Текст книги "Не могу без тебя"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Комментарии к тому, что говорит Вадим, даются ею помимо воли: «Владыка. Директор издательства. Клепиков. Главное слово: „подчинение“. Главное состояние: власть над людьми. Неизвестно ещё, ты ли с другом сделал это открытие, или вы вместе с другом отняли его у кого-то, или ты у своего друга отнял. Тоже бывает. Кто сказал, что открытие – большое? Это ещё нужно проверить!» На каждое слово Вадима рождалось злое возражение. Пуп земли! Скорее бы уж доедал и выметался. Его не интересует, спала она – не спала, устала – не устала.

Не допив чай, встала.

– Простите, я бы хотела отдохнуть после бессонной ночи.

У неё в комнате – широкая тахта и небольшой диванчик, на котором нельзя вытянуться. На тахту после Вадима ложиться не захотелось, свернулась калачиком на диване, носом к спинке. Пусть забирает свои манатки и уходит поскорее. То, что кто-то чужой в любой момент может войти в комнату, мешает уснуть. Веки – тяжёлые, кажется, никакая сила не раздвинет их. «Хочу», «подай», «икры!» – Клепиков обдаёт её тяжёлым, неприятным дыханием. Жив он, знает она. Она отняла у него икру и пирожные. Андрюша горит. Инструменты блестят под ярким светом, кровь заливает Андрюшу, сомкнуты в одну линию густые брови, глаза – над кровью, над Андрюшиным беспамятством.

– Подождите спать, я хочу поговорить с вами. – Через силу, плохо понимая, чего от неё хотят, повернулась. – Тётя Поля согласна. Разрешите переночевать ещё несколько ночей. Я подаю на развод, скоро получу отдельную квартиру.

Сон пропал.

– При чём тут тётя Поля? Какое отношение тётя Поля имеет к моей комнате? Развод – долгое дело, размен – ещё более долгое. Самое маленькое – год. У меня одна комната. Или тётя Поля согласилась пустить вас в свою? – Марья села. – Я не привыкла ни с кем находиться в одной комнате.

– Я хочу только ночевать.

– «Хочу»! Мало ли чего хотите вы? А я хочу в своей комнате жить одна. У вас есть друзья, с которыми вы придумываете установки, вот и поживите у них.

– У друзей есть жёны. Жёны – против.

– Все жёны – против? Чем же вы так досадили им? У меня была сложная ночь, и я хочу спать. Я тоже против, хотя и не жена вашего друга. Уж я-то совсем никакого отношения к вам не имею!

Он пришёл вечером как ни в чём не бывало, с гитарой и с бутылкой вина, сказал весело:

– Привет! Принёс пузырёк отметить нашу встречу.

Марья не слышит Вадима. По её дому ходит Колечка. Не седой. Смоляно-чёрный, с синими, чуть косящими глазами! Вопреки запрету Слепоты, три дня и три ночи снимает фильм. Слова ложатся на бумагу точные. «Ребята, не напрягайтесь, – просит Колечка. – Ещё немного. Нужно закончить. Нил, расслабься, ну что ты лежишь, как на пляже? Не курорт, больница. У тебя – инфаркт!»

Странное совпадение: у Клепикова тоже инфаркт.

«Лишь на сороковом году жизни ты увидел разрыв между своим „я“, природой, которую ты не замечал, и происходящим вокруг. У тебя нет богатырских сил, ты ничего не можешь изменить сам. Тебе фигово. Ты ни черта не понимаешь, как надо. Ну, вставай, подтяни штаны. Как есть, в пижаме, ты сбегаешь на улицу. Зима. Тебе на руку. Решил сдохнуть».

Упасть – не встать. Нил идёт головой вперёд, почти бежит, на последнем дыхании: пусть лопнут сосуды!

– Я хочу есть.

Не сразу Марья понимает: это – Вадим. Нужно высказать ему всё, что она о нём думает, и выгнать, а сил нет, и по бабьей своей, заложенной в генах привычке – накормить голодного, – машинально достаёт сыр, хлеб, холодные сосиски, кладёт на стол:

– Ешьте.

А сама – к Нилу.

