Текст книги "Не могу без тебя"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
А Колечка не слушал Меркурия, ходил по гостиной взад-вперёд, хотя все уже выпили по первой и принялись закусывать. И вдруг подошёл к отцу.
– Брось ложку, – сказал властно. – Отвечай, ну и где твой Сталин – совесть народа, великий вождь и учитель?! Перестань есть (отец и так не ест, мигает, словно ему запорошило пылью глаза)! Ты рыдал, когда он умер, чуть не погиб во время похорон. Героическая смерть – быть задавленным раболепной толпой! – Марья решила бы, Колечка играет, если бы не мертвенная бледность, если бы не пот на лбу и не потерянный взгляд. – Ты всю жизнь себя не считал человеком, – горько говорит Колечка, – винтик и винтик, ты всю жизнь верил. В кого? В убийцу?! Говори, ну, где твоя справедливость? Я знаю, мой Кирюха не виноват. Почему его взяли? Говори. Ведь ты знал Кирюху. Почему поверил Сталину, а не мне, не Кирюхе, не самому себе?! Кто теперь вернёт его мне?!
Отец похож на смятую тряпичную куклу. Щёки, всегда розовые, не щёки – раскрашенные тряпки.
– Ошибка, Коля, страшная ошибка. Чудовищно, невероятно. И Сталин мог ошибаться. – И тут же упрямо: – Но наша партия, Коля, я уверен, никогда не ошибается. Я даже себе не поверю, если партия…
– Ты хочешь сказать, что Кирилл – враг народа?! – задыхаясь, спросил Колечка. Он очень бледен. – Ты хочешь сказать: его правильно погубили?
– Я этого не говорю. Я ничего не говорю. Я просто помню, как он Данилыча защищал! А из-за Данилыча сколько людей погибло!
Колечка, открыв рот, смотрит на отца. Удивление, такое детское удивление в его лице!
– При чём тут Данилыч?
– Так именно из-за него и взяли Кирилла! Из-за того, что он защищал Данилыча. А Данилыч – враг!
– Кто «враг»? Данилыч?! Ты с Меркурием в райкоме комсомола штаны протирал, а я в бригаде Данилыча работал! Данилыч – это Данилыч. Честнее не знаю.
– Да полно вам, – влез Меркурий.
Но Колечка не обратил на него внимания.
– Из-за природного газа был взрыв, – горько говорил Колечка. – Потревожили природный газ! Не Данилыч же сам выбирал место бурения, на то инженеры были! Данилыч – исполнитель, велели – сделай! В чём же его вина?! Кирилл так и объяснил: исполнитель.
– В райкоме существовало другое мнение. Особое. – Отец тоже, как Колечка, стоит посреди комнаты. – Кто ж знал, что ошибка? – Слова отца виснут дымом, неуверенные, вялые, и тут же, как дым, рассеиваются.
Остывают пироги, мясо.
Какая ошибка, чья? Что стало с Данилычем? Почему за взрыв из-за природного газа погубили не причастного к нему человека? Кто виноват в том, что произошёл взрыв?
И точно услышал её Колечка, сказал устало:
– Невежественные были инженеры, скороспелки, знаний не хватало. Настоящих-то специалистов постреляли! Из-за невежества взрыв. При чём тут Данилыч? – Колечка, как всегда, когда они остаются семьёй, садится на пол, спиной прижавшись к креслу.
Тихо в комнате, только часы стучат.
Мама смотрит то на Колечку, то на отца, и глаза у неё – очень большие и очень тёмные!
– Началось! – громко сказал Меркурий. – Развенчали Сталина. А ведь за него, с его именем умирали! Теперь начнётся… – он помолчал, – беспорядок, хаос.
– Видишь, не Сталин виноват, – говорит отец, как бы поддерживая Меркурия. – Не мог же Сталин знать, что у вас на руднике делается. Никто не знает, ещё ничего не доказано, кто виноват, кто не виноват. Ну, были ошибки…
Колечка повесил голову на грудь и, похоже, не слушает отца. Марья слушает: «Берия», «миллионы замученных», «массовые убийства», «нельзя быть озлобленным», «не система виновата, отдельные люди, система единственно возможная, справедливая!». И снова – «ошибки у каждого бывают», «нужно верить»…
– Ошибки? – неожиданно врезается Колечка. – Несколько десятков миллионов погибших, остальные искалеченные – ошибки?!
