Текст книги "Вчерашнее возрождение (ЛП)"
Автор книги: Тесса Бейли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
ВЧЕРАШНЕЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
ТЕССА БЕЙЛИ
Перевод выполнен при помощи искусственного интеллекта Gemini.
Он очень старался адаптировать текст для русскоязычных читателей, сохранить уникальный авторский стиль, оригинальную атмосферу и глубину персонажей. Но, это не точно =)
Моему отцу, Майклу
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. – Жаль, что он мертв.
Джинни потянулась в карман своего прорезиненного фартука за пультом от телевизора и убавила громкость «На север через северо-запад», заглушив бархатный баритон Кэри Гранта и оставив лишь жужжание оборудования да тиканье настенных часов. Просмотр классики был нормой во время работы, но мужчина, лежащий на металлическом столе для бальзамирования, заслуживал ее безраздельного внимания.
Она размеренным шагом обошла его распростертую фигуру, пальцы медленно потянулись к горлу, пытаясь массировать нарастающее там напряжение. Смерть в столь юном возрасте несправедлива к любому, но, выросшая в похоронном бюро, Джинни научилась справляться с печалью. «Отложи ее на потом», – всегда говорил отец. Почему же ей так трудно назвать и упорядочить скорбь по поводу жизни этого юноши, которая была оборвана?
– От чего он умер?
Никаких пулевых ранений. Никаких привычных признаков длительной болезни. Тело было крепким, с рельефными мышцами. Он выглядел так, будто просто лег на ее стол и уснул, хотя по какой-то странной причине он не казался ей человеком, который часто отдыхает. Кто-то нажал кнопку паузы на этой взрывной жизненной силе. Творец судеб. Динамо-машина.
Особенный человек.
Как она почувствовала все это в трупе, было выше ее понимания. Она должна была уже начать обмывать тело, но медлила, боясь прикоснуться к нему. Как только начнется процесс бальзамирования, всё будет кончено. Больше нельзя будет отрицать, что смерть украла этого исключительного мужчину у мира.
Мне нужно узнать его имя. Почти неуклюже она приподняла край простыни, закрывающей его ступни… но поиски не дали бирки на пальце ноги.
– Хм, – пробормотала она, нахмурившись и возвращая простынь на место. – Странно.
Несмотря на предупреждение здравого смысла, в груди затеплилась надежда на еще один ключ к тому, что этот мужчина не может быть по-настоящему мертв.
Что было лишь еще одной зацепкой в до неприличия длинной череде признаков того, что Джинни нужна социальная жизнь.
Никто не хотел идти пить «Маргариту» с «Девушкой Смертью» – так ее называли (явно очень креативные) молодые женщины из ее класса кройки и шитья «Обними кружево», когда думали, что она не слышит. Подслушивать даже не требовалось. Тот факт, что они расставляли свои швейные машинки как можно дальше от нее, шептались, пялились и никогда не приглашали ее выпить в «Даулингс» после занятий, был достаточным доказательством того, что они считают смерть заразной.
Это было заблуждение, с которым она жила с детского сада. Она должна была уже привыкнуть к этому, но именно в такие моменты, тоскуя в жуткой тишине над мертвецом, Джинни задавалась вопросом, не взяла ли изоляция свое.
– Как думаешь, Кэри? Я совсем свихнулась? – спросила она мужчину, запечатленного в цвете на экране телевизора. – Конечно, свихнулась. Ты даже не первый мертвец, с которым я пытаюсь заговорить на этой неделе.
Ее внимание упрямо вернулось к мужчине на столе.
– Раз уж такое дело, пусть будет «хет-трик». Как дела?
Никакого движения со стороны трупа.
– Будет ли на твоих похоронах миллион плачущих женщин? – Она постучала пальцем по губам. – Будет, я уверена. Место будет переполнено слезами. Лучше мне проверить, действительна ли наша страховка от наводнения.
Когда она снова начала обходить стол, ее белый халат зашуршал о подол зеленого платья в клетку, которое прилично доходило до колен. В похоронном бюро было холодно, особенно внизу, где гостей бюро «П. Линн» готовили к последнему прощанию, поэтому она надела плотные черные колготки с цветочным узором, прежде чем спуститься в ночную смену.
