Текст книги "Не могу без тебя"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Без труда разбирала Марья почерк Альберта: кислород, полный голод, травяные настои.

– Дайте-ка мне икры! – приказал Клепиков.

– Вам нельзя есть. Маг и волшебник, к которому вы добровольно легли, прописал полный голод, – довольно резко сказала Марья.

Ничего поделать с собой она не могла. Клепиков, мерцающий тусклым взглядом, в нетерпеливом ожидании икры сжавший губы в одну полоску, враждебен ей, тщетно пытается она встать на его место. И всё-таки начинает объяснять:

– В больном организме и так мало резервных сил. Если же их направить на то, чтобы переваривать пищу, а не бороться с болезнью, наступит резкое ухудшение.

– Что вы читаете мне лекции? Я сам знаю, что мне надо. Я хочу есть. Почему Киса исполняла мои желания? Она понима-а-ет, как надо обращаться со мной! Я хочу икры, дайте, или я встану сам, и тогда вам будет плохо. Ну?

«Ты не имеешь права травмировать больного! – одёрнула себя Марья, от злости потеряв всякое соображение и все разумные доводы. – Киса кормила. Может, Альберт дал ей устное распоряжение? Киса работает здесь с самого начала». И всё-таки стала звонить в отделение. Но дежурного врача – Елены Петровны не оказалось на месте: она делала операцию.

– Я жду, – властно сказал Клепиков и высунул из-под одеяла ноги.

Сейчас она покорно двинется к холодильнику, откроет его, достанет икру, услужливо поднесёт. Да что же она такая размазня? Её дело: выяснить, как икра очутилась в реанимации. Неожиданно для себя, преодолев неприятный запах и какую-то тёмную силу, исходящие от него, склонилась над ним и погладила по голове.

– Не надо вам есть, – сказала мягко, жалея его. – Вы же так тяжело больны, а мы хотим вас вылечить! Вы легли сюда, потому что поверили в доктора, так слушайтесь его. Голод – это лечение.

Клепиков улыбнулся. Есть улыбки, от которых человек становится красивым, эта обнажила жёлтые, хищные, сильно стёсанные зубы, Клепиков не улыбнулся: ощерился.

– Это я люблю. Давно бы так. Я же говорю, всё можно устроить в наилучшем виде. А теперь тащите жратву. Никогда не слышал, чтобы лечили голодом. Человек родится, чтобы есть, и живёт, пока ест.

Марья засмеялась.

– Вы что? – опешил Клепиков.

Марья поправила ему одеяло, подоткнула под ноги, села около.

– Разве для того, чтобы есть, родится человек? Существует много других удовольствий.

– Конечно, существует, – важно согласился Клепиков. – Выйду отсюда и могу предоставить вам любые, какие пожелаете.

Марья снова засмеялась. Уж очень уморителен был этот «великий живот». Хоть и не видела она ещё тела Клепикова, но по рыхлым толстым щекам, по второму подбородку, расплывающемуся по груди, предположила, что живот – обширный и рыхлый, и весь Клепиков виделся Марье одним сплошным животом.

– А пока моё единственное удовольствие – вкусно поесть!

– Пройдёт кризис, и поедите. Потерпите, прошу вас!

– Нет, сейчас! Я же сказал! Давайте, быстро! Ну?!

Увидев гнев на лице Клепикова, Марья сдалась:

– Ладно, давайте компромисс. Чтобы потушить голод, съешьте яблоко. У меня есть вкусное! – Чувствовала она себя приготовишкой: ну как вести себя в данном случае? Ни инструкций, ни спасительных шпаргалок!

Клепиков буквально впился в яблоко, а Марья подошла к мальчику.

Она не посмотрела, как его зовут, и от этого расстроилась, очень захотелось назвать его по имени, так, чтобы обязательно при сокращении получилась буква «ш».

– Тебя как зовут? – склонилась над ним.

– Андрей, – одними губами ответил он.

Надо же, и Клепиков – Андрей. Странно связаны общей палатой и одинаковыми именами, под одним светом, в потоке одного воздуха, омывающего палату через громадную фрамугу, и такие разные! Одни совпадения! Ещё: мальчик Коля – около газетного киоска на Патриарших прудах и её Колечка, Кирилла Семёнович – редактор и брат Колечки – Кирилл.

От жизни той, что бушевала здесь,

От крови той, что здесь рекой лилась,

Что уцелело, что дошло до нас?

