Текст книги "Не могу без тебя"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Наконец яркий свет. Голос гремит. Вот сейчас она поймёт, что делать дальше.

А Колечка не отвечает. Видно, он совсем не ходил несколько месяцев, едва передвигает ноги, ей всё время приходится сдерживать шаг, она останавливается, давая ему отдохнуть. Очень медленно бредут они по Москве.

4

В тот год, когда мама с папой поженились, Колечка бросил институт и наверняка не вернулся бы туда, если бы не Петя, то есть к тому времени уже Меркурий Слепота. Меркурий разыскал его на станции Москва-Сортировочная, где Колечка разгружал вагоны, и предложил ему написать сценарий.

– «Напишем вместе, – сказал мне тогда Петька, – а режиссёром буду я. И актёров подберу я. Будет твой и мой дипломный фильм. Мой руководитель обещает пробить на большой экран». Сначала я не понял ничего, а потом понравилось. Эдакое событие – самим сделать фильм! Полгода мы ругались с Петькой из-за каждой сцены, из-за каждого героя, чуть до драки не доходило. Самое лучшее времечко. Ругаться ругались, да никогда столько всего не напридумывали, сколько в те месяцы. «Ведьму» в свой фильм вставили, с Олькой, конечно, и несчастные наши любви, и удачливого твоего папочку. Только не думай, что всё дело – в любви. Нет, у нас в сценарии не любовная драма, а драма философского масштаба: быть или не быть. Наша героиня по своему призванию великая актриса, а учится по приказу родителей на врача. Знаешь, небось, что такое призвание. Так вот, пошла она во врачи, а какой, она врач?! Не чувствует больного, не видит. Опасна для больного. В общем, погубила она человека. Вот тут и началась драма. Это тебе не любительский спектакль, когда после финала грим смыл и дуй домой, тут жизнь человека! Сама понимаешь, сколько разных конфликтов! Героиня и родители. Героиня и умирающий больной. Героиня и любимый, но не любящий. Героиня и любящий, но не любимый. Героиня и призвание: Ведьма или врач. Главную роль дали маме. Она только родила, кормила вас, казалось бы, какие там роли и фильмы, но твоя бабушка уговорила маму: «Буду сидеть сколько нужно, только играй!» Твоя бабушка была молодая, весёлая. Так лихо ушла с работы! «Ещё успею, наработаюсь и поживу в своё удовольствие, дай помогу дочери! Пусть пока муж кормит меня», – смеялась. Не знала тогда, что удовольствий и будущего у неё нет: война, голод, смерть на пороге.

Колечка говорил холодно, отстранённо. От ходьбы он устал, снова стал задыхаться, и они сели на скамью, горячую от солнца. Только теперь не под липой, а под пушистыми кустиками.

– Мама сыграла так, как сыграть могла только она. Каждое слово не просто слово, а оборачивается вопросом: «Быть или не быть?» Надо сказать, отношения наши с отцом остались прежними. Отец обладает удивительной способностью, впрочем, как любой эгоцентрик: не видеть других людей. Он просто не заметил того, что и я люблю Олю.

Колечкин голос, тихий, рвущийся, совсем не походил на голос сказочника, не позабытый за давностью лет, но он делал незнакомые события знакомыми, точно она в них принимала участие!

Отца начали снимать на третьем курсе, и к концу ВГИКа он был уже знаменитым артистом. Сразу принятый зрителями и режиссёрами (редкий случай), купался в похвалах, подарках, приглашениях и любовных объяснениях. «Снимайся, если хочешь, – разрешил он маме, – если дети пристроены». Тут же он позабыл и о фильме, и о том, что Олю начали снимать, дня не хватало: рано уходил, приходил поздно, съёмки, репетиции, приёмы. А для мамы началась непонятная, необыкновенная жизнь. Утром она кормила их грудью, сцеживала молоко – для обеда и попадала в руки Пети-Меркурия.