Одеваться с заботой было способом Джинни проявить уважение к людям, с которыми она работала – факт, над которым часто посмеивались ее мачеха и невольный деловой партнер, – но футболка и джинсы просто не подходили, когда ей доверяли заботу о любимом человеке. Джинни сама разработала и сшила свой нынешний наряд на курсах, и ей определенно не стоило гадать, что Красавчик здесь подумает о фасоне и ткани. Или заметит ли он, что она подогнала его в бедрах чуточку теснее, чем ей было удобно.
– Мне нужна помощь. – Она перекинула свои рыжие волосы на одно плечо. – Ты ведь согласен, да? Наконец-то ты получил покой от своей толпы поклонниц, а тут появляюсь я, пытаясь надоедать тебе до реанимации, чтобы узнать цвет твоих глаз. Ты, должно быть, хочешь умереть еще раз.
Продолжая свой путь вокруг стола, Джинни взглянула на часы, напоминая себе, что должна была начать работу полчаса назад. Почему она так не хотела начинать? С чего она вообще взяла на себя тяжесть утраты, если никогда раньше не пересекалась с этим человеком?
– Впрочем, я знаю, о чем ты думаешь. Она уже трижды упомянула мой легион фанаток. Должно быть, ревнует. – Джинни остановилась рядом с Красавчиком и посмотрела на его царственный лоб, на маскулинность челюсти, и ужасное чувство подступило к горлу. – Думаю, ты прав, – прошептала она с покрасневшим лицом. – Думаю, если бы ты хоть раз улыбнулся мне в метро десять лет назад, я бы прямо сейчас мстила за твою смерть. Разве это не безумие?
Чтобы убедиться, что ужасная (прекрасная) ошибка не была допущена, Джинни подняла правую руку, позволив двум пальцам зависнуть над пульсом Красавчика. Ее сердце подскочило от перспективы прикоснуться к нему, что не сулило ничего хорошего для сегодняшней задачи – наполнить его вены формальдегидом. Как она могла обеспечить ему должный уход, если не могла перестать дрожать?
Она сделала ободряющий вдох.
Коснулась пальцами его пульса.
Ничего.
Никакой ошибки не было.
Он был совершенно, катастрофически мертв.
– Мне так жаль, – пробормотала Джинни, и слезы хлынули с такой скоростью, что одна сорвалась и тяжело упала на ледяной торс мужчины.
Его глаза распахнулись.
Его… глаза распахнулись?
Шок обжег кровь Джинни, голова закружилась. Комната вокруг нее сузилась и расширилась, как в комнате смеха, в ушах загрохотали фейерверки. Она отшатнулась на шаг и врезалась в стену из шлакоблоков, с пронзительным шоком наблюдая, как Красавчик оживает. Нет. Нет. Это должно быть ее воображение. Она так долго была одинока, ее мозг взывал к человеческому общению, и ни за что, ни за что, ни за что труп не мог сесть…
Но он сел.
Если она не сошла с ума окончательно и бесповоротно, он сидел, а его потрясающая мускулатура играла под жестким, клиническим светом. Ей следовало закричать, вызвать скорую, дать ему стакан воды. Что-то сделать. Вместо этого она схватилась за грудь и прошептала:
– О, слава богу.
Медленно голова Красавчика повернулась, и глаза глубокого изумрудного цвета встретились со взглядом Джинни, почти сузившись, как от вздрагивания.
– Н-не фанат клетки? – нелепо пошутила она.
Его внимание опустилось на ткань, обжигая кожу под ней, как утюг, прежде чем вернуться к ее глазам.
– Где я?
Как она должна отвечать на простые вопросы, когда его голос звучит как струйка дыма? Когда он был примерно в тридцать раз красивее, будучи живым? Если раньше его статус «без рубашки» был функциональным, то теперь, сидя, излучая маскулинность с простыней на бедрах, его обнаженная грудь стала чувственной атакой. Густые, черные, как грех, волосы были зачесаны назад, но несколько прядей выбились, лаская лоб. Его челюсть напряглась от ее пристального взгляда, но Джинни не могла перестать смотреть. Казалось, она голодала, чтобы увидеть его.
