Текст книги "Не могу без тебя"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Тут и рухнул герой без сознания: с книгой жалоб в руках, с недовысказанным протестом против хамства.

В больнице лежит тихий, такой, каким был всегда, до внезапного прозрения, широко открытыми глазами смотрит в потолок и думает: как же это получилось, что он, человек спокойный и выдержанный, вдруг ни с того ни с сего сорвался?! Где-то далеко, за шумами в голове, глухотой в ушах, дёргающей болью в груди, вершится плач жены и сына. А в нём, точно он в кино попал, прокручивается его жизнь: события, промелькнувшие сном, не зафиксированные сознанием. Теперь только они озвучились, вернулись припорошенные пылью и копотью реальности: с уставшей до синевы женой, героически собой закрывавшей его от соседей и продавщиц, с розовощёким начальником, изрешечённым пулями, сквозь дыры от которых благополучно вылетели совесть, душа и все остальные качества человеческой сущности, с глупостью и пошлостью сотрудников. Почему раньше ничего не видел, не слышал? Как же получилось, что он, вроде вовсе не дурак, по собственной глупости и вине стал слепым орудием бездарностей, а на жениной шее повис гирей – равнодушным барчонком?

– Что ты жуёшь слова? Это тебе не жвачка. Скажи мало, но слово к слову. Внутренний твой голос звучит за кадром. Это же не врачу, не медсестре ты говоришь! Ты, может, и помрёшь ещё, а вопросы – живые, они над болезнью. Пусть не имеют ответов, как в жизни, но ты их ставишь. Что ты понял, давай разберёмся? Хана тебе: не выжать тебе из твоего начальника твои открытия, намертво сцеплены талант с бездарностью, так?!

Колечка тоже в серой палате. Поджигает Кливретову закат – розовый, и сияние вокруг солнца расплёскивает, под звон суден и шорох слабых голосов тяжёлых больных раскидывает перед Кливретовым луг с золотисто-зелёной травой и солнечными цветами, с болтливыми птенцами, пытающимися взлететь и беспомощно падающими в душистую траву, он выплескивает перед Кливретовым рябую от солнца реку, бескрайнюю и спокойную.

– Смотри, Нил, зачем всё это, в какой связи с тобой, с твоей женой, с твоим начальником, с твоими открытиями? Ну же, скажи, что значит твоя жизнь в этом свете, и в траве, и в воде, и в небе? А с сыном своим ты хоть раз говорил? О чём думает он, что видит, кроме велосипеда и школьных уроков? А жене морщины разглаживал?

Кливретову открывается вина собственная – перед женой и сыном, и беспомощность перед непостижимостью мира, и порочная, навеки, зависимость от начальника.

Может, и был счастлив Колечка – раз в жизни: когда создавал «Жестокую сказку». У Марьи он счастлив сейчас – создавая «Историю одного инфаркта». Но в момент прозрения, в миг праздника, на который попал Колечка в Марьином романе, Меркурий Слепота запрещает фильм, приказывает прекратить съёмки.

– Маша!

3

Алёнка вошла неожиданно, незваная. Вторжение Алёнки – возвращение в постылую жизнь: к полкам с пустыми банками из-под круп, к раздражительности с перетянувшими её внутри, как проводами, злыми нервами, к заштопанной юбке и серому небу в окне. Вторжение Алёнки – это ей живой укор, констатация её неудач, формирующих её в хроническую неудачницу. Вторжение Алёнки – вторжение ростовщика: слишком велик Марьин долг перед Алёнкой. Застревает в глотке снедь, которую сейчас Алёнка выкладывает из сумки на стол.

– Зачем ты пришла?! – глухо вырвалось у Марьи.

Алёнка не поняла. Улыбка ещё стояла на её лице, но уже не улыбка, гримаса. На побелевшем фоне – опрокинутые глаза.

Уйди Алёнка, хлопнув дверью, Марья побежала бы за ней, объяснить, извиниться, а Алёнка лишь одно мгновение подержала в себе обиду, плеснула в Марью, как солнечным теплом, кротостью:

– Это временно. У каждого свой чёрный период. Я знаю, ты скоро пойдёшь к Альберту, начнёшь работать, и всё встанет на место. Поверь мне.

А Марья вырвалась на свободу. Та, неудачница, у которой всё – между пальцев, а счёт долгов растёт, та, которая не может больше заштуковывать юбку и заделать дыру в сапоге по причине ветхости юбки и сапога, та Марья выставила оголёнными концами свои нервы, чтобы и Алёнку затрясло, как её.