Два-три кургана, видимых поднесь…

Да два-три дуба выросли на них,

Раскинувшись и широко и смело.

Красуются, шумят – и нет им дела,

Чей прах, чью память роют корни их.

Природа знать не знает о былом,

Ей чужды наши призрачные годы,

И перед ней мы смутно сознаём

Себя самих лишь грёзою природы.

Поочередно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной, —

медленно, словно слова – камни, шёпотом, чтобы не услышал с наслаждением жующий яблоко Клепиков, говорит Андрей. Едва оборвались одни строки, зазвучали другие:

О, где же вы, святые острова,

Где не едят надломленного хлеба,

Где только мёд, вино и молоко,

Скрипучий труд не омрачает неба

И колесо вращается легко.

Странный мальчик. Каждое слово – преодоление боли, слабости и страха. За этого мальчика она всё чувствует, будто сама лежит под капельницей. Откуда в нём силы?

– Вы велели бороться. Со всеми своими бедами я борюсь стихами. Мой любимый – Тютчев. А ещё – Мандельштам. Когда ушёл отец, маму я утешал стихами.

– Помогало? – спросила Марья. Андрей прикрыл глаза. – Андрюша, вам пора спать, – позабыв о том, что Клепиков тоже Андрей, включила любимую букву «ш» в его имя и почему-то перешла на «вы». – Утром вам станет легче, обещаю. Вы скоро выздоровеете. Сейчас главное – уснуть.

– Я скоро… – Видимо, Андрей хотел повторить своё – «я скоро умру», но почему-то не повторил, а вместо этого улыбнулся. – Я буду слушаться вас, хорошо? Только вы никуда не уходите от меня. И скажите: «ты»! Пожалуйста.

Точно детство вернулось, уютное, Иван пригрелся на диване, задремал, она хочет пойти на кухню помыть забытую посуду, он останавливает: «Ты только никуда не уходи от меня, я посплю, и вместе помоем».

Иван, Ванюша, Ванечка. Родители звали его «Ванятка».

– Никуда не уйду, Андрюша, спи спокойно. Иглу выну из вены через час, осторожно, ты даже не заметишь, сможешь поворачиваться. Спи! – Провела ладонью по лицу мальчика, как бы желая освободить его от дурных мыслей, предчувствий и страхов.

– Я напишу на вас жалобу! – Сердитый голос Клепикова отогнал её от Андрея. – Бесстыдно ведёте себя. Вы обязаны сидеть возле меня и смотреть за изменениями моего состояния, а не любезничать с мальчишками.

– Вас двое, и я обязана сидеть около каждого из вас поровну. Вы ели. Или вам хочется, чтобы я смотрела вам в рот, когда вы жуёте? – снова не выдержала Марья и снова разозлилась на себя: не смеет она срываться!

– Будьте любезны, дайте мне икры! – приказал он. Тут же захохотал весело и дружелюбно: – Небось, у тебя-то на икру денег не хватит?! Хочешь, угощу? Хотя сначала подай утку!

– Есть! – ответила машинально Марья. Ничего не может поделать: каждой клеткой своей ненавидит Клепикова. Она унижена. Попробуй, позабудь о себе, попробуй, пожертвуй собой, когда ненавидишь, когда унижена. Почему клепиковы получают удовольствие, унижая других?

– Киса развлекала меня. Рассказывала о своих похождениях. Разве у тебя нет похождений? – хихикнул Клепиков.

«Это мы сами позволяем себя унижать, – пришла простая мысль. – Да, мы должны лечить, но лечить, а не прислуживать».

«Я не обращаю внимания на тех, кого не уважаю. Такой не может обидеть меня, унизить». Иван пытался внушить ей, что мальчишки, избившие его, правы, а значит, ничуть не унизили его. Тогда Марья доверчиво поверила ему, несмотря на разукрашенную физиономию: кровоточащую губу, красную юшку из носа, синеву раздутой щеки! А сейчас поняла: Иван честно врал, себя пытался уверить, что не унижен. На самом деле его оскорбили, унизили!