Наверное, он и в самом деле был поначалу неплохим режиссёром. «Виталий – твой больной, – объяснял маме. – Ему всего четырнадцать. От твоего диагноза зависит, жить ему или не жить. Болезнь у него коварная, симптомы совпадают с другой, требующей совсем другого лечения. Выпишешь не те лекарства, вызовешь вспышку настоящей болезни, а потушить не сможешь. При этом нарушишь равновесие в организме, резко начнут расти инородные клетки и перевесят здоровые – мальчик погибнет. Тебе нравится Виталий. Он добр, ласков, любознателен, терпелив. Он влюблён в тебя и доверяет тебе. А ты… а у тебя премьера „Ведьмы“, на которую придёт твой любимый. – Любимого Меркурий решил сыграть сам. Говорил Меркурий вкрадчиво, пытаясь всеми силами сдержать свою страсть. – От „Ведьмы“, можно сказать, зависит вся твоя жизнь. Ты много лет любишь, тебе казалось, безнадёжно, и вдруг любимый заинтересовался твоей игрой, захотел прийти на спектакль. Единственный шанс. Перед тобой – больной мальчик, а ты нетерпелива, ты – в „Ведьме“, Виталий мешает тебе, отвлекает от главного события твоей жизни. Только не грубо, Оля, ни в коем случае не грубо! Тебе жалко Виталия, просто ты не врач по своей природе».

Как ни сдерживал себя Меркурий, не мог скрыть страсти – он в самом деле горел и в те месяцы как нельзя более соответствовал своему имени, в самом деле звезда, плещущая искрами!

Давно для мамы отзвучали отцовские восторги в стихах и объяснениях, ласковые взоры задёрнулись, как занавесом, беременностью, тяжёлыми родами, ни на мгновение не исчезающими заботами, а Меркурий, ослепительный в своих доспехах рыцаря и мага, шпарит ей наизусть Шекспира, обращается с ней, как с королевой, в перерывы кормит бутербродами, пирожными и фруктами, вздыхает и закатывает глазки. Интимен свет. Играет музыка: тут тебе и танго, и классика, и романс. Из пелёнок, сосок и вечного желания спать – праздник слова, музыки, поклонения, шарады сложных психологических состояний.

И мама поначалу ослепла. Как школьница, слушалась Меркурия, повторяла за ним движения, вздохи, интонации. Всё получалось, кроме одного: когда он своим дыханием касался её лица, она отшатывалась, не понимая, чего хочет он от неё – ведь по фильму любит она, а он не любит.

– Ты любишь, не я, – подтверждал он, но выворачивал ситуацию наизнанку. – Ты не можешь жить без меня, я снюсь тебе ночами, я с тобой, когда ты идёшь на работу и с работы, ты не сводишь с меня глаз. – Меркурий профессионально вводил маму в роль и при этом был терпелив. – Ты прежде всего актриса, – объяснял он. – Если ты – большая актриса, ты каждый раз должна уметь прожить чужую жизнь. Совершенно не нужно путать воображаемую жизнь с реальной, но как же сыграть любовь, не отпуская себя ни на минуту из реальной жизни в воображаемую?! Забудься, представь, что любишь меня.

Когда мама позабылась, сама не сумела бы сказать. В «Ведьме», в студенческом любительском спектакле, она ещё только пробовала свои силы, как пробует их силач: может поднять гору, а поднимает штангу. Наверное, это зрело какое-то время в глубине, перепутывая явь с вымыслом, вызывая растерянность, но в какую-то минуту, когда Меркурий стал по своему обыкновению проповедовать, как она должна повернуться и как сказать ту или иную фразу, она оборвала его:

– Ты неверно понимаешь эту сцену! Здесь совсем не так. – И сказала по-своему, а не как требовал Меркурий. – И в любви ты врёшь. Не любовь, любовь-ненависть. Ненависть потому, что тот, кто не любит меня, не смеет претендовать на мою любовь.

Она не договорила: любовь – это когда нужно только это лицо, только этот голос.

Любовь к ней пока не пришла. Но всё чаще мама стала пристывать к нему взглядом. Беззащитность спряталась в углах губ. Имя – Пётр. По сценарию она любит Петра.

И, наконец, имя Оля – позабыто. Она – Евгения. Она любит Петра.

Её новое существование, новая жизнь. Тихи слова Меркурия: «Коля, играй!» И Коля играет. Только он может так мягко, так точно передать задуманное автором! Под его игру Евгения, сидя около больного Виталия, вместо Виталия видит Петра. Пётр – в первом ряду. А она – ведьма. Это очень трудно: двойное отторжение, двойное отлучение. Нужно позабыть, что у неё есть они – Иван с Марьей, и губы отца позабыть. Не только от Матвея отлучение, отторжение. И от этого человека, сидящего в первом ряду. Заложил ногу за ногу, смотрит на неё из-под прикрытых ресниц. Ради него она вылезла на сцену. Нет. Прежде всего, она – актриса.