– Замолчи! – закричал отец. – В самом деле ты – враг, если замахиваешься на самое святое! Правильно тебя держат на заметке, правильно не дают играть, чувствуют…
– Замолчи ты! – оборвала его мама.
А Колечка, опираясь руками о пол, встал и молча вышел из комнаты.
Мама кинулась следом, но хлопнула входная дверь.
– Что же ты наделал, Мотя?! – сказала горестно мама. И больше ничего не прибавила. И – ушла.
Отец смотрел маме вслед, и лицо у него было непримиримое.
Как же так, жила, жила, ходила по улицам, училась. Ну недовольна была учителями и комсомольской работой, ну чувствовала ложь, но ведь никто не посягал на её жизнь. Она в кино бегала, с Ванькой в лото играла, книжки читала. А в это время хватали и бросали в тюрьмы невинных, пытали, отправляли в ссылки. Она ничего не знала.
6
О чём сейчас заговорил Иван? «Что происходит» сейчас? Может, снова она – ничего не видит, не слышит? Может, снова идёт по её стране массовое убийство? И Ваня знает об этом.
Мама после съезда и того скандала слегла. Смотрела на всех глазами человека, у которого отняли жизнь.
Отец извинился перед Колечкой. Но и Колечка, тут же примчавшийся к ним, не помог: мама продолжала молчать и оставалась безучастной ко всему и ко всем. Звонили ей с работы, просили прийти – в течение десятилетий она была там каким-то профсоюзным деятелем, незаменимым, потому что выбивала кому-то квартиру, кому-то путёвку, кому-то роль! Она не отвечала даже. Отец злился – она бросила его на произвол судьбы. Он привык: во время его съёмок она всегда рядом – обеспечивает еду, поддержку, делает массаж.
И может быть, долго ещё мама болела бы, если бы не заболели они с Иваном – скарлатиной. С каким-то исступлением кинулась она спасать их. И – спасла.
Благодаря им вроде и сама выжила. Но в ней, казалось, поселилась неизлечимая болезнь, и мама всегда теперь была во власти её, ей подчинена, всё время прислушивалась к себе, а жила механически: то, что вокруг, плохо слышала и видела. От них, от Ивана с Марьей, прятала растерянный взгляд, будто это она виновата в том, что расстреляно и погибло по лагерям столько миллионов людей! И на отца смотрела странно – как на чужого ребёнка-сироту! – жалко его, а помочь нельзя. С того, Двадцатого съезда, она перестала улыбаться.
А вот Колечка впал в состояние крайнего возбуждения, превратился в мальчишку. Приходил часто, громко рассказывал, что прочитал, в каких инстанциях побывал и что узнал, вспоминал крупные и мелкие эпизоды из жизни Кирилла, из своего детства. Часто говорил:
– Оля, ты ве-ерь, Кирюха вернётся. Заново жить тяжело, но Кирюха – сильный, сможет быстро разобраться, чего тут наворочали без него за столько лет. Ты верь, Оля, я вытащу его из лагеря и сделаю всё, чтобы он пожил по-человечески. Верь, Оля! – Колечка начинал рассуждать: где Кирилл захочет отдохнуть – у моря или в средней полосе, пора ли закупать ему одежду… Он ждал возвращения брата.
Мама не отвечала, мама отворачивалась от Колечки.
«Верь», «вера», «верить» – слова преследуют Марью. Отец и мама твердили ей – «верь». Колечка твердит маме – «верь», но «верь» отца с мамой и «верь» Колечки – разные. Правда, и у отца с мамой, похоже, вера отнюдь не одинаковая. Но мама, безусловно, до Двадцатого съезда верила!
А ей, Марье, – во что верить сегодня? Иван так уверенно говорит. Он, наверное, знает.
У отца произошло это легко: просто одна вера подменилась другой, как сорочку переодел.
– Такие дела, Олька! Теперь всё, Олька, можно! Открыли шлюз! – помнит Марья горячий голос отца. Он снова весел. – Колька велел срочно прочитать «Оттепель» Эренбурга и «Один день Ивана Денисовича». И ещё – Конквиста. И ещё – воспоминания Дьякова. Ты что хочешь сначала? Выбирай. Молодец Хрущёв, ей-богу! Возвращает наши с тобой идеалы, именно в них мы верим. Правда?