Культивируемая печаль внутри нее улетучилась так быстро, оставив такую легкость, что она почти почувствовала истерику. Как будто ее выстрелили из рогатки через бак с гелием.
– Лучший вопрос: где был ты?
Рука Джинни метнулась к губам, пытаясь поймать вопрос слишком поздно. Откуда он взялся? Может, у нее истерика. В конце концов, труп только что ожил у нее на глазах. Она заслужила право на косноязычие.
– Извини. Я имела в виду, что ты в похоронном бюро «П. Линн» на Кони-Айленде. – Она звучала запыхавшейся, но официальной, как метеоролог, ведущий репортаж перед торнадо. По сигналу над головой послышался грохот, и она указала на потолок. – Видишь? Это поезд Q. Хочешь поговорить об этом?
– О поезде Q?
Его акцент было трудно определить, но в нем слышались нотки Юга.
– Нет. Нет, я имею в виду… – Она отлепилась от стены и зашаркала в своих балетках. – То, что ты только что вернулся с того света.
– Да, – ответил он медленно, глядя на нее так, что ее кожа почувствовала жар и чувствительность. – Для начала я хотел бы поговорить о том, почему ты не кричишь.
Честно говоря, у Джинни не было хорошего ответа на его разумный и очень прямой вопрос. Поэтому она заболтала, как часто делала в ситуациях, когда ее нормальность ставилась под сомнение.
– Если я закричу, я могу напугать тебя до смерти, а мне кажется, это сделает меня убийцей. – Таким образом, став очевидным, что она совсем ненормальная, и сделав разговор еще хуже для себя. – В любом случае, это счастливое событие. Ты жив! Ты снова в строю. – Ее подбадривание замерло на губах, когда пришла ужасная мысль. – Ты ведь случайно не слышал ничего из того, что я говорила раньше? Слышал?
Искра юмора зажглась в его великолепных глазах.
– Ты разговаривала с мертвецом?
– О, хорошо, ты ничего не слышал. – Она сглотнула. – Но теперь ты всё равно думаешь, что я чокнутая, так какая разница?
Он с любопытством наблюдал за ней, когда она пересекла комнату и подняла трубку стационарного телефона.
– Нам, вероятно, стоит вызвать скорую. Или, по крайней мере, судмедэксперта, чтобы сообщить ей, что ей стоит держаться за свою основную работу…
– Положи трубку.
Трубка оказалась на рычаге раньше, чем он закончил фразу. Джинни уставилась на свою руку, которая двигалась сама по себе, мурашки побежали по ее рукам.
– Я, мм… я могу проверить твои показатели, но не могу лечить тебя, – сказала она чуть слышным шепотом. – Тебя должен осмотреть врач.
Он потер ямочку на подбородке.
– Как тебя зовут?
– Джинни, – выдохнула она, наслаждаясь самим фактом того, что делится с ним этой информацией. Даже если он забудет ее имя через пять минут, прямо сейчас он его знал.
– Джинни… – Он произнес ее имя, как грешник, шепчущий свои самые темные тайны священнику на исповеди. – Ты не выглядишь подходящей для работы в похоронном бюро.
– О… – Прилив удовольствия нахлынул на нее, пока она не поняла, что он вполне может продолжить это утверждение словами: «у тебя будущее в цирке». – На какой работе я бы смотрелась лучше?
– Учитывая твою способность сохранять чувство юмора в стрессовой ситуации, либо военный генерал, либо комедиантка.
Она рассмеялась. Его губы приоткрылись от этого звука, и по какой-то причине он выглядел опустошенным этим звуком. Опустошенным и завороженным.
– А как вас зовут, сэр?
Он не поднял брови от того, как она говорила, что было приятно. Прежде чем научиться связывать предложения, она смотрела черно-белые фильмы рядом с отцом на диване. Объединив это с формальной манерой речи отца – и ее идолопоклонством перед звездой кино/богиней Лорен Бэколл – ее обвиняли чаще, чем она могла вспомнить, в том, что она звучит как отголосок прошлого.
– Джонас, – сказал он, почти слишком тихо, чтобы разобрать.
Джонас. Джонас.
Это имя идеально ему подходило. Сильное, необычное, прекрасное.