Не у кровати Виталия она уже, на сцене. Сегодня она снова ведьма.

Не надо смотреть в первый ряд.

Она всемогуща, от неё зависит жизнь и смерть. Ей нравится ломать людей. Она бросила вызов Богу. Он бережёт, она уничтожает.

Почему же так больно? На глазах корчится девчонка. За что её погубила? Девчонка ни в чём не виновата перед ней. Но остановить свою злую силу не может. Что это за сила в ней, которая ей не подчиняется? Ещё жертва. Старик, осмелившийся заступиться за девушку. «Ведьма!» – кричат ей. А ей больно от этого «ведьма»! Больно оттого, что по её вине гибнут люди. Она проклинает своё могущество. Она склоняется над мёртвой девушкой: ну же, очнись! Если всемогуща, почему же не может оживить девушку? Легко убить, трудно оживить. Занавес закроется, а она всё будет сидеть над своими жертвами.

Что же с ней произошло? Почему так больно? Как победить собственную жестокость?

А потом наградой за сострадание к чужим жизням к ней придёт Пётр. Он ступит на сцену, как на раскалённое железо. Она не заметит его, она ещё будет оплакивать свои жертвы. И он, Пётр, выведет её из роли, чтобы она стала Евгенией. Возвращение в одну из её жизней.

Пётр по сценарию не должен любить, но она, Евгения, чувствует, он восхищён её игрой. Он провожает её домой по сонной Москве. Ещё не сказано никаких слов. Ещё не коснулась руки рука. Но уже повернуто к ней лицо.

А ночью, когда она переступит порог своего дома, обрушится на неё звонок из больницы: Виталий умирает. Она дала не те назначения, спровоцировала взрыв болезни, она убила человека.

Бег по Москве. Доверчивые глаза мальчика.

– Не так, – пытается встрять Меркурий.

Мама не слышит. Она не Оля. Она – Евгения, потерявшая себя от горя. Она – неуправляемая. Она собирает консилиум: вызывает дежурного врача и бригаду врачей «скорой». Ей на помощь с готовностью приходят статисты: подыгрывают ей, подают реплики. Она промывает мальчика, она делает ему переливание крови. За его жизнь она бьётся, как бьются за жизнь собственных детей только матери.

Не тихое горе, предписанное ей сценарием, и любовь к Петру – её роль. Евгения применяет все возможные средства, чтобы вырвать Виталия из рук смерти, и Меркурий, позабывшись, не думая о том, что сценарий взорван окончательно, как и его жизнь, приказывает оператору подвести камеру к Евгении и снять борьбу за мальчика. Он дрожит так же, как она, надеясь на чудо, веря в великого врача.

А когда опасность смерти позади и Евгения опускается на стул, смятая, бледная, несмотря на грим, оставшийся от Ведьмы, Меркурий приходит в себя. «Что ты наделала?» – спрашивает. Мама смотрит на него измученными глазами. Она не знает, что наделала. Спутались все её жизни в одной. Она искупила вину ведьмы перед людьми и грех неверного выбора профессии.

Меркурий оставит лишь борьбу Евгении за Виталия, которую ему самому никогда не написать бы и не понять, – Виталий всё-таки умрёт. Но игру великой актрисы – Оли Рокотовой он запомнит навсегда.

Врач по сценарию – обыкновенный, на врача Колечка с Меркурием души не потратили, он не был важен им, это мама своим талантом создала образ масштабный, не укладывающийся ни в какие рамки.

Евгения уйдёт из больницы, Евгения порвёт с родителями, заставившими её помимо воли стать врачом и сделавшими её убийцей.

Последняя сцена – за кулисами любительского спектакля: в объятиях Петра. Пётр поломал замысел сценария: он полюбил. И у неё теперь только Пётр – вместо родителей, вместо профессии.

Под голос тихой музыки, с сердцем актрисы, безразмерным, живущим чужие жизни, как свои, сначала Евгения, а на самом деле мама в реальной жизни уйдёт к Петру-Меркурию вместе с ними двумя: своими грудными детьми – Иваном да Марьей. От Матвея – от их отца.