Отец вступил в общество помощи пострадавшим – часть своих гонораров жертвовал им, бился за то, чтобы вернуть им и их семьям квартиры и работу.
А мама, наоборот, бездействовала, перестала заниматься общественной работой, целый день бродила в халате по квартире или лежала в кровати – читала. Была она на себя не похожа – равнодушная и вялая.
Однажды Колечка явился рано утром – они с Иваном собирались в школу.
– У него никогда не болела печень, – сказал вместо «здравствуйте». – Представляешь, умер от болезни печени?!
Мама долго читала бумагу, и бумага дрожала в её руке.
– Реабилитирован, – тихо произнесла мама тогда ещё не очень расхожее слово. – Не виновен. Я так и думала. Я тебе верила.
Глаза у Колечки – мертвеца.
– А что мне до этого – «не виновен», «реабилитирован»? Я и без них знал, что не виновен. – Слова невнятны, из закоченевших губ. – Кто вернёт мне его?
Колечка тут же отключился. Смотрел мимо них, не видя, что-то происходило в нём, в глубине.
Мама налила ему кофе, сделала бутерброд, подвела к столу, усадила, стала гладить Колечку по голове, как гладила их, когда они болели или расстраивались.
– «Не виновен», – повторила эхом за Колечкой. – Да, ты всегда это знал. «Не виновен». – По маминым щекам ползли слёзы. – Как же так… «не виновен» и – погиб?! Как же так? За что? Ты поплачь, Колечка, легче станет.
– Я с самого начала знал, что он не жив, – сказал Колечка. – Был бы жив, придумал бы, как послать весть. Тогда же, в тридцать четвертом… – Колечка залпом выпил кофе. Мама налила ещё.
– Ты поешь, – подсунула бутерброд.
– Не виновен. – Вдруг Колечка улыбнулся по-детски: – Ну, сделаю фильм! Я им сделаю такой фильм! Запомнят. Они меня запомнят. Всё равно Кирюха вернётся.
Колечка стал приходить редко. Похудел, не брился, под глазами собрал густую черноту, не пил ни грамма. Ел молча. Пристально вглядывался в неё и Ваню, точно и в них искал что-то важное для себя, точно с этой целью и пришёл. Они готовы были выполнить любую его просьбу, но, похоже, смотреть он на них смотрел, а не видел.
Иногда садился к пианино, старенькому, маленькому, стоящему в маминой комнате, играл Шопена.
Светлый-светлый луг с молодой травой. Синее-синее море под солнцем, и они с дядей Зурабом в лодке. Кирилл идёт к ним по траве, по морю – с Колечкиным лицом.
Колечка исчез, не предупредив, не попрощавшись. Перестал приходить. На телефонные звонки не отвечал. Даже в день маминого рождения не проявился ни телеграммой, ни звонком. Впервые в жизни. Полгода ни слуху ни духу.
Солнце сквозь густые ветви сочных деревьев едва пробивается к могиле, а цветки земляники слепят, будто зеркальца, отражая солнце. И так же слепит трава.
В её прошлое слепит солнце. Отец весел. Мама подавлена.
Обычный поздний обед. Отец обсасывает баранью косточку.
– Ты разучилась разговаривать? Сколько можно сидеть на бюллетене? Народ ждёт тебя. Бросить дела! Меня просили передать тебе приветы и просьбы… – Он любит тушёную баранину с косточками, и уже гора костей перед ним, а он берёт ещё кусок и ещё. Баранина для него – пир. На этом пиру он не признаёт вилок и ножей, с пальцев, взявших кусок, начинается удовольствие трапезы. – Вру. Совсем заврался. Может, посоветуешь, что отвечать? – спрашивает отец. Слова неразборчивы, он с наслаждением жуёт баранину. – Все пережили много, все перестрадали, не ты одна. Эгоизм какой-то. Нужно верить партии. Ну, допустила ошибки. Бывает. Повинилась же! Исправляет же! Нужно верить. Будешь ты, наконец, жить нормально? Заговори наконец!
И мама заговорила:
– Как же так, Мотя, то одно, то совсем другое. Выходит, Мотя, мы с тобой не умели думать? Были слепые? Как же так, Мотя? Я всегда старалась по совести поступать.