Ветер в лицо, со снегом. Широко раскрытыми глазами Нил разглядывает щедрый снег, сроду не видел – каждая снежинка как выточенная! Останавливается, с удивлением прислушивается к себе: боли нет и дышать легче. Собственно говоря, почему из-за подонка он должен подыхать и никогда больше не увидеть этот светлый снег?!

– Я не могу пить без вас. Подайте бокалы, стынет вино.

Вадим рассыпал, как – соль по столу, слова, они перестали соединяться во фразы.

Марья подаёт бокалы, садится за стол. Даже пошлости «стынет вино», «пузырёк» оставляют её равнодушной.

Сейчас Нил должен наконец что-то открыть для себя. Что? Она не знает.

Вадим разлил вино, чокнулся с ней. Прогнал Нила.

– Смотрите, какой богатый цвет! Рубин! – Залпом выпил.

«Залпом пьют водку», – подумала машинально. Пить не стала. Поставила бокал. Она всё ещё ждала: Вадим уйдёт, и у неё будет возможность дописать сцену.

Выживет Нил? Выживет Колечка?

Она пока не знает. Сейчас – перелом.

Вадим уплетает за обе щёки и сыр, и хлеб, и сосиски.

– Ничего никогда вкуснее не ел! – восторженно восклицает. – До чего прекрасно устроена жизнь! Выпил – закусил. – Искреннее наслаждение написано на его лице. – Ну а теперь, когда пузырёк опустел, я угощу вас приятным пением.

Он берёт гитару, подтягивает струны, в самом деле приятно поёт: «Тёмная ночь…» Одну за другой выдаёт её любимые песни. Кажется, кто-то специально заказывает их ему. Так же, как ест, поёт: полностью доверяясь песне.

Марья смотрит на него с любопытством. А он внезапно говорит:

– Я облучён. – Совсем будничным голосом. Вздрогнула от неожиданности. – Несколько месяцев назад взорвалась установка.

– Та, которую вы придумали с другом?

– Очень важная установка, – говорит, не отвечая на вопрос. – Рассчитана блестяще. Но нашему руководству приспичило сдать её досрочно. Премии, признание, плохо ли? Мы пытались объяснить, что может выйти! Нельзя досрочно! Но наши начальники не имеют отношения к физике: «давай», и всё. Как «давай», не важно. Мы с Вадимом, он, как ни странно, тоже Вадим, день и ночь работали! Если бы только от нас зависело! Нам «спустили» сверху кучу незнакомого народа. Да и мы не железные: надо спать хоть по три-четыре часа?! – Вадим замолчал. Перебирает струны.

– Жертвы были? – спросила Марья.

Сейчас существует только он: облучённый, мученик. Вместо крови по жилам течёт жалость, растворила равнодушие, пошлые словечки, эгоизм, наглость.

– Погиб Вадим, – под треньканье струн буднично сообщил Вадим. – Ещё два мальчишки-студента. Э, у них смерть – быстрая, у меня – медленная. Ты врач, должна знать, что такое облучение. Головные боли, мутит постоянно, тошнота не тошнота, а если без рюмашки – слабеешь, липкий весь. Полный курорт! И, само собой, больше не мужик. Обиднее всего. Любил я это занятие, – цинично говорит Вадим.

– Да хватит бренчать, не о погоде разговор. А тот, кто всё торопил, как воспринял? – Наверняка на Клепикова похож: заглатывает пирожные, а между ними отдаёт распоряжения.

– Сбежал. – Вадим зевнул.

– Как «сбежал»?

– Молча. В неизвестном направлении. Да ничего, без начальника не будем, дадут нового. С этим всегда порядок.

Ну и жизнь. Несколько минут назад чужой, неприятный, теперь Вадим – её больной, предательством, тщеславием и жаждой власти клепиковых и владык подведённый к черте жизни, к испытанию муками, уж она-то знает, какие муки ожидают его!

– Чем помочь вам? – вопрос осторожный, врача – к больному.

А я иду по деревянным городам,

Где мостовые скрипят, как половицы…

Голос счастливого человека.

Она постелила Вадиму на тахте, сама легла на диване. По привычке свернувшись калачиком, приказала: спать. Но ни одна клетка мозга не послушалась.