Фильм вырвется из всех общепринятых рамок, штормом пройдёт по экранам страны, сделает Олю и Меркурия знаменитыми и будет запрещён.

5

Когда Марья добралась до дома, солнца не было.

Колечка не захотел идти к ней и не пустил её к себе.

– Мыть у меня полы, Машка, не надо, сам люблю, – сказал строго. – Не надо готовить. Поджарю сам яичницу и картошку. Теперь, Машка, я поживу!

Добравшись до дома, прежде всего уселась пить чай. С плюшками, которые она купила Колечке и которые смялись в её сумке, позабытые.

Мерно вышагивают человеческую жизнь ходики, вынесенные тётей Полей на кухню в день их примирения, чай щедрыми глотками утверждает благополучие и устойчивость её существования. А чтобы не скучать по солнцу, бросившему её, Марья задёрнула сумеречное окно кухни шторой и включила яркое электричество.

Колечка оборвал свой рассказ, не закончив, не подступив к главному – к тайне. Почему мама свой великий дар актрисы бросила к ногам отца, стала его служанкой? Кого же любила мама: Меркурия или отца? Почему не захотела сниматься в фильме Меркурия, в роли, наверняка интересной для неё?! Почему не искала выхода, никак не боролась?

Допустим, отец за руку увёл маму от Меркурия. Нет. Тогда мама не чувствовала бы свою вину перед отцом. Наверняка вернулась сама. Не просто вернулась, молила принять её.

Может, дело – в Меркурии?

Комнаты у Меркурия не было, пришлось снимать.

Двое чужих детей.

Дело в детях. Да, конечно, Меркурий не принял их, Ивана с Марьей, не захотел стать им отцом. Поэтому мама и вернулась к отцу. А отец не захотел простить её. Мама умоляла, унижалась и, наконец, с большим трудом, уговорила. С условием: никогда не будет сниматься.

Зачем отцу понадобилась именно эта жертва?

А может быть, дело в том, что мама – большая актриса, и отец не захотел жить в её тени?!

Чай остыл.

Письменный стол далёк, как Грузия и дядя Зураб со своей солнечной лодкой. То, что говорил Колечка, не согласуется с тем, что она помнит из их жизни. Мама часто говорила о вере. Вера бывает разная. В Бога, в кумира, в свои силы, в идеалы. Во что в тот трудный для мамы период, после Двадцатого съезда, верила мама? Во что верил Меркурий?

Марья вскочила, будто из-под неё вышибли табуретку. Колечке вшили ампулу. Нужно срочно помочь ему, пока он не наделал новых глупостей. А для этого… Она пойдёт к Меркурию!

Сколько сейчас времени? Восемь вечера. Вполне может быть дома. Даже великим выпадают свободные вечера: без приёмов и выступлений. К тому же сегодня воскресенье.

Достала старые записные книжки. Есть. Слепота. А ведь наверняка номер изменился? Прибавились к номерам двойки, вместо букв – цифры. Но попробовать можно.

Ответил простуженный мужской голос:

– У телефона.

А Марью заклинило. Только что была смела, и вдруг – картинкой, яркой, лубочной: мама и Меркурий рядом, и она с Иваном – у их ног, в общей семье.

– Аллё, вас не слышно.

– Слышно, – сказала наконец. – Это Маша Рокотова.

Теперь наступило молчание с другой стороны провода.

– Аллё, дядя Меркурий, – позвала Марья. – Вы слышите меня?

– Слышу.

– Мне нужно поговорить с вами.

– Я заехал домой переодеться, у меня встреча с иностранцами. Пока я принимаю ванну и переодеваюсь, приезжай. Диктуй адрес, через пятнадцать минут спускайся вниз, садись в машину. Проводишь меня на приём.

Марья заметалась. Как одеться? Как причесаться? Волосы растрепались, торчат в разные стороны.

В «Чайке» просторно, как в комнате. Занавески и тягучая музыка прячут от Марьи город с его грохочущей и суетливой жизнью.

Развались на сиденье, отдохни, расслабься – словно призывает её картавая французская песенка, будоражит своей непонятной тягучестью, наполняет истомой.

Шофёр поглядывает на Марью в своё зеркальце.