Отца не собьёшь, отец снова на коне, для него всё ясно.
– Не мучайся. Олька, при чём тут «не умели думать», при чём тут – «слепые»? Что мы с тобой знали? Разве мы виноваты? От нас же скрывали всё! Теперь мы должны исправить: помочь, кому сможем. Тому же Николаю. Цыбиков вернулся, давай пригласим к нам, напоим-накормим, послушаем, что расскажет. Человеку надо выговориться, облегчить душу.
– Разве это помощь, Мотя? – Мама горько усмехнулась. – Погибшие годы, профессию не вернёшь. Здоровье не поправишь. И то, что Коле не давали работать… Нет, Мотя, не понимаю, как же так…
– Так, так! Ты не вини себя, ты всегда всем была матерью: артистам, костюмерше, соседке. Зурабу сколько всего сделала! И к врачу в Москву возила, и продукты тащила. Слёзы всех собирала в свой подол, уж твоя-то совесть должна быть спокойна, ты для людей делала, что могла. И я… я, чем мог, помогал. А об этих людях мы не знали!
– Знали! Уж Кирилла-то ты хорошо знал!
– О Кирилле… жалел. Сначала думал, страшная ошибка. Потом, когда в райкоме объяснили, считал – виноват. Кто ж знал, что злоупотребление властью?! В чём же наша с тобой вина? Ты, маленькая, не мучайся, не переживай, не знала, и всё! – Отец уже спешит на съёмку, радостно напевает, переодеваясь и бреясь.
Недолгая растерянность сменилась бурной деятельностью. Целые дни он теперь пропадает на студии. Маму звать с собой перестал. Помолодел, словно новая вера вернула его в молодость. И, как прежде, так искренне произносит свои тосты, с почти незаметной подстановкой вместо «Сталин» – «Хрущёв», так искренне верит в чистоту идеалов советской власти и нового правительства. И так старается соответствовать тому, что говорит!
И Марья поддаётся убеждённой его искренности, снова верит ему, не хочет видеть маминого состояния и ни в чём разбираться не хочет. Гораздо удобнее бездумно принять то, что тебе предлагают, чем анализировать и мучиться. Гораздо проще поплакать над фильмами «Летят журавли» и «Девять дней одного года», чем попытаться ответить на вопросы, на которые ответить невозможно. Кто виноват в массовых репрессиях, где были все эти сегодняшние правители, боролись против репрессий или осуществляли их? Почему сейчас точно так же, как при Сталине, в воздухе витает ложь? Почему гибнет главный герой фильма, хотя вполне может не жертвовать собой и подождать, пока не усовершенствуют установку? Героизм – это бессмысленно жертвовать собой, это суть нашего общества?!
Не нужно задавать себе никаких вопросов и копаться в не дающихся ответах, нужно довериться новым вождям. И жить так, как отец.
Её, Марьина, вера и в отца, и в то, что он говорит, рухнула окончательно в миг, когда он закричал на маму, требуя развода. С собой к восемнадцатилетней девочке, Марьиной ровеснице, отец унёс вместе с Марьиной верой и красивые слова о высоких идеалах, о справедливости, и бездумье, обернувшееся жестокостью, и осколки их рухнувшей семьи.
Сейчас вместо веры – пустота, а вместо семьи – один Иван. Но при чём тут – «народ» и то, «что происходит», если они, брат и сестра, не сумели сохранить ни семью, ни даже самых элементарных традиций её? Они не только не помогали друг другу, но даже не виделись почти два года со дня разъезда, с момента, когда она осталась одна в чужой квартире с тётей Полей и призраками по углам! Какую роль этот «народ» с его традициями играл и играет в их с Иваном жизни? Жизнь-то этого народа идёт стороной – «помиму», как говаривали они, играя в домино. И что происходит в их стране такое, чего не знает она?!
7
От Ивана, как и прежде, как и всегда, исходит тепло. От сразу согревшегося бока к кончикам пальцев, к сердцу, к голове хлынуло это тепло, без которого она не могла жить все два года. Она размякла, стало легче дышать, перед глазами перестали мелькать чёрные пятна.
Интересно, а Иван видит цветы земляники? А старые сытые липы? Слышит птиц? – неожиданно подумала Марья.