– Не лезь ты со своим Альбертом! Не нужно твоей жалости. Блаженная. Ненормальная. Уходи! – Марья кричит. – И никогда не приходи ко мне. – Алёнка медленно пошла из комнаты, на прямых ногах, высокая, тоже тощая, с беспомощной спиной. Марья продолжает кричать ей в спину, а потом в пустоту: – Не хочу твоей жалости! Уходи!

Но Алёнка вернулась, протянула, не глядя, рюмку.

– Выпей. Я давно ждала. Ты давно раскалённая, вот обида через край и перелилась. Ты, Маша, – дура. Думаешь, мне с дедом должна что-то?! Дура! Пишешь книги! Разбираешься в психологии! Дура! На каких весах взвешивать любовь? Считаешь мясные куски, записываешь в долговые книги? А я куда запишу ночи, которые ты просидела около меня в больнице? Уколы, которые ты делаешь деду? Дура! Не хочешь зависеть ни от кого?! Ты придумала, что от кого-то зависишь, а зависишь только от себя, совсем свихнулась! – Алёнка говорит тихо, едва слышно, а может, лекарство подействовало, но вместо злых нервов – мамины пелёнки. Под Алёнкиным голосом, как под лампой синего света, подыхают бациллы хамства и разнузданной жестокости, пропадает боль.

– Зачем ты каждый раз об Альберте? Не хочу видеть его, не хочу мучиться, – лепечет.

Алёнка стоит прямо и не слышит её: ещё не заглушили виноватые слова злого крика. И Марья зовёт потерянно:

– Алёнка! Прости! – Не стала дожидаться, когда Алёнка услышит её, стала выбрасывать из себя обросшую бессонными ночами обиду: – Я не виновата, что русская, скажи, почему мы не могли пожениться? Почему он не захотел от меня ребёнка? Каждую ночь мне снится наша с ним дочка. Тонкие руки, тёмные глаза. Имя есть у дочки – Оля. Хочу, чтобы на маму была похожа. Мне не нужен просто мужчина. Мне нужен Альберт. А он не хочет подарить мне дочку. И никогда не женится. Я ненавижу его. Какое он имеет право вмешиваться в мою жизнь снова?! Ты не знаешь, он измучил меня. Ему – радость, удовольствие, а кто даст то, что нужно мне? Из-за него я не вижу ни одного мужчины, все кажутся дураками. И ты гонишь меня к нему? Не могу.

И вдруг Алёнка сказала:

– Ерунда.

Марья удивлённо уставилась на неё.

Алёнка всегда так чутко понимает каждое движение души!

– Ты сама говорила, Альберт не устраивал тебя как мужчина. Зачем же обязательно спать с ним? Существуют же другие отношения! Подумай, разве умный, здравый человек откажется от неожиданного праздника: от полёта в Рио-де-Жанейро, от выигрыша по лотерейному билету, от подарка? Ты так хотела изменить больницы! Человек делает это, ему нужна помощь. Ты тоскуешь по интеллекту. Есть этот интеллект, в полном твоём распоряжении. Ты тоскуешь по творческой работе. Есть творческая работа. Именно за это ты ратуешь в своём романе! Ты вообразила себя великим писателем. А о чём будешь писать, когда иссякнет запас, полученный тобой в клинике и в твоей семье? Ты говорила, душа в душе, при чём тут – «не хочу видеть»? Что тебе от него нужно, если честно? Душа его будет в полном твоём распоряжении, и его время, его внимание к тебе, его талант. Ну что же, что вы не можете пожениться, ну что же, что нет дочки, терпеть нужно, Маша, жить нужно. И так слишком много тебе подарено Альбертом – любовь. – Алёнка вдруг заплакала.

– Ты что? – испугалась Марья. – Прости меня. Я не помню, что со мной было. Прости меня. – Марья обняла вздрагивающую Алёнку, прижала к себе, повторила растерянно: – Ты что? Прости.

Плакала Алёнка горько. Прыгали, не слушаясь, губы. Прошло много времени, прежде чем она заговорила:

– Не ты неудачница. Я! Ты можешь писать. Ты талантливый врач. Что бы ты ни делала, тебе интересно. Если очень захочешь, возьмёшь да родишь от кого-нибудь для себя дочку. А мне как жить? Работа неинтересная. Как попка, твержу из года в год одно и то же. Я же ни на что не способна – серая, скучная пятка. Даже родить не могу. Одно-единственное у меня преимущество перед тобой – мне есть кого ждать.

