Текст книги "Магия крови"

Автор книги: Тесса Греттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава тридцать первая

4 июля 1946 года

Филипп остается во Франции.

Сначала я ненавидела его за это. Затем порывалась пересечь океан, найти его и трясти до тех пор, пока он не даст обещания вернуться со мной. Но я не сделала этого.

Я приехала в Бостон, в наш старый дом, где я родилась заново сорок лет назад, где кровь моя обновилась. Итак, теперь я была всего лишь одинокой богатой девицей, чей супруг оставил ее ради того, чтобы пойти на войну. В течение нескольких недель я предавалась безудержному веселью, развлекалась с поклонниками и вращалась в высшем обществе. Потом, когда мне надоела вся эта суета, я закрыла двери своего дома, построила лавку и стала торговать ингредиентами для магических ритуалов, изготавливать различные порошки и создавать притягивающие камни. Я превращала камни в золото и серебро и продавала их; я снимала проклятия и составляла предсказания, занималась заговорами, заклинаниями, оберегами. И все потому, что Филипп презирал бы меня за это.

Но он оставил меня, даже не сказав, когда вернется.

Диакон приезжал ко мне в прошлом месяце, и я развлекла его как только могла. Мы путешествовали по побережью. Он показал мне то самое кладбище, где много лет назад встретил Филиппа. Диакон нравился: его аморальность действовала на меня освежающе после пуританства Филиппа, а его воображение вполне соответствовало моему. Но здесь, в Бостоне, он вдруг стал суеверным и старомодным, это коснулось всех аспектов жизни. Например, он хмурился, глядя на мои панталоны, и ясно давал мне понять, что общее настроение современного мира ему совершенно не нравится.

Я целовала его и говорила, что и в современном мире есть много такого, что может привести его в восторг, но он понимал: все мои действия были продиктованы злостью на Филиппа.

Конечно же, он был прав. Мое сердце тосковало по Просперо, моему пропавшему чародею.

И вместо того чтобы наслаждаться страстным романом, мы с Диаконом охотились за костями чародея. И все ради того, чтобы удивить Филиппа, который, вернувшись, привезет столько кармота, что его хватит на тридцать лет.

Глава тридцать вторая
НИКОЛАС

Было уже поздно, поэтому я старался двигаться как можно тише. В неосвещенной маленькой гостиной мелькал телевизор, и я смог различить очертания отца и Лилит. Я остановился в кухне, хотя есть мне не хотелось. В висках негромко стучало. Может, это последствия вторжения, а может, я просто устал.

Обычно отец не сильно переживал, если я задерживался. Я приблизился к гостиной, опустился на единственную ступеньку у порога, обтянутую черной кожей, и посмотрел на развешанные по стенам шедевры современной живописи, смысл которых пытался угадать вот уже несколько месяцев, но они все равно казались мне лишь беспорядочными брызгами аэрозоля, заправленного кровью.

– Я дома, – объявил я.

Отец повернул голову:

– Николас Парди, где это тебя носило?

– Просто гулял.

Отец встал, Лилит, словно тень, возникла за его спиной. Он упер руки в бока, что было явным признаком раздражения.

– Черт возьми, Ник, звонила психолог из твоей школы и…

– Все в порядке!

– Только давай без криков, – сдержанно произнес отец, скрывая злость.

Я в ярости прикусил губу. Мне стало бы легче, если бы он в ответ разразился криком, а не прятал свои эмоции. Длинная, тонкая рука Лилит легла на плечо мужа, словно он был единственным среди нас, кто нуждался в успокоении.

– Ник, я так рада, что ты и твоя подруга Силла в порядке, – промурлыкала она.

– Именно так оно и есть.

– Ник, – начал отец, – ты должен звонить мне, когда случается нечто подобное. Тебя могут обвинить в нападении, а к этому необходимо подготовиться.

– Ты имеешь в виду нанять адвоката? Адвокат мне не нужен. Я ничего не сделал. А она, что, и вправду сказала, что это было нападение?

Он снова нахмурился:

– Она сказала, что возникла конфликтная ситуация и ты ударил девушку.

– И ты поверил, что я на это способен? – возмутился я, поморщившись словно от боли.

– Я не знаю, Ник. Ты постоянно куда-то исчезаешь, и я понятия не имею, чем ты вообще занимаешься. Проводишь время на кладбище, причем с явно неадекватной девушкой…

– Она вполне адекватная, – прорычал я. – Это как раз мне следует беспокоиться по поводу твоих женщин!