Конечно, Клепикова не сравнишь с мальчишками, в свою очередь униженными равнодушием к ним Ивана. Конечно, Клепиков – чужое, инородное в её жизни явление, и нечего реагировать на него. Но почему же так нестерпимо больно, почему сами собой согнулись плечи, почему сердце захлестнуло обидой? Ну же, повтори себе Ванины слова: «Я не обращаю внимания на тех, кого не уважаю и не люблю. Они не могут меня унизить…»

Подаёт утку – повторяет. Несёт утку в туалет – повторяет. Моет утку – повторяет. А боль не уходит, а Ванины слова перебиваются словами Клепикова: «Небось, у тебя-то на икру денег не хватит!», «Подай утку!», «Вы должны меня обслуживать!».

– Киса – шикарная девочка. Выйду отсюда, сумею побаловать её, – торжественно вещает Клепиков.

В эту минуту Марья решила поменять фамилию.

Директор издательства спросил: «А вы имеете отношение к Рокотову?»

«Рокотов» – чужая слава. Она возьмёт девичью фамилию матери, не красивую, не звонкую, но естественную, как земля и воздух: Травина. Если суждено этой фамилии стать людям известной, ладно. Не суждено, что делать, в любом случае проживёт она свою жизнь, а не под крылом чужой славы, и никто, ни главврач, ни директор, не задаст ей вопрос, какое отношение она имеет к этой чужой славе. Она сама по себе.

– Я всё-таки требую икры. Я хочу есть.

В эту минуту в палате появилась Елена Петровна со своей детской улыбкой, сказала мягко:

– Вас просит товарищ Альберта Марковича. Я побуду здесь. Не спешите. Заодно поужинайте. Вам девочки оставили.

Глава вторая

1

Собака зарычала, будто кто-то собрался вломиться в её собственный дом. Сквозь разросшийся хмель Марья никого не увидела, хотя тоже почувствовала присутствие человека.

– Ваня! – позвала и положила руку на настороженную собачью морду, чтобы собака невзначай не укусила брата.

Но это был не брат.

Через долгую паузу, в которую человек, видимо, решался, войти или не войти, приоткрылась калитка, и вошёл старик.

Значительная высокая фигура, костюм, видно, очень дорогой, ловко скрывает её недостатки: брюшко и опущенные, как бы сникшие плечи. Марья сильно близорука, но увидела и довольно большие залысины, и седой клок на макушке, и морщины, падающие от носа, скорбными скобами зажимающие рот. Кожа – несвежая, говорит либо об излишествах – в еде ли, любовных играх, в злоупотреблении винно-водочными изделиями, либо о болезнях и бессоннице, либо о тяжком горе.

Марья щурится, изо всех сил пытается рассмотреть получше, потому что в старике есть что-то неуловимо знакомое, родное.

– Маша!

Собака заворчала, готовая укусить.

«Отец?!» Стремительно перешагнула через собаку и очутилась в кольце отцовских рук.

Словно и не было долгих сиротских лет. Только отец может так обогреть, что по телу расходится благословенный покой. От ненависти не осталось и следа. Исчезло напряжение, сковывавшее её столько лет. Ничьей вины ни в чём нет, они двое около мамы. Серый день обернулся солнечным.

Наверное, они, обретшие наконец друг друга, стояли так очень долго, потому что собака нетерпеливо заскулила.

А когда они сели на уже покосившуюся, прогнившую кое-где скамью, легла около них и снова положила голову на Марьины ноги.

– Твоя? – спросил отец.

– Моя, – кивнула Марья.

– Ты всегда хотела собаку. Я часто думал в эти годы, почему мы с мамой после Тюхи так и не купили вам собаку.

– В городе тяжело с собакой, – сказала Марья. – Машины…

– Тяжело, – согласился отец и добавил: – Но ты так хотела!

И опять молчали.

Много лет ждала встречи с отцом.

Качаются верхушки деревьев. Холодный ветер не даёт утвердиться весне, взбивает небо облаками и тучами, не подпускает к земле солнечных лучей.

– Я опередил Ваню, – сказал отец. – Его перехватило телевидение. Делает большую передачу о Швеции. Когда сумеет вырваться, не знает.

Разговор не клеился. Даже очень родные люди, если долго не видятся, не знают, о чём говорить: как собрать в слова день за днём, мысль за мыслью, событие за событием?

– Помнишь, ты взял нас на съёмки в Крым? Снял нам с Ваней комнату на берегу моря у старушки. Старушка кормила нас, обстирывала, сторожила, чтобы мы не убежали без вас купаться.

– Не помню, – удивился отец. – Совсем не помню.