Ей кажется или в самом деле чуть слышно звучит музыка? Хоронят кого-то в дальней стороне кладбища? А может, музыка идёт от стволов и земли – когда-то звучавшая здесь и теперь ожившая?!
Марья пытается уловить её, но голос Ивана заглушает и пение птиц, и музыку.
– Традиции – основа жизни, – повторяет Иван. – Соблюдать их – долг каждого человека, иначе погибнет наша нация. Понимаешь, нация – это наша история, наши предки, весь наш народ, наша с тобой кровь. Человек один – без своего народа – нищ и гол, одна индивидуальная жизнь не имеет цены и смысла. Вот что пытался объяснить нам отец – моя жизнь не столько для меня, сколько для общества. Я хочу жить для людей. Хочу стать «летописцем» народа, нашей нации хотя бы в одной области – в спорте. И каждая семья – это составная общества. Мы с тобой должны восстановить традиции, которые создала в нашем доме мама, должны передать их нашим детям. А это значит – в день её рождения давай будем предельно откровенны, как раньше, расскажем маме про годы без неё. Хочешь, начну я? Легко поступил на журфак. Сработали папины «маховики» – поклоннички. И сильно помог себе я сам, – не без гордости похвастался Иван. – Я же футболист! Как бы ни сдал экзамены, всё равно прошёл бы – нужно же защищать честь университета. Но знаешь ли ты, что футбол – не просто игра, как я думал в детстве, это – рождения и смерти, пороки, трагедии и страсти общества: и жажда власти, и жажда славы, и предательство, и убийство!
Марья поймала себя на том, что больше реагирует на манеру Ивана рассуждать, патетическую, похожую на отцовскую, чем слушает то, о чём он говорит.
– Какой там Шекспир?! Я расскажу тебе историю, перевернувшую мою жизнь.
Иван ещё учился в школе, но уже давно был в сборной города. Ожидалась игра с футболистами одной из южных республик. Тренировались с утра до ночи. Капитан команды, Иван возился с каждым в отдельности: отрабатывал бег, удар, дыхание. Она помнит, брат похудел, почернел. Осень выдалась с летним солнцем и небом, с летними запахами прели и цветов. Наконец матч. Сначала всё шло обычно. Ребята как на подбор. Каждый словно за свою единственную жизнь боролся. Легко забили три гола! Но за десять минут до конца матча ситуация изменилась: ни с того ни с сего судья назначает штрафной, потом объявляет захват. Иван ничего не понимает – застыл посреди поля, беспомощный. И ребята растерялись. А южане пошли в наступление и на последних минутах забили четыре гола. Из сухой победы получилось поражение. Сбежав от товарищей, Иван уселся в последнем ряду трибуны. Как ни напрягался, как ни пытался понять, что произошло, не мог. Солнце уже ушло, уборщицы подбирали бумажки от мороженого, конфет, вафель. «Спать устраиваешься? Надумал поселиться здесь навеки?» Чужой голос. Вскинулся Иван. «Кто вы?» Щёки мясисты, глаза водянисты, волосы редки. «Человек я. Как и ты. Только шибко умный. Понимаю, что к чему. У тебя кубышка большая?» – «Чего?» – «Того! Кубышка, спрашиваю, большая? То-то. А у судьи большая да тугая. Он знает толк в жизни, а ты не знаешь. Наблюдаю за тобой давно. Мастер ты. Ас. Таким футболистом и таким капитаном, как ты, надо родиться. Потому и пришёл. Не сомневайся, ты не уронил себя в этой игре. Кто разбирается, как я, – всё понял».
– В общем, Маша, объяснил он мне кое-что. Бывалый мужик. Тёртый. Слушал я его, разинув рот. Не выдержал, выложил маме. А она мне: «Пиши!» Я и написал, как за деньги продают честь и совесть. Маме понравилось, только назвала она мой опус фотографией, схемой, а нужны, сказала, живые люди, характеры, живые ситуации до матча, чтобы ясна была психология каждого, детали живые, чтобы и мяч на ощупь, и родинка на шее героя, и насморк. В общем, мама помогла – нацарапал я повестушку. Впрочем, нам обоим с тобой легче написать, чем вслух рассказать о чём-то, так ведь? В первые дни университета захотел особого внимания и сунулся со своей писаниной к руководителю семинара: «Вот какой я особенный, ко мне нельзя с обычными мерками».