– Замолчи, – приказал отец и сделал шаг вперед. – Ты в течение всех этих месяцев только и занимаешься тем, что оскорбляешь меня и мою жену. С пренебрежением относишься ко всем попыткам Мэри установить с тобой добрые отношения, проявляешь враждебность и показное высокомерие. Ник, или это прекратится…

– Или что? – Я скрестил руки на груди.

Что он мог сделать? Попытаться ограничить мою свободу? Сейчас у него попросту не было для этого средств. Отобрать у меня машину? Я смогу ходить к Силле пешком.

Отец открыл было рот, но Лилит нежно погладила его:

– Мальчики, давайте сделаем перерыв. Пойдемте сейчас спать, а утром, когда все успокоятся, поговорим… – Она посмотрела на меня: – У твоего отца был долгий и трудный день, но он не мог лечь спать, зная, что тебя нет дома.

– Ну вот, теперь я дома. Так что спокойной ночи.

Повернувшись, я вышел из комнаты, услышав, как Лилит мурлычущим голосом говорила отцу что-то успокаивающее.

Как я ее ненавидел.

Лилит и есть Джозефин. Должна быть ею. Я не знал, почему она не напала на меня или не предприняла каких-нибудь других враждебных шагов. Наверное, не хотела раскрывать себя, предположил я. А сейчас она склоняла отца пойти на уступки, как будто знала правду о том, что действительно произошло в школе. Ведь отец встретил ее как раз тогда, когда были убиты родители Силлы, а потом она убедила его, человека, который обожал город, переехать сюда, в глушь. И все это случилось сразу после смерти дедушки. Возможно, она и его тоже убила.

Мои догадки явно имели смысл, но нужны были доказательства. Надо как-то попытаться убедить отца, прежде чем она и с ним разделается. Нечего и думать о том, чтобы напрямую сказать ему, что его жена – ведьма. Тем более сейчас, в самое неподходящее время.

Я не пошел сразу наверх, а задержался на кухне возле кладовой. Обычно отец хранил там вино, но сейчас несколько ящиков были выставлены наружу. Стараясь не шуметь, я проскользнул в приоткрытую дверь и поморщился, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в малой гостиной.

Убедившись, что там тихо, я ступил на первую – скрипучую – ступеньку лестницы, ведущей вниз. Затем принялся шарить рукой по стене в поисках выключателя. Наконец мне удалось нащупать его, и через мгновение вспыхнул неяркий свет, осветив часть помещения.

Спустившись на цыпочках по узкой лестнице, я ступил на бетонный пол подвала. Здесь был еще один выключатель, и я нажал на него. Подвал занимал такую же площадь, что и весь первый этаж, и был разделен на отсеки, равные комнатам над ним. Вдоль стен первого отсека тянулись стеллажи для хранения вина. Примерно пятая часть стеллажей была заполнена винными бутылками, отдельно стояли несколько бутылок шотландского виски, крепкого португальского портвейна и херес для Лилит. Я подумал было прихватить с собой виски, чтобы немного расслабиться, однако потом решил, что должен быть во вменяемом состоянии, если вдруг что-то случится.

Ступая по сырому полу подвала, я повернул в следующий отсек, который, согласно желанию хозяев, никогда не должен был пустовать. Почти до потолка он был заставлен коробками, в основном картонными; попадались также мешки для мусора, в которых хранились наши зимние вещи. Для нас с отцом такой порядок был в диковину. Мы никак не могли понять, зачем каждый раз убирать сезонные вещи и почему нельзя, чтобы все всегда лежало в одном месте? Но пришлось подчиниться требованию Лилит, впрочем, как и в других случаях.

Жаль, я не купил ручной фонарик. Каждая коробка была подписана, но в слабом свете тяжело было читать. Несколько надписей я все же осилил. На большинстве наклеек значилось: «Рождественские украшения» или «Розовый фарфор». Тут же валялись старые отцовские комиксы, которые, собственно, и побудили меня однажды взять в руки настоящую книгу и которые Лилит безжалостно изъяла из библиотеки. Я вытащил коробку без этикетки, предположив, что, будь я кровавой ведьмой, похищающей трупы из могил, я бы вряд ли хранил свои тайны в коробке с надписью «Заклинания и заговоры».