Чужое всё: неощутимость движения, без шороха, без толчка, точно паришь в воздухе, острый взгляд шофёра, рентгеном прощупывающий Марью, музыка, зовущая к любви и бездумию.

Ни одной мысли, ни одной, даже дежурной, фразы. Всё вылетело из головы. Только тянущаяся из песни в песню мелодия любви.

Он ждал внизу. Ослепительный, как всегда, молодой, будто и не проскочило несколько лет и время остановилось для него, ухоженный, душистый. Сел к ней на заднее сиденье, задвинул прозрачное стекло между ними и шофёром.

– Никто нас не слышит. Ну, здравствуй, – сказал чуть хрипловатым голосом и галантно поцеловал ей руку.

Мама целовала эти губы, вот эту ямочку? Смотрела в эти глаза. С любопытством, впервые, жадно, разглядывала Марья Слепоту. Он мог стать их отцом, и никогда они не узнали бы, кто их настоящий отец. За широкими плечами Слепоты прячется мама – ведьма, Евгения.

– Ты что так смотришь на меня? – поёжился дядя Меркурий.

Это простое человеческое движение в нём было странно, незнакомо, словно взято напрокат у другого человека.

– Я всё знаю, – сказала Марья. – Мама уходила к вам.

Меркурий вздрогнул.

И неожиданностью в лице – живые тени: нежности, боли.

– Да, я любил твою маму, – сказал. – Твоя мама была великой актрисой. Твой отец…

– Не надо, – остановила его Марья. – Ничего не надо говорить про отца. – Марья испугалась. Слишком много правды в один день, тем более правда, которую выдаст Меркурий, – под сомнением. Она хотела назвать Слепоту по отчеству, чтобы не звать «дядя», но начисто забыла отчество. – Я решилась с вами встретиться, – никак не назвала она его. – История вашего и маминого прошлого… знаю далеко не всё, мне очень важно знать, почему вы с мамой расстались. – Марья не сделала паузу, заспешила высказать прежде то, ради чего встретилась с этим человеком. – Колечка вышел из больницы. Ему вшили ампулу, больше он пить не будет, но он нищ, гол, полон желания действовать, и газетный киоск – работа не для него.

– Какой газетный киоск?

– Чтобы не умереть с голоду, он снова, как все эти годы, начнёт продавать газеты, – сказала и добавила зачем-то: – Он беззубый. Он стал совсем старый. Его, наверное, в Кащенко били. – Её новое состояние – спокойствие. Не просто жалость к Колечке, борьба за Колечку. От неё зависит: жить Колечке дальше или не жить. – Умоляю вас, дайте ему настоящую работу, которую вы потом не запретите. Выпустите фильм о брате. Иначе он погибнет. Я чувствую. Вы – добрый, я знаю. Вы же знали Кирилла! Вас любила мама. – Меркурий вздрогнул. – Во имя мамы. Колечка был её другом. И вам он не сделал ничего плохого. Ему, может, и так немного осталось. Протяните ему руку. Вы – такой… – Марья запнулась, подыскивая нужное слово, не нашла, комом слепило сразу много столкнувшихся слов. – Колечка о вас… вы создали гениальный фильм, ну, тот, в котором мама – Евгения. Колечка сказал, неординарный. Вы – талантливый режиссёр! – По холёному, благоухающему лицу Меркурия словно судороги шли.

Она хотела сказать: «Зачем бояться уничтоженного человека?» – да прикусила язык: Колечка не уничтожен, он ждёт своего часа. Его фильм о Кирилле – событие, но, Марья чувствует, это всего лишь «проба пера». На своих и чужих страданиях, на несчастной любви, на безверии настоян Колечка, его дрожжи покрепче других. Если ему предоставить возможность, он ещё развернётся, – чувствует Марья. И понимает: а ведь не понравится Меркурию удача Колечки!

Невооружённым взглядом видно: в человеке, сидящем рядом, идёт борьба. Может быть, впервые с того времени, когда он снимал свой дипломный фильм. Победит тот, который любил маму и снял великий фильм, или этот, в «Чайке», в модном костюме, который сделает всё, чтобы не дать Колечке заявить о себе?

Беззащитность прячется в углах губ.