– Конечно, не помнишь, вы же с мамой работали, съёмки – в разных концах побережья! Это мы только и делали, что ждали: без вас нельзя было купаться. Ожидание всегда долгое. Ваня тонул, помнишь? Ты нырнул, подплыл под него и вытащил на себе.

– Не помню, – расстроился отец.

– Ничего, – сказала Марья. Ей стало очень грустно. Мама, наверное, помнит. – Как ты живёшь? – храбро спросила, хотя слушать об отцовских жене и ребёнке совсем не хотелось.

Отец ответил не сразу:

– Хочу посоветоваться. Лидия, оказывается, изменяет мне, живёт со всеми моими друзьями.

– Сразу со всеми?

– Не знаю, может, и сразу. Лжёт. Ворует деньги. Дам двадцать пять, продуктов купит на десятку, остальные кладёт на свою книжку. Когда я заикнулся о разводе, сказала, что разорит, пустит по миру, всё, мол, принадлежит ей. А я был щедр! – Отец долго молчал. Сказал жалобно: – Чувствую себя плохо. Болит желудок, печень, сплю плохо. Совсем расклеился. – Марья ждала, что скажет ещё, а он молчит, сидит кулем рядом. Похож на своего героя из «Страды». Тот тоже жалко улыбался. – Если разойдусь с ней, что ты скажешь? – спросил.

– А я при чём? – не поняла Марья. – Я вас не сводила. И разводить не собираюсь. – Но, лишь сказав это, осознала смысл отцовского вопроса. – У тебя есть женщина, с которой ты хочешь соединиться, или ты решил жить со мной?! – Отец не ответил. Кожа у него нездоровая. Глаза нездоровые. – Я никогда не брошу тебя, папа. – Марья обняла его, тщетно пытаясь скрыть свою жалость к нему. – Вылечу. У меня есть Прекрасные врачи. Буду заботиться о тебе. Помогу во всём. Но… – Марья запнулась, сказала мягко: – Хочу, чтобы ты знал о моей жизни то, что может помешать тебе принять решение: у меня есть ребёнок.

– Ребёнок? – удивился отец. – Откуда ребёнок? Разве ты была замужем?

– Нет.

2

В коридоре, заполняя чуть не весь проход, стоял громадный, не менее двух метров, мужчина.

– Маша?! – подошёл он к ней. – Альберт не велел задерживать вас долго. Я за ключом.

– Пойдёмте в ординаторскую, я предупрежу соседку! – Марья быстро пошла вперёд: неудобно в первый же свой рабочий день отлучаться надолго!

– Не угонишься за вами, рыбка моя! – Гигант перегнал её.

– Почему «рыбка»? Почему «ваша»? И как же «не угонишься», когда вы перегнали меня? – Марья набрала свой номер, махнула на кресло, чтобы гигант сел.

Не успел отзвучать первый гудок, тётя Поля ответила:

– Где ты? Сидю в колидоре, жду тебя. Сделала голубцы. У меня сегодня, можно сказать, день рождения.

– Поздравляю, тётя Поля, милая. Подарок за мной. Я, тётя Поля, на работу устроилась. В больницу. Могу вас полечить, поправить вам печень.

– За бесплатно, что ли? – спросила настороженно тётя Поля.

– Ясное дело, за бесплатно. Положу в своё отделение, буду о вас заботиться, кормить с ложечки.

В трубке захлюпало. Последнее время, по поводу и без повода, тётя Поля принималась плакать. Пили ли чай, рассказывала ли она о своей проклятущей, как называла её, жисти, слёзы лились ливнем. «Я через тебя и твоего брата сделалась плакучая, – жаловалась она. – Стала слабая, похожа на дитё».

– Полно, тётя Поля, – начала, по обыкновению, успокаивать её Марья. – По-соседски, по-родственному, ясное дело, как полагается. Вылечим в лучшем виде. Сто лет ещё проживёте, – говорила бодрым голосом. Думала, хлюпанье прекратится, а оно усилилось. Тогда Марья приступила прямо к делу: – Тут один человек остался без пристанища, ну, без крыши над головой. Прошу, откройте мою комнату, напоите его чаем и постелите на моей тахте. Бельё в шкафу на верхней полке. Я ночью дежурю. Приду утром. На цепочку не закрывайте.

– А он будет есть мои голубцы, как ты думаешь?

Хлюпанья словно не бывало, голос – деловой, радостный.