Коробка была влажной от вечной сырости подвала, и я без труда открыл ее. Внутри лежала стопка книг. Это были учебники для средней школы в штате Делавэр. Под четырьмя объемными томами оказалась пачка писем, адресованных Лилит. Я вытащил одно из них из конверта и пробежал глазами его содержание. Это были любовные послания от какого-то парня по имени Крейг, и в них было больше глупости, чем сексуальности. Сунув руку глубже в коробку, я вытащил несколько отрывных блокнотов и огромную связку малоформатных журнальчиков. Открыв один из них на первой странице, я прочитал первый абзац. Это были рассказы, типичная беллетристика. В одном месте упоминался детектив в одной из серий, написанных Лилит.

Разочарованный, я присел. Все правильно: эти вещи принадлежали ей, но они не были связаны с кровавым прошлым. В них не было темных тайн, которые я рассчитывал найти. Наверно, подумал я, она хранит их где-либо недалеко от себя. Может быть, среди нижнего белья или где-то в подобных местах, куда я никогда не осмелюсь заглянуть. Так чего же ради я потратил столько времени?

Я решил напоследок просмотреть содержимое стеллажа и, встав, увидел за коробками с вещами Лилит еще одну коробку, которую в первый раз не заметил.

Слова на этикетке были выведены другим почерком. Всмотревшись, я прочитал: ДОННА, 12–18.

У меня сразу перехватило дыхание.

Я подтащил коробку ближе к себе, но, когда попытался открыть ее, пальцы меня не послушались. Я, низко склонившись, пристально смотрел на нее долгое время. Мне казалось, что, открыв ее, я обнаружу внутри нечто удивительное и, возможно, опасное.

Вздохнув, я предпринял еще одну попытку, и па этот раз все получилось. Внутри лежали фотографии. Наверное, у мамы была собственная камера и она снимала все подряд. Я узнал наш дом, ящики в кухне, портреты людей, которым было примерно столько же, сколько сейчас моему отцу. Должно быть, это мои бабушка и дедушка. Дедушку Харлая я узнал сразу: он, как всегда, был хмурым и недовольным.

Я ощутил сожаление, так как никогда не проводил с ними достаточно времени. Но сейчас лучше не думать об этом. На многих снимках, сделанных во все времена года, было запечатлено кладбище и поля, окружающие его. Просматривая фотографии, сделанные в средней школе, я не мог сдержать улыбку. Люди были так забавно одеты, и это не изменилось. Я сразу узнал старую миссис Тренчесс. Разумеется, в то время она еще не была старой.

Здесь же была фотография и Робби Кенникота в джинсах-варенках. Его глаза были в точности такими же, как у Силлы на портрете, висящем в его кабинете. Но вид у него был слишком веселый.

Взглянув на портрет мамы, сделанный ею самой, я едва удержался, чтобы не отбросить коробку прочь. Она фотографировала себя, держа камеру как можно дальше от лица, и то в объектив в основном попали какие-то странные ангельские крылья и пейзаж на заднем плане.

Ее волосы не сильно изменились за эти годы – первые фотографии относятся ко времени, когда ей было семнадцать лет и она училась в восьмом классе. Волосы были густыми и длинными, на одних снимках они были заправлены за уши, на других просто свободно обрамляли лицо. Я помню маму с короткой стрижкой «под пажа», которая удлиняла лицо. Сейчас мне было странно видеть ее другой: с браслетами на запястьях и со счастливой улыбкой. На одном из снимков они с Робби стояли, держась за руки, на открытой трибуне школьного стадиона. Должно быть, фотографировал Робби. Мама целовала его в щеку, на ее лице, касавшемся его лица, сияла широкая улыбка. Интересно, подумал я, радовалась ли она так же, когда рядом был отец? Когда рядом был я? Разумеется, радовалась. Именно поэтому отец и влюбился в нее.

Я смотрел на фото, запечатлевшее настоящее блаженство, и мне в голову вдруг пришла страшная мысль: а что, если я связан с Силлой по крови? Ну и ну!

Покачав плечами, словно отгоняя этим движением грусть, я позволил себе окунуться в воспоминания. Силла сидит у меня на коленях и покачивает бедрами… Нет, она не может быть моей сестрой. Никак не может!

Я сложил фото мамы и мистера Кенникота пополам, и оно как раз поместилось в мой карман. Интересно, они также пробирались тайком ночью на кладбище, чтобы заниматься магией? Целовались и произносили латинские слова?