Раньше, два года назад, Марья в жестокости своей обязательно ляпнула бы «тебе некого ждать», а теперь промолчала.

– Я, Маша, пыталась найти в себе талант. Ну, вяжу хорошо. Да, когда вяжу, голова – пустая. Давно читаю лекции формально. Надоело. А что для души? Для ума? Я перестала верить в то, что преподаю. То, чему учу студентов, – ложь, никому не нужна такая психология. Нельзя учить человека лжи. Я остановилась в своём развитии, понимаешь?

– А ты перейди на психфак в университет! – сказала Марья. – Там, я слышала, эксперимент проводится. Я уверена, сумеешь выбрать там себе тему по душе. Что тебе делать на журналистике?

А потом они долго сидели рядом на тахте и молчали.

4

«Мне есть кого ждать», – уверенно сказала Алёнка.

Алёнка верит в Ивана, а она, родная сестра, не верит. Кто из них прав? Вернётся Иван к Алёнке или не вернётся? Как живёт Иван сейчас?

Если посмотреть глазами Алёнки…

У них была соседка Лёся. Волосы, очень длинные, закрывали её плечи и почти всю спинку коляски, в которой Лёся полусидела. У Лёси совсем не действовали ноги. Её вывозили на прогулку раз в день. Марья не любила встречаться с Лёсей. Беспомощная перед её болезнью, стремилась поскорее сбежать, тянула Ивана прочь. «Не могу видеть, как она смотрит на нас! Жалко её!» – объясняла бегство. А Иван не уходил. «Ей скучно, – говорил, – она хочет поиграть с нами!» Подводил Марью к Лёсе, предлагал: «Девчонки, давайте в балду?! Или в города». Рассказывал смешные истории, которые случались с белкой Чапой или Сорокой-болтухой. Истории Иван выдумывал. Жаль, не записывала. Их было много, потому что Иван каждый день старался развлечь Лёсю. Как-то спросил у Марьи: «Тебе что, полчаса жалко?» Им было тогда по пятнадцать лет, и Иван считал себя вполне взрослым. «Никогда не жалей полчаса больному человеку, – сказал поучительным тоном, – тебе они не нанесут большого урона, а человеку подарят радость!» Иногда Лёся звонила. Она не решалась приглашать их в гости, но у телефона подержать любила. Задавала вопросы, вроде: «Почему едет машина?», «Откуда берутся молнии?», «Как изображение на экране телевизора может передаваться за тысячи километров?», «По каким законам звёзды располагаются во Вселенной?». Рассказывала им, какие книжки прочитала. Лёся читала гораздо больше их. Иван очень любил с ней разговаривать.

Алёнка знать не знает ни о какой Лёсе, а знает, что Иван очень добрый. И сейчас добрый. Помог же с тётей Полей. И с институтом! Ну, женился не на той женщине, на которой хотела женить его Марья. Ну, пишет романы, которые ей не нравятся. Какое ей дело до этого? Для неё он – брат. Звонит регулярно, спрашивает, как она себя чувствует, чем помочь. Она сама не зовёт его в гости и не ходит к нему, хотя он каждый раз терпеливо приглашает её на праздники и дни рождения чад и домочадцев. Она соврала Алёнке, когда сказала, что Ивана нет в её жизни. Он совсем близко, соединён с ней проводом – стоит только поднять трубку и набрать его номер.

Кирилла Семёнович прав: нужно идти к брату.

Конечно, не сам Кирилла Семёнович читал роман и, конечно, рецензия – отрицательная, как и следовало ожидать, но в отличие от прежних: серьёзная, отмечает и достоинства. «Автор затрагивает важные проблемы нашего общества, – дружелюбно пишет рецензент, – хорошо знает материал, в романе есть яркие характеры и яркие сцены». Говорит рецензент и о недостатках: «Автор слишком субъективен в своих оценках. К роману можно вернуться после того, как автор перепишет его другой краской».

С такой рецензией вполне можно прийти к Ивану. Не стыдно.

Готовилась к звонку несколько дней. Мучили сомнения. Работать не могла.

Чистый лист, ручка в руке, а ни одной картинки перед глазами, ни одного лица. Пуста голова. Пуста душа.