Должно быть, она вздохнула вслух, потому что его голова резко повернулась.
– Где моя одежда, Джинни? Мне нужно уйти.
– Я… да. Да, конечно. – Ее пальцы нервно переплелись. – У тебя, должно быть, есть семья, которая будет вне себя от радости из-за этого поворота событий.
– Никакой семьи, – пробормотал он. – Только два соседа-идиота, которым в будущем надерут задницы.
– Прости?
Он отвел взгляд, его безрадостный смех повис в воздухе.
– Да какая разница. Ты ведь всё равно ничего не будешь помнить из того, что произошло сегодня ночью, верно?
– О, обещаю тебе, я буду помнить.
– Прости, я не могу этого позволить. – Снова его любопытный взгляд скользнул по ней, как будто пытаясь оценить ее и будучи не в силах прийти к прямому выводу. – Похоже, мы оба стали жертвами розыгрыша. Мои соседи оставили меня здесь, пока я спал. – Он покачал головой. – Каждый год на мой день рождения они настаивают на чем-то опасном и глупом, хотя я действительно думал, что они переросли это. Прости за беспокойство, которое это тебе причинило. Они заплатят за это, обещаю.
Джинни была в неверии.
– Как ты мог проспать транспортировку в похоронное бюро? Они тебя чем-то накачали?
Он, казалось, выбирал слова с осторожностью.
– Я не часто сплю, но когда сплю, это довольно глубокий сон.
– О… – Она указала на свою бальзамировочную машину. – Эти болваны. А что если бы я накачала тебя химикатами?
– Болваны, – повторил он с полуулыбкой. – Мою одежду, Джинни. Будь добра.
– Мне нужно поговорить с мачехой о нашей системе безопасности. Они, вероятно, протащили тебя во время «Последнего героя» – она даже не моргает, пока он идет. – Все еще озадаченная тем, что живое тело было тайно доставлено в похоронное бюро незамеченным, Джинни, тем не менее, решила, что сейчас она мало что может с этим сделать. Он, должно быть, замерзал на холодном металлическом столе, не говоря уже о травме. Она не могла заставить его сидеть там, пока она потрясает кулаками из-за поступков его безрассудных друзей. – Одежда. Тебе нужна одежда, – сказала она, беря себя в руки. – Сейчас принесу, Красавчик.
– Что это было?
Земля, пожалуйста, разверзнись и поглоти меня заживо. С уважением, Джинни.
– Ничего. Дай посмотрю, оставили ли они тебе что-нибудь.
Она направилась к столу, намереваясь открыть металлический ящик для хранения под тем местом, куда мачеха обычно складывала одежду для погребения. У нее не было оснований полагать, что его друзья будут следовать процедуре, но она действовала по привычке. Чем ближе она подходила к Джонасу, тем сильнее сжимался его кулак в простыне. Неужели возможно, что она теперь отталкивает полумертвых, так же как и живых?
Потрясающе.
Стараясь не пялиться на великолепный мужской экземпляр вблизи, она целенаправленно наклонилась и выдвинула ящик, слегка удивившись, обнаружив скомканные джинсы и футболку. На передней части футболки Sharpie было написано: «Именинник».
Джинни подняла ее, чтобы он мог осмотреть.
Он вздохнул.
– Дебилы.
Она встала и протянула ему одежду.
– С днем рождения. Сколько лет?
Джонас замер, натягивая футболку на голову.
– Двадцать пять.
– О! – Нервное движение. Она наблюдала, как он одевается. – У меня тоже скоро день рождения. Скоро будем одного возраста.
Он стал безразличным.
– Ясно.
Как только футболка оказалась на месте – и она изо всех сил старалась не заметить, как его бицепсы едва помещались в проймы, – она заметила, что этикетка торчит наружу. Не задумываясь, она протянула руку и заправила ее внутрь белого хлопка, костяшками пальцев коснувшись его кожи. Джонас издал грубый звук, и она отдернула руку, судорожно вдохнув.
– Джонас, ты всё еще довольно холодный. Ты уверен, что мне не стоит вызвать парамедика?