Я должен во всем разобраться, а для этого отобрать несколько фотографий и послать их в Нью-Мексико или куда там еще с надписью: «Нашел свидетельства о счастливом времени твоей жизни без меня». Или можно просто все время держать их в кармане и ждать момента, когда я снова увижу ее и все ей покажу. «А почему я не помню тебя такой счастливой? Что было не так в твоей жизни с отцом и со мной?» – спрошу я.

Я дал себе обещание быть сильнее, чем была она, но я ненавидел силу и не хотел использовать ее, чтобы причинять зло. Подумав о магии, я ощутил покалывание в руках и спрятал их в карманы, как будто это могло что-то изменить. Мелкие царапины, оставшиеся на теле после нападения птиц, саднили в такт пульсирующей крови. Мне было тяжело сосредоточиться, к тому же у меня дрожали руки.

Я аккуратно поставил коробки на место и поспешил к себе наверх.

Глава тридцать третья

4 февраля 1948 года

Я едва узнала Филиппа. Он похудел и стал более спокойным. Эта невозмутимость разливалась вокруг него подобно озеру. Он как будто намеренно укрылся за щитом или заперся в замке, в который я не могла попасть. Даже кармот не будоражил его кровь.

Я пыталась взволновать Филиппа, вытащить его из мира апатии и равнодушия. Я целовала его и без конца рассказывала ему всякую ерунду. Я расспрашивала его о том, что он видел, но он в ответ лишь качал головой или закрывал глаза. Я купила трех канареек и воспользовалась их телами, чтобы научиться петь так, как они, и создала своеобразный птичий хор. Песню «Не сиди под яблоней» они исполняли великолепно. Филипп улыбался, но только для того, чтобы сделать мне приятное.

Диакон убедил его съездить на запад, в горы, подальше от нечистоплотных людей. А я не поеду. Не поеду.

Я хочу разорвать эту книгу на тысячу мелких клочков.

Глава тридцать четвертая
НИКОЛАС

Отец поднялся на чердак, чтобы разбудить меня.

– Нам надо поговорить, – начал он, и в его голосе я расслышал зловещие нотки.

Я потер глаза. Все мое тело болело.

– Хорошо, папа, но можно мне сначала пописать? – пробурчал я.

Шею нещадно ломило, и меня так и тянуло снова упасть на подушку и уснуть.

Отец нахмурился. Он, как обычно, выглядел так, словно сошел со страниц журнала мужской моды: безукоризненно причесан и чисто выбрит. Даже узел у галстук был идеален. Как умудрялся настолько хорошо выглядеть? Я готов был поклясться, что он и завтракать сел лишь после того, как почистил зубы. Три раза.

– Ну хорошо, хорошо. Так о чем ты хотел со мной поговорить? – Я с трудом изобразил улыбку, но она, конечно, была фальшивой, и отец это понял. С другой стороны, я сразу же распознал его снисходительно-покровительственное поведение.

Покачав головой, он начал:

– Это о твоей подружке. Я хочу, чтобы ты прекратил общаться с ней.

– А в чем, черт возьми, дело? – возмутился я, и отец нахмурился, услышав из моих уст ругательство. – Серьезно, папа, что на самом деле тебе известно? – Я невольно сощурился. – Это все Лилит, так ведь? Что эта сука наплела тебе на этот раз?

– Николас Парди, прекрати, я повторяю, прекрати называть Мэри этим гнусным именем.

– Каким?

Отец не ответил. Он старался не придавать значения подобным вещам, считал, что реагировать на них ниже его достоинства. Я вдруг вспомнил о фотографии, лежавшей в кармане моих джинсов, на которой была мама, смеющаяся и беззаботная. Такая, какой она никогда не могла быть с отцом. Неудивительно, что она не вернулась к нему, даже тогда, когда он был ей нужен.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом я, отбросив маску, стал прежним:

– Мне надо собираться в школу.

– Ник. – Голос отца был спокойным, но по-прежнему твердым.

Утренняя прохлада овевала мое тело, не прикрытое одеялом. Я сел в постели и уткнулся в колени.

– Вчера я долго беседовал с ведущим психологом вашей школы. Она рассказала мне кое-что о Друсилле Кенникот и о некоторых обстоятельствах, внушающих беспокойство.

– Неужели?

– Ее родители погибли при ужасающих обстоятельствах, – объявил отец таким тоном, словно они пролили красное вино на белый ковер Лилит и даже не извинились за это. – И молодая Друссила очень страдает из-за этого.