Клепиков подошёл к ней, спросил: «Ты зачем меня убила? Ты должна была вылечить меня!»

Она может вылечить Вадима вместо Клепикова. Сказать Альберту: пусть положит Вадима в больницу. Нужно переливание крови. Кормить нужно полусырой печенью, грецкими орехами.

Она слушает голос Альберта: «Болезни и выздоровление начинаются с коры головного мозга. Можно убедить свою печень выбросить яды. Можно внушить себе… в себе искать источник спасения, резервы энергии. Вера в свои силы первый целитель, самовнушение – начало лечения!»

– Иди ко мне, – зовёт Вадим. – Поговори со мной.

Послушно Марья идёт, садится на край тахты. Вадим лежит на спине, подложив руки под голову, в свете яркого фонаря взгляд его мёртв. Марья пугается.

– Вы… не надо раньше времени… Не думайте ничего плохого. Сейчас много открытий в этой области. Альберт знаком с ними. У нас был случай, Альберт делал трансплантацию костного мозга. Мы положим вас в больницу. Мы будем за вас бороться. – Руками медсестры она гладит его руку. – И мужчиной станете. Вы должны поверить в то, что выздоровеете. Сами должны начать бороться за себя.

Вадим потянул её за руку:

– Ложись-ка. – Он подвинулся. – Я привык в тепле.

В слепой жажде собой спасти несчастного послушно прижимается к нему, готовая отдать ему своё здоровье. Он не солгал: он беспомощен и жалок. Она пытается помочь ему и повторяет снова и снова в слепой вере:

– Всё будет хорошо. Я вас спасу, вот увидите. Только не поддавайтесь болезни, говорите себе: «Я здоров. Я сделаю всё, чтобы выздороветь». Только верьте!

Печёнка, орехи… Она достаёт на рынке всё, что нужно. Трёт овощи, жмёт соки, толчёт орехи. Носится по Москве в поисках редких лекарств.

Спит, как птица на насесте: боится проспать его боль, его беспокойство – тяжёлый больной в доме! Слушает его дыхание, собой согревает, чтобы поверил в чудо, терпит странную «близость», помогает ему.

Она с интересом слушает его рассказы о научных открытиях, которые он сделал со своим другом Вадиком, его рассуждения о невежестве начальства и вреде бездарного вторжения в рабочие процессы.

Он умён, образован, по-видимому, талантлив и умеет добиваться того, что хочет. Почему же никак не начнёт сам за себя бороться? Она терпеливо ждёт этого.

А пока вынуждена ставить ему пузырьки, чтобы заглушить его страх. Даже приятелей его иногда принимает. И ходит с ним в гости. И, сгибаясь в три погибели, волочит потом пьяного домой от этих его приятелей. Терпит отвратительный запах перегара.

Она делает всё, что зависит от неё.

Почему-то ничего не сказала о Вадиме Альберту. Через Бориса Глебыча нашла хорошего специалиста, три раза свезла Вадима на переливание крови. Достала мумиё, и женьшень, и золотой корень – все, какие существуют, средства для того, чтобы дать Вадиму силы бороться.

А на работе – доверчивые лица больных, безразмерные дежурства, травяные настои, компрессы, банки на пупок, короткие совещания: о вреде антибиотиков, о том, как выбить средства на медперсонал, на современное оборудование, на удобные кровати, как составить записку о вреде гормонов, которыми кормят скотину и которые попадают в организм человека и встряхивают, и разрушают его! А на работе – кипы иностранных и наших журналов. А на работе – праздник творчества и эксперимента.

Больница – работа. И Вадим – работа. Очень неприятная, когда Вадим пьёт.

Всё время хочется спать.

Но, несмотря на усталость, она возбуждена и деятельна: она нужна людям. И только такая жизнь ей подходит: безоглядная борьба за человека, доверившего ей свою жизнь.