Алёнка права: нужно наконец решить, что дальше. Только не для того, чтобы успокоить душу, а для того, чтобы не сдохнуть с голоду. Какой бы бескорыстной и доброй Алёнка ни была, существовать за её счёт больше нельзя.

Марья пошла к телефону.

– Алло! – немедленно откликнулся голос. – Слушаю. Говорите.

– Кто это? – растерялась Марья. – Вероника, ты?

– Батюшки! Да неужто Маша?! – Надменность исчезла. – Не слышим тебя, не видим. Ты племянников-то своих знаешь? Приезжай! – Вероника вовсю изображала сестринскую любовь. – Вано говорит, ты любишь пироги. Я испеку тебе, какие закажешь. Хочешь, с визигой? Хочешь, с рыбой? Меня научили недавно.

Марья слушала Вероникину болтовню и глотала слюни. Когда возникла пауза, нерешительно сказала:

– Спасибо за заботу. Обязательно отведаю твои пироги. Скажи, а Вани нет дома?

Раздался ненатуральный игривый смех:

– Что ты, он теперь у нас такой занятой, никогда не бывает дома. Прямо беда. Мы с мамой всю дорогу папочку ждали. Теперь я всю дорогу жду Вано. А у него то вёрстки, то сверки, то критическая ситуация со склочным автором, то непроходимая рукопись, то иностранцы, то ЦК, то разнокалиберные совещания, то приёмы. – Вероника подробно вводила Марью в курс жизни Ивана, Марья слушала. – В его должности прежде всего нужно быть дипломатом. Ты не представляешь себе, какая у него сложная работа! Самое трудное: вежливо отфутболивать авторов. Не представляешь себе, какие эти авторы наглые! Каждый требует, чтобы Вано сам, лично, прочитал именно его. У Вано и личной жизни тогда не будет совсем, если он каждого будет читать сам. Каждый недоволен рецензиями. Представляешь себе, жалуются на Вано, будто он какой-то там мальчишка! Бессовестные! Такие наглые! А что он сделает, если план не резиновый и бумаги мало, если Вано сам и не решает ничего?! Сверху спускают: мой папочка, и из Союза, и из ЦК. Да, да! А союзов-то три – Российский, Московское отделение и Большой, попробуй не уважь один из них. Спускают сверху, а что Вано сделает? А когда ему остаются кое-какие возможности, как ты думаешь, кого он печатает? Прежде всего скандальных, так ведь? Чтобы не писали на него бумаги, не устраивали ему лишних хлопот. Потом маститых. А самотёк – уж извините! Так ведь? Так что Вано, в общем-то, бесправен. Я дам тебе его рабочий телефон. Поймать его, конечно, трудно. Но ты так и скажи: звонит, мол, родная сестра. Пусть попробуют не соединить. Я живу по такому принципу: родственники – это святое, для родственников – зелёная улица! Так ведь? Представляешь, у него была секретарша, влюбилась в него. Ни на один женский голос не подзывала. Даже на мой. «Занят» да «занят»! Ну, я показала ей, что значит «занят», когда жена звонит!

– Что же ты с ней сделала? – прорвалась сквозь поток Марья.

Вероника, довольная, засмеялась.

– Сначала я устроила ей выговор в личное дело! – воскликнула звонко. – Потом уволила.

– Как «уволила»? Ты-то при чём? – удивилась Марья.

И снова Вероника радостно засмеялась:

– Как «при чём»? Я руковожу. Вано такой беспомощный без меня. Я забираю себе лучшие журналы, которые выписываются на отдел. Так, без сна и отдыха, работать и не пользоваться?! Я пишу Вано планы собраний и программы вечеров. Я говорю Вано, каких сотрудников представить к премии и к награде, каких авторов печатать.

– Ты при чём? – снова вырвалось у Марьи, но Марья тут же прикусила язык. Слава богу, Вероника не расслышала, начала хвастать, какой автор и что дарил ей и Вано.

Телефон Ивана Вероника дать забыла, и Марья уже на последнем «прощай» напомнила.

– Да, да, извини, я стала такая забывчивая! Пиши! – Вероника диктовала телефон важно, словно награды раздавала. – Не волнуйся, Вано позвонит тебе. Не забывай нас! Я люблю тебя. Вано так любит тебя! Слушай, у меня для тебя лежит мохеровая кофточка! Автор подарил, а мне узка. Приезжай, прошу, сестричка!