От того, кто победит, зависит судьба Колечки. И судьба Ивана зависит. Иван попал в тот же ряд, что и Слепота. Скоростной лифт поднимает его наверх, и как только Иван достигнет верхнего этажа, на котором сейчас восседает Слепота, перестанет видеть и слышать тех, кто остался внизу. Не из жестокости и чувства превосходства. Просто потому, что далеко внизу остались, не видно!

– Пойдём со мной на приём! – позвал Меркурий.

Марья поняла: они приехали и разговор окончен.

Она покачала головой:

– Сегодня мамин день рождения. Я очень устала и не сумею соответствовать… ну, улыбаться. Я вам испорчу обедню.

– Жаль, – сказал Слепота, – тебе было бы полезно встряхнуться и снова побывать в обществе. – Он неожиданно обнял её и крепко поцеловал в щёку. – Спасибо тебе, что пришла ко мне. Я скучал эти годы о тебе. Я сделаю всё, что смогу, для Николая. Если смогу. Ты знаешь его характер: вполне может применить приёмы бокса, волей-не-волей заставит схватиться за ружьё! Но обещаю стать козлёнком, даже если он налетит с кулаками. Водитель отвезёт тебя домой. Спасибо тебе, Маша.

Он вышел, но тут же вернулся – снова влез в машину. Глядя в упор на неё, сказал:

– Меня посадили за тот фильм. Якобы я оклеветал советских врачей и пропагандировал вредоносную религиозную тематику – тёмные силы и прочее. – Слепота говорил шёпотом, а оглушал. – Ты знаешь, что такое страх? Мелкая дрожь. Человек – желе. Я очень хотел жить, Маша! Я же совсем ещё не пожил тогда! Твой отец тогда как раз взлетел – знаменитость! Он извлёк меня стремительно из тюрьмы. Не просто извлёк, устроил на хорошую работу, свёл с могущественными людьми. До сих пор не пойму, почему помог, должен был ненавидеть. – Слепота помолчал, сказал: – Я в долгу не остался, всю жизнь отплачиваю, чем могу: лучшие фильмы, пресса, награды. – Снова долго молчал. – Меня выпустили, но поставили условие: не высовываться. Понимаешь? Согласовывать. Нет, откуда тебе знать, что такое страх. А я с ним, с этим страхом, всю жизнь. Наедине. Не страх перед пыткой, когда всю ночь – ослепительный свет в глаза. Не страх перед тем, что тебе вышибут зубы, нет. Страх – не жить. Родиться и – не прожить жизнь. Ты сказала: «не сумеешь соответствовать». Такое слово… Если я хочу прожить жизнь, я, Маша, должен соответствовать. Понимаешь? Время было такое. Ночи без сна. Подряд ночи без сна. Свет – в глаза. Свет, предваряющий смерть. Я оказался слабаком, трусом. Я сломался. А Колька… Колька – напролом – без страха. Никогда не брал в расчёт таких слов, как «соответствовать», «служить». И получилось: жить-то или мне, иди Кольке. Если я хочу жить, я должен задуть Кольку, понимаешь? Время такое. А Колька – самый близкий, а Колька – друг. Последний кусок – пополам. Вот и получилось…

– Прожили жизнь? – Марья в упор взглянула на Меркурия.

Не злость, не ненависть. Жалость к нему и к тому, что он говорил.

– Мимо скользнула, – сказал Меркурий. – А Кольке… перебил хребет. А Кольку споил. Я споил. Первую рюмку налил. Самых талантливых, самых беззащитных – в расход! – Меркурий полез из машины.

– Мама в благодарность за вас вернулась к папе – за то, что он вытащил из тюрьмы? – Марья вылезла следом.

Меркурий смотрел на неё покрасневшими глазами и не понимал, о чём она.

– Ты сказала, я – фильм гениальный… Колька. С ним мог бы! Мы бы вдвоём… Были у меня способности. – Тут, видимо, дошли до него слова Марьи. – Нет, мама не вернулась к папе. Не тогда вернулась. Не в благодарность. Мы прожили ещё год. Дело в том, что мы не жили с мамой. – Слепота замолчал. И заговорил горько, с болью, видимо, вырвавшейся наружу впервые: – Она сама пришла ко мне. Я-то сначала видел только – какая женщина! Кинул ей под ноги свою жизнь. А она не подпускает к себе. Вас бабушка пасла, даже ночевать иногда забирала к себе. Но и это не помогало. Не тронь её! Включит свои фонари, смотрит, как на пророка, невинным таким тоном говорит: «Ты, Петя, садись, пиши сценарий. Я, Петя, – говорит, – ещё такую роль хочу. С тобой рядом, Петя, я поднимусь. Хочу играть!» Сначала я не понимал, я к ней – целоваться, а она ладони – щитами: нет! Думал, цену набивает. Потом понял. Какую цену?! При чём тут женщина?! Понимаешь, она вообразила меня великим сценаристом и режиссёром, рядом со мной ощущала небывалый подъём. Я говорю тебе – великая актриса! Не нужен был я ей как мужик. Любила она Мотьку от первой минуты до последней.