– Думаю, с восторгом. Подозреваю, он сильно голодный. В нём, тётя Поля, два метра роста! Значит, перепоручаю его вам. Спасибо! Что бы я без вас делала? – Снова готовилось великое хлюпанье, но Марья поспешно сказала: – Целую. Что бы я без вас делала? – повторила. Повесила трубку. Протянула ключ.

– Слушайте, а чем я отблагодарю вас? – спросил гигант.

Марья пожала плечами. Лишь сейчас, сидящего, разглядела его. Тёмные крупные глаза, ровный нос.

– Между прочим, мы не познакомились. Я – Вадик.

– Какой же вы Вадик? Вадим! Или даже целый Вадимище! А я Марья. У меня есть близнец Иван. Так назвали нас, чтобы мы всегда были вместе: Иван-да-Марья, – сообщила зачем-то.

– А я единственный сын. Отца нет, погиб на фронте, а матушка имеется, проживает в городе Кишинёве.

– Почему в Кишинёве?

– А почему вы в Москве? В Кишинёве и в Кишинёве. Город, между прочим, очень даже хороший.

– Что же я сижу? – спохватилась Марья. Вскочила.

Но Вадим протянул ей руку.

– Надо же познакомиться, – сказал многозначительно. – Правда?

– Правда. – Марья пожала руку. – И всё-таки мне пора, один мой больной непорядков не любит, тут же накатает докладную в высшие инстанции.

– Высшая инстанция, как я понимаю, – Альберт. Вряд ли накажет вас из-за меня, если он так любезно познакомил нас.

– Этот больной не Альберту напишет, – усмехнулась Марья. – И не главврачу, а самому министру здравоохранения. Ясно?

– Ясно. – Вадим встал, и Марья снова задрала голову, чтобы видеть его лицо.

– Вот вам адрес. Будете уходить на работу, ключ под телефон. Для порядка.

Клепиков встретил её словами:

– А если я сейчас с голоду умру?

– Вам прописан вечером гранатовый сок, утром морковный и из петрушки. – Марья открыла холодильник.

– Мне пришлось дать ему гранат, – сказала Елена Петровна и, сочувственно улыбнувшись Марье, отправилась восвояси.

Уж если Елена Петровна не устояла?! – растерянно смотрела ей вслед Марья.

– Я хочу икру и пирожное!

– Вашу болезнь можно вылечить только в том случае, если вы очиститесь, выбросите из себя все яды. Вы же хотите свой серьёзно больной организм замусорить ещё больше, – в который раз принялась объяснять Марья. – Сердце у вас слабое, не справится сейчас с трудной работой переваривания пищи.

Её дружелюбие не только не было оценено, наоборот, воспринято враждебно:

– Теперь я понимаю, чем ваш хвалёный врач такой особенный: морит людей голодом, а деньги, предназначенные на еду больным, берёт себе. Ловко! Это же надо сморозить такую глупость: еду называть ядами! Все века люди бились над тем, чтобы еды было достаточно, а ваш новатор отменяет! Да я напишу на него докладную, и он получит по заслугам! И на вас напишу. Почему Киса кормила меня? Что, вам даются разные назначения? Вы обязаны исполнять мои желания.

– Те, которые не противоречат лечению, – резко сказала Марья. – Если вам станет хуже, отвечать буду я.

– Вот и отвечайте. Это меня не касается. – И Клепиков заплакал, всхлипывая, как обиженный ребёнок. – Где моя жена? Где моя секретарша? – Лицо его некрасиво морщилось. – Я голоден. Я хочу икры и пирожных!

– Откуда в реанимации пирожные? Холодильник для лекарств.

– Киса принесла всё, что я велел!

– Но это преступление! Послушайте, товарищ Клепиков, у вас нехорошее состояние. Это ложный голод. Так дискомфортно у вас внутри из-за болезни. Пройдёт приступ, переведут вас в палату, кушайте сколько хотите. Ладно. Сейчас я позвоню Альберту Марковичу и, если он разрешит, накормлю вас икрой!

– Почему вы мучаете Марью Матвеевну? Мало того что спать не даёте, ещё и издеваетесь над человеком! – сказал Андрей.

– Кыш, сопляк, – презрительно отбрил его Клепиков. – Я требую своё!

Голос Андрея показался Марье накалённым! У него вздулись и стали малиновыми, как от лихорадки, губы и щёки. Осторожно вынула иглу из вены, отключила капельницу.