Марья положила трубку и сидела у телефона как пришибленная. Жалко Ваню. И жалко – Веронику. В самом деле, похоже, искренне любит Ваню. Но жалость к брату быстро прошла. Значит, Иван, как и Кирилл Семёнович, «отфутболивает», по точному выражению Вероники, авторов, наверняка тех, кто не приносит коньяков и бус, кто не обучен дипломатии и не умеет жить.

Нет, не будет она звонить Ване. Она уверена, он запустит её по «зелёной улице», как когда-то Севастьян Сергеевич – его. И читать не станет. Читать – это надо потрудиться, напрячься, войти в чужой мир, в чужую боль, а Иван, судя по всему, так же загружен, как и Кирилл Семёнович. Но идти по «зелёной улице» неприлично, это значит стать блатной, значит, кому-то перебежать дорогу – может быть, тому, кто десятилетия ждёт своей очереди.

Но ведь она тоже много лет ждёт! Марья набрала номер.

– У телефона, – сказал скучный голос.

– Попросите, пожалуйста, Рокотова, – любезным тоном, проклиная себя за этот тон, проговорила Марья.

– Кто спрашивает? – скучно поинтересовались.

– Сестра, – сказала Марья.

– Простите, пожалуйста, – голос сразу стал елейным, – у Ивана Матвеевича сейчас совещание. Как только закончится, я соединю вас. Будьте добры, продиктуйте, пожалуйста, ваш номер.

5

Ей казалось, на её плечи наложили тяжёлые плиты, из-под которых ей никогда больше не выбраться. Неподвижно сидит в коридоре у телефона. Вполне могла бы ждать звонка у себя, могла бы почитать, поработать, вскипятить чай, полежать. Но никакая сила не может вытащить её из-под плит и водрузить в комнату. Слов никаких нет, и мыслей нет никаких.

Резко звонит телефон. Телефон звонит, а рука ползёт к нему медленно, неподъёмная, чужая.

Это не Иван.

– Машенька, извини, я, наверное, не вовремя. Алёнка сказала, ты живёшь на стипендию. Она сказала, тебе трудно идти ко мне. Ни словом, ни жестом не напомню. Мне нужен хороший врач. Тебе нужен хороший коллектив. Я не буду возникать, вот увидишь.

– Я не врач пока, бывшая медсестра, Алюш, – с каким-то необыкновенным облегчением сказала Марья и наконец ощутила присутствие в своей жизни чего-то достоверного, без чего жизни нет, плечи перестали болеть.

– Оформлю тебя на полторы ставки сестры, а работать будешь врачом. Я же знаю, ты – врач! Скоро закончишь институт. А меня не интересуют формальности.

– Спасибо, Алюш. Ты долго ждал. Подожди ещё немного, позвоню через несколько дней. Спасибо! – Голос сорвался, Марья положила трубку.

Когда она клала трубку, она была уверена, что никогда не пойдёт к Альберту в больницу, потому что вот сейчас, через несколько минут, самое большее через полчаса, позвонит Иван и, не читая, запустит её по «зелёной улице».

Зазвонил телефон.

– Машенька, родная, что случилось? Я должен бежать, но мне сказали – ты, вот я и звоню.

Заговорила Марья с трудом:

– Мне нужна твоя помощь. Я написала роман. Прошу тебя…

– О чём речь?! Этого следовало ожидать, что ты рано или поздно что-нибудь да напишешь. Сделаем мы с тобой вот что: не хочу, чтобы ты зря каталась по Москве, подошлю курьера, он отдаст мне рукопись из рук в руки.

– И ты запустишь меня по «зелёной улице»? – спросила Марья.

– К сожалению, не выйдет. Резко изменилась ситуация. Мы потеряли такое право. Рукопись должна пройти все инстанции. Но обещаю, прочитаю быстро и отдам рецензировать своему человеку, – тепло и сочувственно сказал Иван. – К сожалению, прошли те времена. Нужно, чтобы в порядке были бумаги. Главное, бумаги. Ты же не волнуйся. Тщательно соблюдая все правила и законы, сделаю как нужно. Прости, бегу. Высылаю курьера. Позвоню, как только прочитаю. Пара ночей, и всё. Не задержу. Я очень соскучился о тебе! Запустим книгу, закатимся с тобой вдвоём в Домжур, в ЦДЛ или куда-нибудь за город! Имеем же мы с тобой право наговориться вдоволь!