– Это моя нормальная температура, Джинни, – прохрипел он, и простыня, казалось, рвалась у него в руках. – Ты, однако, очень теплая. – Его ноздри раздулись. – Не уверен, что именно в тебе такого, но есть… разница.
– Между нами?
– Между тобой и всеми остальными.
Он двинулся внезапно и быстро, так быстро, что она едва успела заметить, как он перекинул ноги через противоположную сторону стола, и мелькнули крепкие ягодицы, прежде чем он надел джинсы.
– Я не могу здесь оставаться.
Почти пугающе было то, как сильно она запаниковала из-за его неминуемого ухода. Ее горло сжалось до размеров соломинки, а двигатель в ее животе заглох, пытаясь завестись снова и снова.
– Может, я отвезу тебя куда-нибудь? Мне придется использовать катафалк, но…
– Тебе не стоит предлагать мне подвезти, Джинни. Я незнакомец. – Он повернулся к ней через металлический стол, выглядя глубоко встревоженным. – Ты часто подвозишь мужчин, о которых не имеешь ни малейшего представления?
– Да, но обычно они мертвы. Как бы само собой разумеется, что они согласятся.
Изумление сменило его раздражение.
– Кто ты?
– Ты мог бы узнать, – прошептала она, боясь, что завтра ей будет стыдно за это, но не в силах остановиться. – Ты мог бы остаться и узнать.
Что-то похожее на тоску промелькнуло на его лице.
– Нет, я… не могу.
Что стало причиной этого нервного покалывания в ее пальцах? Если она не найдет способа продлить это общение, всё закончится, не успев начаться, и что-то в этом казалось ужасно неправильным.
– Нам не обязательно оставаться здесь, – сказала она. – Вообще-то, я как раз собиралась прогуляться.
Прежде чем он успел ответить, Джинни сорвала с себя фартук через голову, бросила его на ближайшую стойку и вылетела через дверь бальзамировочной комнаты.
– Идешь?
– Прогуляться, – повторил он, каким-то образом уже идя по пятам. – Посреди ночи?
– Это лучшее время для прогулки. Всё такое тихое.
– Как ты дожила до стольких лет? – Прошла пауза. – Пожалуйста, я не могу этого сделать.
– Всё в порядке. – Ее улыбка была невинной. – Я могу пойти сама.
С рычанием Джонас оказался рядом с Джинни, и она спрятала облегченную улыбку.
– Один час, – пробормотал он. – У меня есть один час.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Луна-парк был закрыт на ночь, но некоторые аттракционы все еще мерцали вдоль дощатого настила Кони-Айленда. С постепенно наступающей осенью ветер стал прохладным, но в воздухе все еще чувствовалось лето, приносящее запах паленого песка и соленой воды. За исключением горстки людей, спящих на скамейках, и редкой крысы, выбегающей, чтобы подобрать кусочки попкорна и брошенные корочки пиццы, на дощатом настиле не было ни души – было достаточно тихо, чтобы слышать шум прибоя неподалеку и шипение пены.
Джонас шел рядом с ней, сцепив руки за спиной, глядя прямо перед собой и время от времени беззвучно повторяя фразы. «Мне не следует этого делать», – похоже, была его любимой, а «Ты сошла с ума?» занимала почетное второе место.
«У меня есть один час».
Это было ее любимое из всего, что он бормотал до сих пор.
Он не сказал: «У тебя есть один час». Он сказал: «У меня есть один час».
И, возможно, только возможно, это означало, что ему нравится быть с ней, даже если выглядел он так, будто его заживо варят в яме с кипящим маслом.
Девушка может мечтать.
– Один час, – пробормотала она теперь. – А потом я больше тебя не увижу?
Между его бровями пролегли складки. – Верно.
Она проигнорировала укол в груди. – Тогда это уникальная возможность.
Он, казалось, неохотно заинтересовался. – Каким образом?
– Раз уж мы больше никогда не увидимся после этой ночи, мы можем говорить самые странные вещи, которые приходят нам в голову, не боясь пережить неловкость при каждой нашей встрече. Может, я даже смогу передать секреты женского пола. Тебе не любопытно, почему женщины открывают рот, когда красят ресницы?
– До этого момента – нет. Почему они это делают?