– И как же дальше? – спросила Марья. – А где мы были? А зачем отец спасал вас, если…

Меркурий сморщился, как от зубной боли. Видно, до сих пор не простил он маму: мама порушила его достоинство.

– Когда ушла, понял: творчества ждала от меня, с моей помощью – собственного совершенства. А я не сумел соответствовать. А я оказался мелкий. Чего-то так и недопонимаю в ней. И в Кольке. – Помолчал. Сказал задумчиво: – А ведь приходила просить, чтобы выпустил «Жестокую сказку». Впервые унижалась… не я – перед ней, она…

– И что же вы?

Меркурий не ответил, ответила Марья за него, его же словами: «Жить-то или мне, или Николаю». Но теперь до неё наконец дошёл истинный смысл этих слов. Это ведь не два человека, это две политики, два устройства общества: или Меркурию жить, или тому, кто уничтожит Меркурия.

Меркурий ссутулился, долго молчал, а когда поднял голову, глаза в ярком электричестве роскошного подъезда, возле которого они стояли, были сухи и красны, будто разом лопнуло множество мелких сосудов.

– Очень важно, Маша, соответствовать, – повторил снова. – Помогать Кольке страшно. Но попробую. Ты только приди ко мне когда-нибудь ещё! – Он повернулся и пошёл.

Потрясённая, смотрела Марья вслед Меркурию. Не звезда уплывала от неё к расписным богатым дверям посольства. Смазана спина. Как на льду, подламываются ноги.

А в машине витал запах Меркурия – бадузана, одеколона и ещё каких-то благовоний. Продолжал греметь их с Меркурием шёпот, застопорившийся на одном месте, как на испорченной пластинке: повторяющий и повторяющий непонятные, чудовищным смыслом наполненные слова.

6

У подъезда столкнулась с Алёнкой.

– Что случилось? Где ты пропадаешь так долго? – Была Алёнка именинная, будто вернулась в волшебную страну Ивановой любви. – Он пришёл, Маша, – не замедлила подтвердить это она.

– Кто «он»?

– Ваня.

Марья уселась прямо на приступочку перед подъездом, уставилась на Алёнку, как на доисторическое животное.

– Сегодня в семь утра. Дед ещё спал, я уже встала. Позвонил, как всегда, два коротких. Сначала я решила, померещилось. Но ведь слышала! А галлюцинаций до сих пор не было! Да Базиль урчит и мяучит, царапает дверь. Бросилась открывать. Он. – Алёнка глотнула воздуха, как рыба на суше. – Оказывается, он шёл ко мне всю ночь. Пешком. Чтобы сказать: он любит меня всегда. Слышишь? Он любит. Как и я.

– Где же он? – спросила Марья. – Пойдём к нему.

Алёнка блаженно улыбнулась:

– Он ушёл обратно.

– Почему, если он пришёл?

Алёнкина улыбка сбивала с толку.

Слишком много событий для одного дня! Марья встала, взяла Алёнку за руку, повела домой. Лифт. Тётя Поля. Комната – вспыхнувшая всеми лампочками.

– Садись. И говори по-человечески.

– Он любит. – Алёнка словно приласкала каждую букву этих магических слов.

– Если любит, почему он не с тобой?

– Потому, что есть Вероника, – просто, как о само собой разумеющемся, сказала Алёнка.

– Но Веронику он не любит?! – воскликнула Марья.

– Любит, – тихонько сказала Алёнка. – Она живёт ради него. Она – это его накрахмаленные, отутюженные рубашки, его здоровье, его покой.

– Но и ты можешь стирать и гладить ему рубашки, беречь его здоровье и покой.

– Она растит его детей. – Алёнка лучезарно улыбается.