– А что скажет Вероника? Она не объявит тебе выговор с занесением в личное дело? Или вдруг снимет тебя с работы?

Иван сначала опешил – Марья представила себе его лицо, удивлённое донельзя, но справился со своим удивлением, сказал ненатуральным голосом:

– А мы придумаем совещание! Привет, сестричка!

Как же, совещание! – усмехнулась Марья. Вероника возьмёт и позвонит папочке: «Проверь, папочка, какое такое незапланированное да не санкционированное мной совещание?»

Глава третья

1

Иван позвонил через три дня, как обещал. Но ни игривости, ни радости не прозвучало, голос был сух.

– Ты могла бы приехать в редакцию поговорить? – спросил, как спрашивают постороннего человека. – Лучше, конечно, нейтральная территория, но я привязан к телефону, не могу отлучиться.

Марья приехала в редакцию. Не ждала ни секунды. Иван, услышав её голос, выскочил, увёл в кабинет, бросив секретарше: «Ко мне никого не впускать», усадил в кресло, налил чаю, положил перед ней печенье. Выполнив хозяйские функции, стал ходить по просторному светлому кабинету.

Она смело отхлебнула глоток, пытаясь естественными действиями уничтожить возникшую неловкость. Иван остановился перед ней, и Марья обомлела: брат смотрел на неё точно так же, как Кирилл Семёнович, абсолютно зеркальными глазами.

– Ты сама понимаешь, что написала? – спросил.

Она кивнула:

– Правду.

– Какую такую правду? – заговорил, не видя её, холодно и жёстко. – У тебя одна чёрная краска. Ишь, какие несчастные жертвы! Может, хотела написать правду, а получилась клевета! Я и тогда, когда ты мне рассказывала, не поверил, что всё так и было. Но тогда сделал скидку на твоё состояние, на пережитое тобой. Такого сгустка трагедий и несправедливостей не может быть в нашей больнице! Даже если случайно есть такое в одной больнице, такого быть не должно!

– Ванятка! – перебила его Марья. – Что с тобой? Хочешь, пойдём со мной, я познакомлю тебя с Владыкой, с Раисой Аполлоновной. Галину ты видел сам!

– А при чём тут гора Синай? Зачем тебе эта гора?

Марья растерялась: плохо написала, даже Ваня не понял!

– Моисей срывался, сдирал кожу, всё равно лез на гору. Ноги совсем разбил. Кровь проливал на камни.

– Зачем? – жёстко спросил Иван.

– Услышать Бога! – пролепетала Марья. Сердце бухало в голове. Сквозь его грохот неуверенно сказала: – И Богову волю, Боговы слова передать народу, и вывести народ из пустыни, и спасти народ.

– Какого Бога услышать? Какая Богова воля? Какой народ? – Голос Ивана режет уши. – Что с тобой, Маша? Ты совсем свихнулась в своих четырёх стенах. Твоё воображение погубит тебя. Ты больна.

– Это было на самом деле. Моисей спас свой народ: дал ему веру и силы. В Библии написано.

– При чём здесь Библия? Ты не понимаешь, ни одна инстанция не пропустит твой роман, – перебил Иван. Не услышал её. Он говорил о своём, тоже, видно, наболевшем. – Знаешь, на каком волоске держимся мы все? Если я запущу твой роман, меня снимут с работы. За клевету на нашу действительность. За религиозную пропаганду. За шизофренический бред. И Севастьяна Сергеевича снимут. Что тогда мы будем делать? Ты совершенно не понимаешь современного положения вещей. Живёшь вне времени. Литература должна учить положительному, хорошему.

– А разве Моисей не положителен, не хорош?

– Должна учить уважению к власти, – не услышал Иван. – Ну, видел я твою Галину. Несчастная, жалкая старуха. Ей нужно помочь, может, в самом деле сходить с ней в зоопарк. Может, попить с ней чаю?! – Иван снова забегал по кабинету. – Что же нам придумать с тобой? Бедная моя, сестричка моя! Я так хочу помочь тебе!

– Моисей о себе не помнил, почти не ел, почти не спал, – ещё пытается она объяснить. – Сорок лет водил людей по пустыне, пока не выросло целое поколение свободных людей, без рабской психологии.

– Я понимаю, – не слышит её Иван, – в нашей больнице не всё благополучно, есть отдельные серьёзные недостатки, но ведь не такая же безнадёга, как у тебя.