У Ивана радостный блеск в глазах, такой же, как у отца, когда он произносит тосты, та же исступлённая вера, что у отца, только никак она не поймёт, во что сегодня верит Иван?
– Руководителю, к моему удивлению, не только понравился опус, он велел развернуть его в роман и сделать очерк для журнала. Ещё дальше мамы пошёл: обострить конфликт, героя сделать талантливым, показать, как подпадает под власть денег. Разрешил свободное посещение. Ну что ты так смотришь на меня? Если скажу, доработка далась легко, совру. Изрядно помучился. Самые простые сцены оказались самыми сложными. Но за три месяца управился. Мой руководитель прав, прежде всего писатель должен быть гражданином, – перескочил Иван, – и волновать писателя прежде всего должны социальные темы. Ты наверняка понимаешь, какое громадное значение для государства имеет спорт?! Мировой престиж. Острых сюжетов о спорте хоть отбавляй. Например, слышала ты что-нибудь о гребной регате? Наши лодки стартовали, но через несколько минут каждая тонула.
Какой контраст с её жизнью! Крашеные соученицы из медучилища изо дня в день мучают уши пустой болтовнёй. Перед глазами, как в немом кино, возникли было, задвигались врачи, медсёстры «скорой», замелькали лица больных – старухи, чуть не утонувшей в собственных нечистотах, маленького мальчика, едва не погибшего от аллергии, тридцатилетнего мужчины с инфарктом, но значительность, патетика тона Ивана, яркий солнечный день соревнований по гребле тут же разогнали их всех, людей её быта, они уползли на задворки сознания и затаились никому не нужные.
Неожиданно Марье стало неодиноко, родственно рядом с Иваном, она приняла на веру интонацию и каждое его слово – конечно же, он защищает честь, порядочность, доброту. И очень важно всё то, о чём он рассказывает, о чём пишет. Сама она, Марья, не принимая отцовской и Ивановой патетики, подсознательно готовится именно к тому, о чём говорит Иван, – к служению обществу, к борьбе со злом, ложью, корыстью, и в своей работе она очень старается помочь, чем может, людям. Но почему же дела Ивана получаются важнее и ярче того, что делает она? Как загипнотизированная, слушает она Ивана:
– Судья говорит: «Будем играть. Мяч круглый, поле ровное, а там посмотрим, кто выиграет». Финальный матч. К концу встречи ноль – ноль. Вратарь «игреков», как и капитан команды, как и судья, не взял предложенной ему взятки и творит чудеса: ни мяча не пропускает. Во время одного захвата прыгает за мячом, берёт и не встаёт. Сначала решили, ударился о штангу. Врачи набежали. А он – мёртвый. Вынесли с поля. Обнаружили пулевое ранение. Кто мог выстрелить? Стреляли с близкого расстояния.
Внезапно всё переменилось. Голос оторвался от Ивана, жужжит. Иван совсем позабыл о маме, он упивается собой! А она как за чужой пиршественный стол попала; где никого не знает и где никто её не знает. Хотела перебить Ивана, напомнить ему о мамином существовании в их жизни, но Иван даже не заметил её движения, продолжал громко говорить:
– Видишь, сестричка, я набит сюжетами, как сеть – рыбой. Выбирай любой. И герои – фактурные. И события развиваются, как в детективах. Не думай, что преступник всегда подлец. Порой втянут тебя в авантюру, не успеешь ни в чём разобраться. Как было с первым моим героем… Руководитель посоветовал познакомиться с прототипом – знаменитым спортсменом. Вхожу к нему в доверие, езжу с ним по дачам и бассейнам, пью, прогуливаю с ним его собачку, и через какое-то время он сам раскрывается передо мной, даже не подозревая, с какой целью я свалился на его голову. Ему – представляешь себе?! – платят за проигрыши! Маша, я разоблачаю преступника! Настоящий спортивный детектив. Ты что молчишь?
Глава вторая
1
Ни птиц, ни музыки. Ваня «вошёл в доверие» к человеку и – предал его.