– Поспи, пожалуйста, – попросила. Благодарная за поддержку, коснулась его лица – погладить и отдёрнула руку: мальчик пылал.

Альберт сказал, если нет абсцесса, температура упадёт к ночи. Не упала. Капельница и лекарства не помогли. Значит, абсцесс. Значит, карбункул почки прорвался в околопочечную клетчатку. А теперь сильная интоксикация.

Вдали от солнца и природы, —

Вдали от света и искусства, —

Вдали от жизни и любви

Мелькнут твои младые годы,

Живые помертвеют чувства,

Мечты рассеются твои… —

зазвучало как чудо. Непонятный героизм, особенно на фоне Клепикова. Марья знает, что такое: «карбункул прорвался в околопочечную клетчатку»! Это смерть!

И жизнь твоя пройдёт незримо

В краю безлюдном, безымянном,

На незамеченной земле, —

Как исчезает облак дыма

На небе тусклом и туманном,

В осенней беспредельной мгле.

Андрей находился в полузабытьи. Видно, стихи жили в нём сами по себе и вот вырвались. В отличие от Клепикова он не жаловался и не занимал её своим состоянием: сколько умел, пока она пререкалась с Клепиковым, терпел и боролся сам, да не выдержал – потерял сознание. Одни губы живут, сами по себе: избавлением от боли бормочут стихи.

Марья кинулась к системе с кислородом, открыла её, вставила носовые катетеры, понимая бессмысленность своего действия: при инфаркте кислород может помочь, при лопнувшем карбункуле почки и паранефрите – нет.

Услышала движение за собой, краем глаза увидела голого Клепикова с выпирающим, как у беременной женщины, животом: он распахнул холодильник и пальцем из банки подхватывает икру, глотает. А потом стал запихивать в себя пирожное.

Но Марья находилась в каком-то странном состоянии, Клепиков перестал быть её больным, один Андрей существует, Андрею худо, похоже, он в самом деле умирает. Понимая бессмысленность, в каком-то беспамятстве, скорее машинально, только чтобы что-то делать, снова подключила к Андрею капельницу.

– Я возьму своё, всё, что мне полагается, – с полным ртом, важно говорит Клепиков. – Я знаю, чего хочу. Завели порядки: морить людей голодом. – Он пошлёпал к кровати, улёгся и продолжал жевать.

Она едва добрела до телефона, срывающимся пальцем набрала номер Альбертова друга.

Прежде голосов раздался смех, грохнула музыка. И лишь потом женский голос крикнул:

– Алло! – Когда она позвала Альберта, в трубке засмеялись: – Аличка, тебя поклонница. Нужно было с собой привезти, – болтал, смеялся, радовался мелодичный женский голос.

– Да?! – весело включился в разговор Альберт. – Маша?! Что случилось?

Как умела, передала состояние Андрея, перемежая информацию эмоциями: «ему очень плохо», «надо оперировать!».

– Я умру от жажды. Подайте пить, – зудел голос Клепикова. – Да что же это? Не дозовёшься персонала!

– Еду, – сказал Альберт.

С этого короткого «еду» всё завертелось, как в кино. От телефона кинулась к Андрею. Он дышал рвано, несмотря на кислород, исправно поступавший в лёгкие. Белый как бумага, с мелким бисером пота. Закусив губу, ловила пульс и не могла поймать. Неожиданно Андрей свободной рукой вырвал из носа катетеры и отчётливо сказал:

– Я же говорил, умру. Только вы не уходите от меня до конца, – сжал её руку и снова потерял сознание.

Когда вошёл Альберт, Клепикова рвало. Розовый крем пирожных, куски теста не успели перевариться. Альберт пошёл было к Клепикову, но Марья с такой яростной силой потянула его к Андрею, что он подчинился. Приказал вызвать к Клепикову Елену Петровну и полностью сосредоточился на Андрее.

– Подготовь его, Маша! Если уже не поздно, – сказал ей и дал указание в операционную готовиться к вмешательству.

Почти три часа длилась операция. Альберт разрешил ей присутствовать. В самом деле, карбункул вскрылся в околопочечную ткань, там было полно гноя. Не сделай они операцию немедленно, Андрей умер бы.

Умер не Андрей – Клепиков.