– Так зачем он пришёл к тебе? – возопила Марья. – Чтобы сделать своей любовницей? Чтобы поиграть с тобой?

– Нет же! – Алёнка засмеялась. – Чтобы сказать, что любит. – И снова каждая буква укрылась Алёнкиной радостью.

– И тебе… этого достаточно? – растерялась Марья.

Алёнка кивнула. Она вся была из прошлого – из той поры, когда спешила от Марьи на встречу с Иваном. Распушились волосы, сияют глаза, полураскрыты губы.

Алёнка – ребёнок, открывший любовь.

– Сначала мы с ним завтракали вместе. Потом были у вашей мамы. Твои цветы лежали, а ты уже ушла. Иван очень спешил к маме, чтобы встретиться с тобой. Сказал, сильно виноват перед тобой, но он не виноват, ты не понимаешь…

– Ты была с Ваней у мамы? – Алёнка кивнула. – А как же работа? – задала Марья нелепый вопрос, но тут же ответила на него: любая работа в тартарары, когда пришёл тот, кого ждёшь всю жизнь.

– Сегодня воскресенье, – сказала Алёнка.

– Ах да, правильно, Коля говорил…

– Какой Коля?

– Не важно. – Марья была не в силах рассказывать Алёнке весь свой бесконечный день. – А потом? Что было потом? – затеребила Марья Алёнку.

– Ваня сказал, что даже если они с директором запустят книгу в производство, цензура вернёт: нельзя рушить авторитет тех, кто стоит у власти. Ты же обобщаешь! У тебя не просто Владыка. Твой Владыка может стать во главе партии.

– Вот и хорошо, вот и пора порушить…

– Не пора, Маша. Всему своё время. Ты вылезла рано. Не высовывайся. – Марья вздрогнула – какое ходовое слово, однако! – Так сказал Ваня. Не подставляй себя. Возможна только местная терапия. Он тебе объяснял, ты не захотела слушать. Можно сказать то же самое, но запрятать в подтекст. Ты же прямо в лоб, категорично.

– Он встречался с тобой, чтобы ты всё это объяснила мне?

Алёнка задумалась. Потом покачала головой:

– Сначала я тоже так решила. Но зачем тогда идти пешком всю ночь?

– Куда идти пешком?

– Он сказал, что проснулся в полпервого от того, что я склонилась над ним и говорю: «Ванюша, я придумала, как надо решить эту сцену». Так было когда-то. Говорит, увидел меня и не смог больше спать. Оделся, вышел из дома и пошёл. Он до утра шёл пешком. Ему хотелось, говорит, пережить всё сначала, каждый наш день. По тем улицам шёл, по которым мы вместе ходили. Ведь он мог взять такси, правда, Маша?! – снова не то утвердительно, не то вопросительно сказала Алёнка. – Если бы только из-за того, чтобы о тебе, зачем идти пешком?! Нет, это он к себе прошлому шёл, я знаю…

– Когда вы условились встретиться? – спросила нетерпеливо Марья, заразившись от Алёнки её радостью.

– Не знаю, Маша, Ваня не сказал. Наверное, теперь уже тогда, когда он придёт совсем!

– Как же он придёт к тебе совсем, если, как он говорит, а ты повторяешь, он любит Веронику?!

– Он придёт тогда, когда совсем разонравится себе, а разонравится он себе такой, который вместе с Вероникой, – обязательно. То, что он рассказал мне, не на всю жизнь. Важные люди, совещания, загранпоездки – это игрушки. Он поиграет в них и отбросит. Я знаю его. Вот увидишь, придёт! – упрямо, доверяясь чуду, повторила Алёнка. – Захочет настоящей жизни.

– А если это будет слишком поздно, когда на настоящую жизнь не останется ни сил, ни времени?

– Нет, – протянула Алёнка, – не думаю.

– А что значит «настоящая жизнь» для Вани?

Алёнка улыбнулась, не ответила.

– Давай попьём чаю, Маша, я умираю с голода. Мы обедали с ним в ресторане, но я не могла есть, а сейчас так жалко!

Марья пошла на кухню ставить чайник. Она тоже давным-давно не ела.

Тётя Поля жарила семечки. Запах плеснулся в ноздри, пропитал детством.

– Не хочешь?

– Хочу, тётя Поля, очень хочу.