– Это рефлекторно. Когда женщина пытается не моргать, активируется глазодвигательный нерв, запускающий тройничный нерв, который открывает челюсть. Рот открыт – значит, нет моргания, и наши тела просто делают это естественным образом. – Она просияла, глядя на него. – Разве ты не рад, что пошел на эту прогулку?
Он рассмеялся – этот полный, глубокий звук заставил ее подумать о подземных винных погребах и темных, малопосещаемых отделах библиотеки. – Это будет невозможно забыть, – сказал он, внезапно, казалось, потеряв дар речи.
– Что такое?
– Ничего, – ответил он, с любопытством поглядывая на нее. – Я просто не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся… не заставляя себя делать это из вежливости.
– Ты всегда вежлив?
– Я бы так не сказал, но всегда стараюсь поступать подобающе. Правильно. – И добавил под нос: – По крайней мере, обычно.
Джинни резко остановилась, осознав нечто ужасное. – Ты женат? Это причина, по которой тебе не следует этого делать? Ты сказал, что у тебя есть соседи, и я просто предположила, что это означает, что ты холост…
– Я свободен, Джинни. – Он, казалось, был заворожен ее волосами, развевающимися на ветру. – В некотором роде. – С видимым усилием он взял себя в руки. – А как насчет тебя? Ты всегда поступаешь правильно?
– Я в похоронном бизнесе. Мне нравится оставлять место для «серой зоны».
На его лице появилось выражение забавы. – Не хочешь уточнить?
Джинни хмыкнула. – Однажды у нас был клиент, когда мой отец был еще жив. Покойный просил похоронить его с золотыми часами. Джонас, их было четырнадцать. Семь на каждой руке. – Она покачала головой при этом воспоминании. – Его сыновья не могли позволить себе оплатить похороны или место на кладбище, поэтому мы тайком сунули их в картонную коробку из-под «Биг Мака».
Он улыбнулся. – В этом я не вижу никакой «серой зоны». Какой толк от четырнадцати часов, закопанных на два метра под землю? С собой их не заберешь.
– Именно.
– К тому же, когда ты мертв, ты всё равно не можешь поднять запястье, чтобы проверить время, – добавил Джонас.
Джинни рассмеялась, прикрыв рот ладонью, – и от этого звука он оступился и перестал идти.
– Что такое?
– Не знаю. – Он открыл рот и тут же захлопнул его. – Почти как если бы я скучал по твоему смеху больше, чем по своему собственному.
– О… – прошептала она.
Когда они снова двинулись в путь, Джонас казался довольно рассеянным. – Хорошо, теперь мой черед задавать вопросы. Ты оптимист или пессимист?
– Пессимист до мозга костей. А ты?
– Определенно оптимист.
– Оптимист, который работает в похоронном бюро?
– Владеет похоронным бюро. – Она прищурилась, глядя на него. – Завидуешь?
Он провел пальцами по волосам, оставив их взлохмаченными и беспорядочными. – Боже, Джинни, ты такая милая, это причиняет боль. – Его челюсть сжалась. – Давай повернем назад.
Неохотно она развернулась, и они направились в сторону, откуда пришли. – Почему пессимист?
– Видел, как много всего идет не так в… мое время.
– Назови что-нибудь, что, по-твоему, идет правильно.
– Это техника, которую используют оптимисты, чтобы переманить кого-то на светлую сторону?
– Нет, я только что ее изобрела.
Его белые зубы блеснули, но улыбка медленно растаяла. – Думаю, время расставляет всё по местам. Времена года приходят безотказно, цикл за циклом. Люди вешают рождественские гирлянды в одно и то же время каждый год. Ночь наступает то раньше, то позже, потом снова раньше. Дети растут, учатся, женятся. Время никогда не подводит, оно просто идет дальше.
Джинни смотрела на океан, хотя ее внимание стремилось быть прикованным к Джонасу. – Не могу решить, красиво это или пугающе. Может, и то, и другое.
Она почувствовала его кивок, а не увидела. – И то, и другое верно, – тихо сказал он. – Тебе нравится эта прогулка, Джинни?
– Очень.
– Хорошо. Уходи, пока ты в выигрыше, пожалуйста. – Он взял ее за локоть и подтолкнул вперед. – Полуночные прогулки небезопасны.