– И ты хочешь всё свести к отдельным недостаткам? Вы что, все сговорились, что ли? Вам выгодно закономерность превращать в «отдельные недостатки»? Аля, Немировская, Дронов умерли потому, что их неправильно лечили! А сколько таких аль и немировских! А если, не ровен час, ты попадёшь в подобную больницу и с тобой будет так? – Марья тут же прикусила язык: не дай бог! Но не выдержала: – Впрочем, тебя, как номенклатурного работника, будут лечить в Четвёртом управлении! – Помолчала. Спросила с любопытством: – А что же вы печатаете, Ваня? А как же прошла твоя первая книга? Ведь она острая, почему же не наказали Севастьяна Сергеевича?

Иван остановился перед ней, готовый бежать:

– Я не поднимал голоса против руководителей. Севастьян Сергеевич великолепно понял, что политически я не испорчу ничего. Материалы, которые я использовал в первом романе, были опубликованы, мой очерк напечатали в центральной прессе! Мой герой – частное явление, никаких обобщений, никаких посягательств на устои, – Иван снова побежал. Он не отзывается на «Ванятку». У него теперь другое имя. Не Иван, не Ванюшка, не Ванечка, не Ванятка, он – Вано. – Знаешь, что я придумал! – радостно воскликнул он. – Давай уберём гору Синай, и Моисея, и всю религиозную тему, которая не имеет никакого отношения к больнице. Уберём Владыку. И уберём то, что Галина – председатель месткома. Давай сделаем местные перегибы, на низком уровне, они вполне возможны, легко пройдут. Сократим несколько сцен. Смысл, который важен тебе, останется. Ну, один листик уберём, всего-то двадцать пять страниц, ерунда. Идёт?! Никак нельзя трогать руководство, – повторил он, – в массах должен поддерживаться авторитет, понимаешь? Официальная печать должна помогать народу и руководству приходить к взаимопониманию. – Иван говорит громко, а глаза не видят её.

Марья не потрудилась вдуматься в то, какие компромиссы он предлагает, не пожелала заметить его волнения, его огорчения, взяла со стола рукопись, пошла к двери.

– Маша, Машенька! – преградил ей путь Иван. – Снимут с работы. Это же «волчий билет». Как жить? Ты не знаешь, я тогда не напечатаю ни одной своей вещи. Больше никуда не устроюсь. Конец судьбы. А у меня семья. Согласись же на доработку, хочешь, я сам сокращу всё, что нужно? И не испорчу. – Она боролась с обидой, не желая понимать его, и он рассердился: – Прости меня, но чего ты взялась за мужское дело? Женщины должны рожать детей. А если уж писать, то о любви. Пиши на здоровье об Игоре, об Альберте!

Марья обошла Ивана и вышла из кабинета.

Секретарша вскочила, распахнула перед ней дверь.

– Маша, Машенька, – догнал её Иван.

За спиной резко зазвонил телефон.

– Машенька, подожди!

– Иван Матвеевич, Сам!

Начало дня. Домой идти невозможно. В институт тем более. Еле брела по городу, прижимая к себе папку. Села в метро, куда-то долго ехала, потом переходила на другую ветку, снова ехала. Выбралась из метро.

Лёгкий зимний день, тёплый, светлый, хотя солнце лишь тонким краешком и ненадолго высовывается из-за облаков. Зачем-то подошла к доске объявлений. Нужны сантехники, машинистки. Преподаватель физики предлагает свои услуги. Около доски объявлений – «сплетник».

Сколько в Москве кинотеатров! Сколько разных фильмов выпускается в Москве! Сейчас, сию минуту, нужно увидеть отца.

У кого узнать, в каком фильме он снимался?

К «сплетнику» подбежали девчонки лет по пятнадцать, похоже, удрали с уроков.

– Ты со своим Урбанским заткнись! Урбанский, Урбанский! Только и таскаешь меня на Урбанского! А я хочу Баталова!

– Ну, чего врёшь? Сколько раз мы смотрели «Даму с собачкой»! Три!

– Хоть сто!

– Урбанский ни при чём. Мне нужен только Тихонов.

– Как думаешь, Татьяна Самойлова – чья?

– Спрашиваешь! Баталова, конечно!

– Не ври! Ты нарочно злишь меня!

– Сама слыхала, знаю!

