посмотрел на неё. У меня в памяти лежали семь лет Греи: вампиры со ста двадцатью уровнями, вестники смерти, муравриарх, который распылил Милену Сиреневую в воздухе одним псионическим ударом. И всё равно, когда я вспоминал первый обстрел, у меня внутри становилось холодно…

– Страшно, – ответил я. – Первый месяц страшно так, что руки дрожат. Потом привыкаешь и начинаешь бояться, не знаю, как лучше выразиться… правильно, что ли. – Я сделал непродолжительную паузу, подбирая слова. – То есть не орать и не бежать, а слушать. По звуку понимаешь, куда упадёт, и успеваешь лечь. Хуже всего с дронами. Артиллерию слышно, а этих нет. Летит себе, жужжит, как комар над ухом, и ты знаешь, что комар с гранатой.

За столом стало тихо.

– Ладно, – сказал я и подцепил вилкой кусок мяса. – В общем, дальше всё коротко. В апреле меня достала одна такая птичка. Ногу мне сохранили. Комиссовали подчистую с категорией «Д».

Я прожевал, положил вилку и посмотрел на генерала, потом на Виталия.

– Хотя, – я усмехнулся, – вы это всё, наверное, и так знаете. Из моего досье.

Генерал не стал отпираться. Он хмыкнул, взял бутылку и молча разлил по второй.

– Дочь у меня одна, – сказал он, ставя бутылку на место. – Ты бы на моём месте, что сделал?

– То же самое, – согласился я.

Мы выпили по второй.

– Так, – генерал развернул салфетку на коленях. – Про прошлое рассказал. Теперь давай про будущее. Планы какие?

Вот тут я себя мысленно похвалил. Полдня, потраченные на чтение сайта адвокатской палаты, окупились ровно за одну минуту.

– Думаю в юриспруденцию, – сказал я, – по специальности. Смотрел сегодня требования палаты. По-хорошему мне нужен либо стаж по юридической специальности два года, либо стажировка в адвокатском образовании от года. Потом квалификационный экзамен, тестирование, потом устное собеседование по билетам. Билетов там несколько сотен вопросов, от уголовного процесса до этики. Но это меня не пугает.

Генерал слушал и, когда я закончил, кивнул.

– Адвокатом, значит, – произнёс он.

– Пока прицениваюсь и…

– А о службе государству не думал? – тут же спросил Виталий. – Даже с твоей ногой, я думаю, мы могли бы тебя куда-нибудь пристроить. Аналитика, документы. Люди с боевым опытом и юридическим образованием на вес золота, если честно.

Я усмехнулся.

– Нет, – сказал я. – Я своё отвоевал и долг родине отдал в полном объёме. Теперь пусть те, кто не сидел в окопах под артобстрелами и не бегал от дронов, отдают долги.

Лебедевы переглянулись.

Слова вышли резче, чем я планировал, но забирать их обратно я не стал. Учитывая их работу, я был больше, чем уверен, что о передке они знали по докладам и по рассказам, а максимум… через монитор, куда шла картинка с чьего-то беспилотника. Оба они видели войну сверху, аккуратно нарезанной на квадраты.

Хотя винить их мне было не за что. У каждого своя работа, и я не берусь говорить, чья важнее.

Генерал молчал долго, секунд пять. Потом кивнул сам себе и сменил тему.

– Куришь?

– Нет, – покачал я головой. – Бросил сразу, как в госпиталь попал. Там как-то не до этого было. А потом решил, что раз уже неделю не тянет, зачем начинать.

– Правильно, – сказал он и поднялся. – Виталя, пойдём.

Они вышли на балкон, и стеклянная дверь мягко стукнула за ними. Через минуту за занавеской засветились два огонька.

Лариса Николаевна унесла на кухню пустое блюдо и объявила оттуда, что горячее сейчас будет. И я остался с Соней один на один.

– Слушай, – я развернулся к ней. – Ты же говорила, что твой брат в санатории.

– Отозвали, – ответила Соня. – Сегодня утром спецбортом вернулся в Кемерово. Даже вещи, говорит, не забрал, их следом отправят. Потом они вместе с отцом полетят в Москву. – Она сделала глоток вина и добавила, понизив голос. – Отец подсуетился и впихнул его в группу под своим началом. Ту, что занимается феноменом ангела.

Я аккуратно поставил рюмку на скатерть.

– Ясно, – сказал я.

– А ты чего замолчал? – Соня прищурилась.

– Думаю, что твой брат теперь важный человек, – сказал я. – Может, автограф взять заранее.

– Дурак, – она толкнула меня плечом.

Балконная дверь открылась, потянуло табаком, и мужчины вернулись за стол. Почти сразу Лариса Николаевна внесла горячее, и следующие минут двадцать мы просто ели.

Потом генерал разлил по третьей, после чего мне показалось, что момент как никогда подходящий.

– Александр Николаевич, – сказал я, отставив рюмку, – а можно я спрошу? Раз уж вы человек служивый, а меня разбирает, как всех.

– Про ангела? – сразу понял он.

– Про ангела.

Эта тема обсуждалась по всему миру, и подозрений в мою сторону этим вопросом вызвать не мог.

Генерал помолчал, глядя куда-то в сторону телевизора, и заговорил медленнее, чем говорил до сих пор.

– У меня нет объяснений, Костя, – сказал он.

– Совсем никаких версий? – удивился я.

– Версии есть, их пять или шесть, и все дырявые. Я, понимаешь, родился в шестьдесят четвёртом. Октябрёнок, пионер, комсомол, потом училище. Меня всю жизнь учили, что чудес не бывает, а бывает недостаточно информации. И в Бога я так и не поверил, хотя мать моя, царствие ей небесное, крестик мне в бумажник зашила, когда я в первый раз уезжал служить. Я его, к слову, до сих пор не выбросил. – Он замолчал, потом посмотрел на меня прямо. – За тридцать восемь лет службы я насмотрелся на необъяснимое. Люди выживают там, где выжить нельзя. Бывали случаи, когда человек знал то, чего знать не мог. Всё это я видел и объяснений не нашёл. – Он поднял палец. – Но ТАКОЕ… нет.