Столько месяцев ждала их встречи. Думала, встретятся, и сразу разрешатся замучившие её вопросы, и снова они с Иваном будут вместе, уже навсегда, а сейчас слушает его фанфарный голос победителя и понимает: в Ваниной жизни её, Марьи, нету, и мамы нету, и, что бы сейчас она ни сказала, не попадёт она в Ванину жизнь.
– Ты не рада мне? Или тебе не нравятся мои успехи? Я понимаю, ты не представляешь себе современного писательского мира. Так быстро роман написан и тут же напечатан! А я уже сижу над новым… – Иван хвастался, но при этом выглядел таким счастливым, что помимо воли и желания Марья принимала его хвастовство.
Всё, что у неё есть, – медучилище с неблизкими ей девицами, «скорая», где она дежурит ночами, чтобы не умереть с голоду, и вот он – единственный брат. Пусть хвастается. А её спасение от прошлого и бессонниц – её дело, её работа, Иван и отец были правы. Она старается – «загружает» себя: фармакологию, основы терапии, хирургии, акушерство изучает не по учебникам, училища, а по учебникам вузовским. И в «скорой» старается: все ночные вызовы – её, от бессонниц лечится усталостью, когда руки не поднять! А всё равно не сравняться с Иваном: вон какой смысл жизни Иван сумел найти для себя!
Сегодня мамин день, и они с Иваном должны вспомнить мамины слова, тихую улыбку её, её гордость за них, когда они читают вслух свои рассказы.
– Помнишь… – начала Марья, Иван не услышал, перебил:
– Я, Маша, болтаю и болтаю, прости, я так соскучился по тебе, мне так хочется отчитаться перед тобой, чтобы ты увидела, как твой брат поднял нашу фамилию. Рокотов! А ведь я, Маша, приготовил тебе сюрприз – заказал два фильма с мамой. Конечно, не я сам, с помощью папы. – Она вздрогнула от короткого слова «папа» и почувствовала на себе пристальный взгляд Ивана. – Папа скучает о тебе. Говорит, ты бросаешь трубку, когда он звонит, не отвечаешь на письма, отослала ему обратно перевод. А ведь он всегда любил тебя больше, чем меня. Он хвастался тобой. Я даже ревновал, когда он уводил тебя в гости, или на приём, или в театр. Отчаянно завидовал. Теперь я понимаю его, когда рядом – красивая женщина, похожая на тебя…
Марью резануло – «теперь я понимаю его». Что из взрослой жизни он «теперь понимает»? И интересно: кто она, женщина, похожая на неё? Только тут она обратила внимание на то, что Иван назвал её красивой женщиной. Она – красивая? Рыжая и конопатая? Да он смеётся над ней! Всю жизнь мучилась из-за того, что некрасивая. В зеркало вглядывалась, оставаясь одна дома, с надеждой искала в себе хоть одну мамину или Ванину черту. У мамы с Ваней глаза – карие, глубокие, большие, у мамы с Ваней нос небольшой, чуть вздёрнутый. А у неё глаза – маленькие, нос – большой, патлы дыбом, ни расчесать, ни пригладить, глупо-яркий румянец.
– Мама мне сказала как-то: «Твоя сестра может понравиться только очень тонкому человеку. Трудно ей будет жить». Все девчонки завидовали твоим волосам. – Иван обнял её, и Марья вдруг расслабилась: ничего не изменилось. Вот же Ваня – рядом. Брат. – Маме очень нравились твои веснушки. «Золотистое лицо», – говорила она.
Когда мама всё это говорила?
А в те вечера, когда отец уводил её в сладкоречивый мир, с внешними дежурными разговорами, с маслеными улыбками мужчин, нахальными их руками, которые Марье приходилось отталкивать, Иван оставался с мамой.
Что они делали тогда? Читали? Говорили? Что рассказывала Ивану мама?
У них было два мира в семье: мир мамы и мир отца. И мир Меркурия Слепоты, примыкающий к миру отца. И мир Колечки, примыкающий к миру маминому. В каком взаимодействии эти миры?
Тогда слепа была. Сейчас солнце слепит, цветы земляники слепят.
Разные миры соприкасались в поворотные моменты истории, жизни – искрили, укреплялись или гибли.
Колечка буквально обрушился на них после полугодового отсутствия. В густой пиратской иссиня-чёрной бороде, тощий.