– Я всё равно никогда их не совершаю. – Этот поток искренности прорвал плотину остального. – Я просто не хотела прощаться прямо сейчас и знала, что ты не отпустишь меня одну.
Он нахмурился. – Как ты могла быть уверена?
– Не знаю. Я просто… была. – Они уже сошли с дощатого настила на тротуар, вдалеке показались надземка и бюро «П. Линн». И если раньше она паниковала, когда Джонас готовился уйти, то теперь это чувство усилилось в семь раз, превратившись в глыбу льда в желудке. – Твой черед задавать вопрос.
– Ее голос… – прошептал он почти неслышно, закрыв глаза. – Не могу придумать ни одного.
– Попробуешь?
Его взгляд прошелся по ее лицу почти отчаянно. – Что для тебя важнее всего?
– Конечно, самое сложное напоследок. – Джинни сглотнула. – Наследие моего отца. То, что люди считают меня надежной. Отсутствие сожалений. Идеально отутюженная юбка.
Когда он долгое время молча смотрел на нее, Джинни поняла, что они больше не идут, а стоят лицом к лицу под уличным фонарем, прямо перед входом в бюро «П. Линн».
– Есть еще кое-что, но сейчас не могу вспомнить, – пробормотала она.
Джонас протянул руку и пригладил ее выбившиеся волосы. – О, попасть бы в этот список. – Он, казалось, приготовился – и потерпел неудачу. – Прости, что я должен это сделать. Мне так жаль.
– Я не понимаю.
Его голос стал хриплым. – Посмотри мне в глаза, Джинни.
– Зачем?
– Ты не можешь это помнить. Мы не должны были встречаться.
Глыба льда в ее желудке расширилась. – Я хочу помнить.
– Джинни…
– Я не понимаю. К-как ты можешь заставить меня забыть?
Джонас на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, зеленые угли в них замерцали, разгораясь ярче, когда он сделал шаг дальше в ее пространство. И еще один. Пока ей не пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть вверх, в его великолепное лицо. Он поднял руку, медленно протягивая ее к правой стороне ее головы, кончики его пальцев слегка коснулись ее волос – и между его губ, как кинжалы, блеснули клыки.
– Теперь понимаешь?
Поезд Q с ревом пронесся над головой, сотрясая атмосферу, так же, как внутри нее всё начало дрожать. Что… что не так с его зубами?
Нет, не зубы. Не резцы, подобные ее собственным.
Это были… клыки?
Дыхание перехватило. Она приросла к месту, загипнотизированная и притянутая ближе, вопреки голосу разума, взывающему из глубины сознания: «Что-то здесь не так».
Что-то не так.
Понимание пришло, и крик поднялся из диафрагмы, застряв в горле. Конечно, он не пытается заставить ее поверить в нечто настолько нелепое.
Нечто, существующее только в сказках и фильмах.
Холодная кожа. Крепко спящий. Пульса нет. Клыки.
– Это шутка?
Он покачал головой. – Если бы.
Неужели вся ночь была сложной постановкой? Зачем ему идти на такие крайности, чтобы напугать ее? Даже когда ее разум задавал эти вопросы, она не могла до конца поверить в собственные подозрения. Интуиция не позволяла. Делало ли это ее сумасшедшей или идиоткой?
Обоими. Определенно обоими.
– Ты пытаешься заставить меня поверить, что ты вампир?
– Я вампир, Джинни. – Его темные брови сошлись. – И я никогда не сожалел об этом больше, чем сейчас.
Джинни развернулась и бросилась к двери, копаясь в ключах, пытаясь вставить нужный в замок. – Зачем ты это делаешь? – спросила она дрожащим голосом.
– Не убегай от меня, – умолял он.
– Зачем? – Ее зрение затуманилось. – Тебе нужно стереть мои воспоминания?