Рвота вызвала такое напряжение, с которым организм не справился: произошёл второй инфаркт, крупноочаговый. Улыбчивая хрупкая Елена Петровна изо всех сил пыталась вытащить Клепикова. Но, несмотря на её отчаянные усилия, на слове «хочу» потеряв сознание, Клепиков так и не смог прийти в себя.

Альберт вернулся, когда Клепиков был в агонии. Попытался «запустить» сердце. Оно начинало сокращаться, но ритмично заработать так и не смогло.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – мрачно сказал Альберт. – Позволил себе сходить в гости, расслабиться.

– Это я тебе принесла беду. – Марью бил озноб. – Я виновата.

– Ты тут ни при чём. Ты бы, другая, не всё равно? Ты же не дала, сам взял! Виновата Киса, принесла в реанимацию! – Альберт недобро улыбнулся: – Кису купили, как нашу с тобой Галину, Киса любит побрякушки. Кису нужно бы судить! Нечего ей делать в больнице, пусть идёт в оперетту. Кстати, если бы не ты, умер бы и Андрей.

– А может, если бы я дала Клепикову сильное снотворное, он уснул бы и не потребовал бы есть?!

– Нельзя, – начал было Альберт, махнул рукой. – Потом объясню. Сейчас другие проблемы, а я без сил. Значит, так: Андрей очнулся от наркоза нормально, теперь проспит несколько часов. Надеюсь, осложнений не будет. Операцию мы с тобой сделали вовремя и удачно: не пришлось удалять почку! В общем, я к тому… поезжай домой.

– А ты?

– Что «я»?

– Теперь тебя отдадут под суд?

– За что?

– За смерть Клепикова.

– Нет же. – Альберт покачал головой. – С первой минуты по истории болезни ясно: прогноз неблагоприятный. Кстати, я зафиксировал все его «хочу» и «подать»! – Альберт сам был как мертвец, говорил через силу. Растёр себе лицо обеими руками, налил из термоса чёрного чая, пил медленно, экономно, маленькими глотками. Посидел несколько минут, закрыв глаза, встал. – Теперь я в порядке. Не думай больше об этом. Всё записано: какие меры мы принимали, чтобы спасти его. Думаю, сам министр не сможет придраться. Мне не страшен тот суд. Суд тут! – Альберт ткнул себя в грудь. – Страшен мой суд над собой: Кису допустил в реанимацию! – Помолчал. – Молодой ещё мужик-то, ему ведь и пятидесяти нет.

Альберт писал посмертный эпикриз.

Можно идти домой, занятия в двенадцать, а отвести глаз от пустой кровати Клепикова невозможно. Что бы ни говорил Альберт, в смерти Клепикова виновата она: видела, как он подошёл к холодильнику. Нужно было унести еду раньше. Не унесла. Не поверила, что в реанимацию кто-то мог принести пирожные! И вставать ему категорически запрещено.

Она судила Галину Яковлевну, Раису Аполлоновну. А из-за неё умер человек! Сейчас она готова терпеть всё что угодно, бесконечные «хочу», лишь бы он был жив!

– Прекрати казнить себя! – сказал Альберт. – Ты спасла Андрея. У каждого врача, каким бы хорошим он ни был, на счету ошибки и смерти. Такая профессия.

Перед уходом Марья подошла к Андрею. Мальчик спал. Крепко, спокойно. И в его лице не было смерти.

Дом встретил Марью запахом теста.

Тётя Поля, всегда ноющая и мрачная, была возбуждена.

– Сурьёзный мужчина, – сказала, едва Марья переступила порог. – Тебе починил телевизор и мне. Ест солидно, до последней крошки. Аккуратный. Сказал, любит тесто. Пеку оладьи.

Остолбенело взирала Марья на раскрасневшуюся, суетящуюся тётю Полю, делающую слишком много лишних движений: вместо того, чтобы поставить таз с тестом и масло рядом со сковородой на плиту, тащила горячую сковороду к подоконнику, на котором стояла маслёнка, потом обратно на огонь, а потом от стола несла к плите половник с тестом.

– Не узнаю вас, тётя Поля.

Та, забыв про оладьи, повернулась, забормотала:

– Я, может, сыну? Я, может, хочу угостить, – кивнула в глубь квартиры. Запахло горелым. – Ну, чего мешаешь? Мой руки, буди Вадика. – И сказала с придыханием: – Зима у него!

– Какая «зима»? – Марья перевернула оладьи.