– Вот он я. С самолёта. Со съёмок. Виктория. Победа. Оля, дети, виктория! Такого фильма не рождал никто никогда. Не будет Кирилл после возвращения врастать в наше время. Не может Кирилл вернуться. Потому что важна правда. В характере дело. Убили его. Забили – за строптивость, за честность. Не стерпели его личности. Мой фильм – правда. Готовьтесь плакать, смеяться, мучиться, жалеть. Подойдёте к правде, как к краю пропасти, вылезете, наконец, из рабов! – Колечка говорил, точно бежал. Без остановок. Вместо человеческих сил подключив мотор. – Я думал, сгорю, не сгорел. – Внезапно он прервал себя: – Хочу мыться, есть и спать. Встретимся на просмотре.
На просмотре зал был переполнен. Кроме знакомых, хорошо известных Марье по домашним застольям, собралось много людей, не имеющих отношения к Колечке и его работе, знакомые знакомых и высокие начальники, от которых зависела судьба фильма и его создателя.
На просмотре Колечка был чисто выбрит, неулыбчив, тих, выходной костюм болтался на нём, как на вешалке, но глаза блестели новорождённым счастьем – чистые, синие, говорящие. И Марья, глядя в них, слышала его голос: «Виктория. Победа. Такого со мной ещё не было. Готовьтесь плакать, смеяться, мучиться, жалеть, вылезать из рабов».
И эти слова в точности подтвердились. Пронзительно белы, искрятся под холодным солнцем снега. Ветер сшибает с ног людей, животных, несёт вместе со снегом, разрушая времянки. Северная страна, зажатая со всех сторон горами, отгороженная от мира, со своими жестокими законами, с людьми-рабами и с карателями-пастухами, пасущими рабов. Всё, что пережито на Кольском. Но – в легенде и в сказке. Вечная ночь. И северное сияние. Фоном – голос, произносящий лозунги, требующий повиновения, признания в шпионаже, измене. Голос судей – фоном пыткам, мукам, труду, разрушающему здоровье, нищете. И – тихий плач ребёнка, или бесконечная песня, или музыка. По лицу Кирилла течёт кровь, тает жизнь. Ребёнок, кудрявый, похожий на маленького Ваню, сидит у ног Кирилла на снегу – посреди бесконечного мёртвого пространства, из снега лепит людей, потому что никого, кроме него, не осталось.
Это была жестокая сказка, первая на Марьиной памяти с дурным концом, и размывались, туманились границы яви и вымысла. Марья плакала, и что-то в ней рушилось, корёжилось: ускользала вера в счастливый конец и сказок и жизни, пробирали до костей страх и щемящее чувство жалости.
После фильма – глухое молчание, будто в зале – ни одного человека. Не сразу вспыхнул свет. В нём, ярком, надёжном, прозрачны лица, красны глаза. Словно на Голгофу вместе с Кириллом всходили и все те, кто находился в зале.
А потом мама с папой устроили Колечке пир. Под вкусную закусь, икру и белорыбицу, под чавканье и хлюпанье полились похвалы. Колечка не ел, был трезв и собран, сидел строгий. И вдруг встал, обрывая елей и патоку.
– Я пытался привести вас к правде, а вы опять врёте – нашли для меня лишь ходульные слова. – Голос глух, шально бьётся на виске жилка, вилки и рюмки замерли в воздухе. – Что, других слов не знаете? Что, других чувств, кроме равнодушия, не испытываете? Зачем искусство? Обнажить боль. Вызвать боль в других. – Колечка улыбается. – Может, и в самом деле забрезжило, может, и впрямь дадут пожить в правде и в достоинстве? Может, и впрямь Машке с Ванькой… достанется жить людьми?
Гости начали есть. И папа. И дядя Меркурий. Чуть слышно постукивали вилки, ножи о тарелки. Мама испуганно смотрела на Колечку.
– Теперь я не боюсь, ничего и никого не боюсь. Нет больше страха. – Колечка был светел, на измождённом лице – ярки пятна щёк. – Не сомневайтесь, картина века! Так вот и зарубите себе на носу, живём мы ради людей, потому что жизнь для себя не имеет смысла. – Он вдруг увидел: все едят. По одному перебрал удивлённым взглядом каждое лицо, особенно долго смотрел на папу и дядю Меркурия. И залпом выпил рюмку водки.