– Я обязан это сделать. – Она наконец открыла дверь, но он легко вошел следом, заставив их обоих остановиться в темном вестибюле. – Но не поэтому я прошу тебя не убегать. Я… Боже. – Он ущипнул себя за переносицу двумя пальцами. – Я официально сошел с ума. Я не могу вынести того, что ты меня боишься, даже если через мгновение ты забудешь, что я существую. – Он двинулся в ее сторону. – Верь в то, кто я, или не верь. Просто знай одно: если бы я мог, я бы пришел завтра при дневном свете и позвонил в твой дверной звонок. Так, как положено. С цветами и обещанием вернуть тебя домой до комендантского часа.
– Мне двадцать четыре. У меня нет комендантского часа, – сказала она, не задумываясь. – По крайней мере, я так думаю. Кроме сегодняшнего вечера, я не часто выхожу после наступления темноты.
– Хорошо.
Если этот мужчина действительно разыгрывал ее, разве не получил он свою награду? Почему он всё еще стоит здесь? Почему она всё еще хочет, чтобы он остался?
– Можешь доказать, что ты в-в… вампир?
На его щеке дернулся мускул, и снова изумрудно-зеленый свет в его глазах вспыхнул ярко и лучисто, словно не от мира сего.
– Ответ прямо перед тобой, – прохрипел он.
Неужели он действительно говорит правду?
Сердце Джинни забилось так быстро, что она заморгала, чтобы сохранить концентрацию и не поддаться приступу головокружения. У этого мужчины были клыки и светящиеся глаза. Никакого пульса, не будем забывать.
Это не те вещи, которые можно подделать. Неужели она просто ведет себя как человек, отвергающий то, что ее разум считает ненормальным?
Правда была прямо перед ней.
– Ты вампир.
– Да.
Она выдохнула длинный, дрожащий вздох. – О Господи. – Она прижала руки к щекам. Ее тело неистово дрожало, но она не побежала – и не могла объяснить почему. Может быть, дело было в том, как он на нее смотрел. Словно он упадет замертво от чистого горя, если она уйдет снова. – Опасный?
– Не для тебя. Никогда для тебя. – Он произнес эти слова, прижав кулак к центру груди. – Так или иначе, боюсь, тебе не придется долго об этом волноваться.
Она не могла припомнить вымышленных вампиров, обладающих способностью стирать воспоминания, но если вампиры существуют, ничто больше не кажется невероятным. – Нет. Пожалуйста, не заставляй меня забыть тебя.
– У меня нет выбора. Прости.
– Мы не можем даже… дружить?
– Боже, нет.
Джинни вздрогнула.
Джонас выругался. Он сократил расстояние между ними, запуская пальцы в ее волосы, обхватывая ее голову, приближая ее, пока их лбы почти не соприкоснулись. – Ты не понимаешь. Я не могу быть для тебя никем. А ты не можешь быть никем для меня. Это подвергнет тебя опасности.
Воспоминания были священны для Джинни. Воспоминания были ее основным товаром. Каждый день своей жизни она была свидетельницей их ценности и важности. Это всё, что было у людей в самые трудные времена их жизни. Кража воспоминаний казалась ей худшим видом нарушения. И не только это – грехом. Она защищала бы их любой ценой.
Но как?
Как?
Ответ пришел к ней почти окольным, очевидным путем. Скажи правду.
– Ты подвергнешь меня опасности, Джонас? – Она покачала головой. – Я уже в опасности.
Ее слова явно ранили его. – Я сказал, что не причиню тебе вреда.
– Ты не так понял. Опасность исходит не от тебя. От кого-то другого. – Она облизнула губы. – Мне угрожает серьезная опасность от кого-то другого.
Вращающийся зеленый свет в его глазах запульсировал и погас, ее мышцы расслабились от быстрой потери невидимой поддержки. Однако его руки схватили ее за плечи, удерживая на месте. – Кто? Отвечай немедленно.
– Нет.
– Нет? – Его замешательство было так же очевидно, как и его разочарование. – Почему?
Джинни пожала плечами. – Приходи завтра ночью, и, может быть, я скажу. – Она щелкнула пальцами между ними. – Хотя, если ты сотрешь мою память, я не буду знать тебя от Адама. Так что я точно не буду доверять тебе настолько, чтобы рассказать, что моей жизни угрожали. Но может быть… со временем ты заслужишь мое доверие? Хотя для этого мне нужна память, не так ли?
Когда она стала женщиной, которая играет в психологические игры с вампиром?