– Чёрная, на какой наша власть ездиит. Сама сегодня видела.

– ЗИМ, что ли? – Марья краем глаза заметила недалеко от подъезда ЗИМ.

– Ну! Тесть подарил Вадику на свадьбу.

Что за тести пошли?! Ивану – машину, Вадиму – машину. Откуда только берут?

– Умеют жить люди, – возбуждённо говорила тётя Поля. – Разошёлся Вадик с женой, говорит, заела, запилила. Это бабы умеют. У него есть дочка. Говорит, квартира ихняя – большая. Будут разменивать. Ему выйдет отдельная.

Какой контраст – это болтливое домашнее утро с оладьями, которых не ела сто лет, и ночь, растянувшаяся на целую жизнь: с надеждами, неожиданностями, страданиями и смертью, как полагается, в конце!

К спящему в рабочее время Вадиму возникла неприязнь. Она думала, сразу спать ляжет, в двенадцать пятнадцать у неё пропедевтика, никак нельзя пропустить, главный предмет. Самое важное и самое трудное в медицине: поставить правильный диагноз. Хоть немного поспать бы! Не умея скрыть неприязни, спросила раздражённо:

– Почему он не пошёл на работу?

– Отгул взял.

Может, решил квартиру поискать? Для этого время нужно!

Явился розовый Вадим.

– Здравствуйте! – поздоровался, позёвывая. Был он без рубашки, в майке, точно по собственному дому разгуливал. Мелочь вроде, а неприязнь усилилась. И то, что красив, и то, что телевизор починил, увеличивало раздражение. – Целого быка скушал бы! – сообщил. Не стесняясь, потянулся. – Люблю завтракать сытно. О, оладьи! – И, не умывшись, не почистив зубов, выбрал самую пышную и стал жевать. И напомнил Марье Клепикова. Она пошла к себе. – Рассыпаются! – Вадим подзадоривал тётю Полю к дальнейшим подвигам, чем дёшево завоёвывал безоговорочную её симпатию.

Комната показалась чужой: в ней царил Вадимов запах, как и он сам, неприятный Марье. Распахнула окно, собрала простыни, сунула в наволочку: приготовила для прачечной. Одеяло вынесла на балкон, встряхнула, повесила выветриваться. Заперла дверь, переоделась. Делала всё нарочито медленно – захочет Вадим зайти в комнату, пусть подождёт. Она уже всё поняла про него: эгоист, барин, себялюбец, женился на престижном тесте. Наверняка не только машину получил. В придачу хорошую работу и прописку в Москве, сам-то, кажется, из Кишинёва! Жену, по всей вероятности, не любил, замучил. Похоже, есть ещё куча пороков, сразу не бросающихся в глаза. Раздражение разрасталось, как водянка, раздувая Марью и сковывая в движениях!

Когда снова пришла на кухню, Вадим с тётей Полей уже сидели за столом, и Вадим уплетал оладью за оладьей.

– Маша, садись, – пригласила тётя Поля. – Вадик, бери сметанку. Бери варенье. Нонешний год у меня много варенья. – Тётя Поля не спускала с Вадима глаз. – Какой ты гладкий! Жена-то хорошо кормила тебя, хорошо ухаживала. Маша, поешь, прошу.

– Аппетита нет, тётя Поля. Я только чаю.

Розовеют на полу крем и непрожёванные куски пирожных, которыми объелся Клепиков.

Нужно позвонить, узнать, как Андрюша. А сил встать нет. «Попозже позвоню», – легко уговорила себя.

Пила чай. Глаз не поднимала. Ей было неуютно в кухне. Она привыкла к своему столу, к своему электрическому чайнику. Хотелось увидеть Алёнку. И тут же подумала об Иване. «Пригласили сотрудничать на радио. Живём замечательно. У нас прислуга, – писал Иван. – Ника может отдыхать, заниматься детьми, читать. На уик-энд ездим на природу. Здесь прекрасные бассейны и корты. Мы с Никой выучились играть в теннис и в гольф».

«Ваня, Ванечка родной! Что же ты так далеко? Разве можно бросать сестру? Почему не пишешь, о чём думаешь, что чувствуешь?»

– Я заведую большой лабораторией, – говорит между тем Вадим. Сквозь разговор с Ваней Марья слушает его равнодушно, её не интересует жизнь Вадима. – В подчинении пятьдесят человек. Мы с другом придумали установку. Большое открытие.