– И что?

– А то, сын мой, что ей может понадобиться более действенная помощь, чем та, которую ты можешь ей дать.

– Папа, я вовсе не пытаюсь помогать ей. Просто она мне нравится, ты понял?

– Я понимаю, что, будучи вовлеченным в отношения с человеком, прошедшим через подобные испытания…

– Ты имеешь в виду маму, верно? – Я смотрел на него, сдерживая дыхание, чтобы не улыбнуться или не рассмеяться.

Отец сел в мое компьютерное кресло, которое он до этого пододвинул ближе к кровати, и удобно расположился в нем, откинувшись о регулируемую спинку.

– Да конечно же, Ник, я не сожалею ни о чем, но я не хочу, чтобы ты прошел через что-то подобное. А ты уже проходишь через это. У твоей мамы была неуравновешенная психика, и я не смог распознать этого, когда мы с ней были молодыми.

– Ты слишком сильно ее любил? – с иронией поинтересовался я.

Поколебавшись секунду, он ответил:

– Да.

Я буквально остолбенел. Немного помолчав, я решил признаться:

– Я… ну… я нашел в подвале коробку, набитую фотографиями, которые она делала, когда училась в средней школе. Я даже и не знал, что ей так нравилась фотография.

– В то время она постоянно ходила с камерой на шее, когда была… – отец сделал паузу, – в здравом уме.

– Я могу принести их тебе. Из подвала.

Он заколебался, его губы вытянулись в тонкую линию.

– Возможно. Посмотрим.

– Конечно.

– Теперь о Друссиле.

– Папа, называй ее просто Силла.

– Хорошо. Я просто хочу, чтобы ты подумал о ней, вообще обо всем. Она вовлекает тебя в такие дела, которые не должны тебя касаться.

Я с трудом подавил смех:

– Да ничего подобного она не делает. Послушай, вот что произошло на самом деле. У ее подруги просто выдался трудный день – я не знаю, напилась ли Венди или просто была в расстроенных чувствах, а Силла пыталась помочь ей. Что касается меня, я всего лишь пытался ее успокоить. Мне не известно, кто распускает лживые слухи, но я сказал тебе правду.

Я почувствовал, как кровь прилила к моим щекам и ушам. Мне надо было позвонить Силле и договориться о том, чтобы в наших с ней рассказах о происшествии не было нестыковок. Как же мы не догадались обсудить это прошлым вечером?

Задержав на несколько секунд взгляд на моем лице, отец кивнул:

– Ну хорошо, Ник. Я тебе верю, но хочу, чтобы ты был внимательным и осторожным. Я ведь не слепой – я заметил ранки на твоей шее и на ладонях, когда ты вчера вечером пришел домой. Не знаю, может, ты дрался или эти травмы – результат чего-то другого. Но если ты с этой девушкой, все, что мне остается, это доверять твоим инстинктам.

Я уже было открыл рот, собираясь спросить, почему он так не доверяет моим инстинктам в отношении его нынешней жены, будь она неладна, однако вовремя прикусил язык. У отца не было иного выбора, как только смириться с моей точкой зрения, которая, к сожалению, ему не нравилась. И этим он явно хотел сказать мне: «Возможно, и тебе тоже следует доверять моим инстинктам». Я сидел на кровати в боксерских трусах и чувствовал себя маленьким мальчиком. Отец, встав со стула, похлопал меня по плечу:

– Позвони мне из школы в случае необходимости. Ну, если они вдруг решат наказать тебя за то, чего ты не совершал. Я сегодня весь день буду работать дома. И если что, приеду через десять минут.

Я не сразу ответил, потому что вдруг почувствовал свою вину перед отцом.

– Спасибо, папа, – ответил я, справившись с волнением.

Он кивнул и, повернувшись, направился к двери.

– Спускайся вниз, сынок, – бросил он напоследок.

– Папа.

Он, остановился и, повернувшись, посмотрел на меня.

– Ты… любишь Мэри так же, как любил маму?

Он ответил сразу, без колебаний:

– Нет. Это совсем не то, но я люблю ее столь же сильно.

Я не мог обещать, что перестану ее ненавидеть или больше не буду думать о ней как кровавой ведьме, высасывающей человеческие души, но мне вдруг захотелось, чтобы все наладилось. Или чтобы Лилит не было вовсе.