Девчонки болтали громко, ничуть не стесняясь Марьи, не обращая на неё никакого внимания. Она видит их в первый и в последний раз. И – спросила:

– А Рокотов где-нибудь сейчас играет?

Девчонки переглянулись, захихикали.

– Он совсем старик! – удивлённо воскликнула одна. – Вот, – ткнула тонким розовым пальчиком с красным ногтём. Марья прочла: «Страда», «Зарядье».

Позабыв сказать «спасибо», заспешила к метро.

Отец снялся в роли председателя передового колхоза.

Подавшись к экрану, задыхаясь от парфюмерного богатства сидящей перед ней дамы, Марья сгоряча в первый момент не заметила перемен в отце. Вроде тот же, красивый и главный, так же царит на экране. Уткнуться в него, пожаловаться: ребёнка нет, любви нет, Ваня отказался помочь. Обеими руками вцепилась в папку с не нужной никому рукописью. Вот кто утешит, успокоит: отец. «Папа, – позвала про себя. – Папа!»

Но отец усмехнулся незнакомо, жалко.

Чего он так суетится? Не только ей, наверно, всем ясен обман: отец чужд земле, которую именно он обязан сделать плодоносной, призывает колхозников сажать кукурузу вместо ржи и ячменя, а уверенности в голосе нет. Приказывает сдать коров в колхоз, а вместо приказов – жалкие просьбы.

Какой-то допотопный фильм, из хрущёвских времен. Чего это вздумали его повторять? Сейчас фильмы – новые и книги – новые. Царят Юлиан Семенов, Виль Липатов. Отец играет положительного героя, хозяина, почему же у него такие послушные пуговичные глаза, каких никогда у него не было? Никакой это не председатель, все видят: актёр, вырядившийся в чужой костюм и попавший в чужой ему, непонятный мир. Фальшь разлита в каждом движении и слове.

Почему же люди не уходят? Марья оглянулась. В ярком свете, падающем с экрана, лица пожилых женщин, стариков. Да им просто некуда пойти! На цыпочках прошмыгнула к выходу и с удовольствием выбралась под снежное крошево зимы.

Солнце даже не выглядывает теперь, небо серо, и сыплется мёрзлый снег.

Встреча с отцом не состоялась.

Марья бредёт по улице, прижимает к себе папку. Слезятся от резкого ветра глаза, щиплет щёки, крупицы снега избивают лицо. Ни о чём не думает, ни о чём не вспоминает. Папка тянет вниз. Хочется спать. Долго, беспробудно. И чтобы не было снов. И чтобы никто не разбудил. Странно лёгкая она, веса не имеет, потому и кажется папка такой тяжёлой. Ни обиды, ни зависти, ни ревности, ни одиночества. Она пуста. Спать. Больше ничего ей не нужно.

В почтовом ящике белеет конверт. Машинально вынула, машинально начала читать:

«Здравствуй, доченька. Поздравляю тебя с днём рождения! Годы летят, мы не успеваем заметить их. Когда-то я „заказал“ маме беленькую девочку. Я ждал тебя. Я всю жизнь гордился тобой. Ты – моя дочь. Я тоскую о тебе. В твой день рождения желаю тебе любви, хорошей учёбы, а потом хорошей работы. Пусть твои дни будут наполнены радостью и милостью к тебе».

Марья закрыла глаза. Отец. Папа. Пусть в фильме он смешон. Бывает. Чужая роль. Пусть он плохой актёр. Но он её отец. У неё есть… папа.

Стояла около почтового ящика, пока не хлопнула входная дверь. Кинулась вверх по лестнице, подождала, пока лифт загрузил человека, повёз вверх, тогда стала читать дальше:

«Не забывай о себе: пока ты молодая, живи полной жизнью! Сегодня мы с Ваней будем отмечать ваш день рождения. Осчастливь нас, приезжай в ресторан „Арагви“, назови свою фамилию, тебя проведут к нам. В день рождения хочу пожелать тебе милосердия. Вернись ко мне! Посылаю тебе сто рублей! Это подарок, не подачка, считай, от нас с мамой. От мамы. На экране „Повторного“ вышел наш с мамой старый фильм „Тётя, я и собака“. Считай, это мамины деньги. Твоя щепетильность не пострадает. Я очень люблю тебя и верю: ты одумаешься и вернёшься ко мне. Мне недолго осталось жить, девочка моя! Не пожалела бы потом…»