Неожиданно снова заявил о себе Альберт. Он ввёл в систему концерты самодеятельности, назвал их зарядкой для выздоровления. Раз в неделю, по субботам, все ходячие и больные на тех кроватях, которые можно передвигать, собираются в конференц-зале. Оказалось, Елена Петровна чудесно поёт. Девочка-санитарка Варя, вот уже три года безуспешно поступающая в театральное училище, на их вечерах отводит душу: играет сценки из классических пьес, танцует, показывает пантомимы и чувствует себя, как на взаправдашней сцене. Нашлись и пианисты, и гитаристы. А Тамара Павловна пишет отнюдь не бездарные стихи. Под Мальвининой внешностью таится сердце конквистадора. Но, в отличие от испанских конквистадоров, отправлявшихся в только что открытую Америку завоёвывать новые земли, Тамара Павловна завоёвывает земли довольно своеобразно: открывает таинственный остров, или никому не известное озеро, или гору с экзотическим названием и высоким стилем прославляет их в своих стихах. Получается, это она лично открыла озеро, гору, И яркие расцветки, и запахи цветов, трав, вод, которые буквально ощущаешь, – её творчество! Мальвинино лицо с яркими пятнами губ, глаз, бровей становится подвижным – волшебница, проникшая в тайны, скрытые от обычного человека.

Сотрудники задают тон. Больные подхватывают эстафету: вспоминают, что в детстве хорошо читали стихи или пели. После концертов их состояние резко улучшается.

В ту субботу Альберт подошёл к ней, не взглянув на неё, спросил весело «Свободно?» и, не дождавшись ответа, уселся рядом.

Она напряглась.

Всё было нормально до мгновения, пока Елена Петровна не запела. А запела она как нарочно: «Я встретил вас». Лишь только зазвучали первые слова, пальцы Альберта коснулись её руки, дрогнули. Альберт любит по-прежнему.

– Не надо, – одними губами сказала Марья, попыталась отнять руку, он сжал. Щека его шла пятнами.

– Я не могу без тебя, Маша. – Шёпот его заглушил «И сердцу стало так тепло…».

– Я уйду с работы.

Альберт убрал руку.

Огонь окатил и её, но сразу почувствовала: отпустило, она свободна от Альберта. Жалость к нему вспыхнула с ничуть не меньшей силой, чем прежнее чувство.

Она подавила её, спросила:

– Или ты, может быть, развёлся? Или твоя мама согласится признать меня своей невесткой?!

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!

И прерывистый голос Альберта:

– Прости, Маша, иногда находит. Когда я вижу тебя, мне…

– Это не мешает тебе спать с твоей законной женой, проводить праздники в кругу семьи и воспитывать Светлану. – Он опустил голову. – Лучше скажи, помнишь, в порыве откровенности ты хвастался, что кого-то спас от лучевой болезни?

– Ты о Вадиме? Ты что, влюбилась в него? – неприязненно спросил Альберт. – Вот, значит, в чём дело.

Марья пожала плечами:

– Не влюбилась. Я вообще не способна больше влюбляться. Я хочу вылечить его. Есть такая возможность или нет?

В одну секунду Альберт превратился во врача. Под аккомпанемент стихов и музыки, а когда концерт закончился и они прошли к нему в кабинет, под аккомпанемент звонков познакомил с положением вещей: излечение стопроцентное, но очень долог и тяжёл восстановительный период у тех, у кого берётся костный мозг. В Америке это дело налажено: донорам платятся громадные деньги. В Союзе никто таких денег платить не будет, поэтому добровольцев не найти.

– А хоть чем-то можешь помочь? – спросила осторожно.

Альберт обещал оформить запрос и положить Вадима в больницу, как только американцы пришлют донорский костный мозг.

Уходила из клиники с надеждой на спасение Вадима.

Но на улице внезапно увидела серую мглу неба, лужи, по которым обычно шлёпала, не замечая, серые сплошняком стены из дома в дом, рюмашечку на столе своей комнаты, сытое лицо Вадима и словно проснулась: думала, рюмашечка – спасение от страха, а рюмашечка – суть Вадима!

Нил тоже проснулся однажды.

Колечка так и не доснял фильм.

Перешагнув через безвременье, Колечка явился из её прошлой жизни в её настоящее и исчез. Она выронила его из своего поля зрения, как выронил, бумажку от съеденного мороженого мальчик Коля с крест-накрест застёгнутыми штанами, которого дядя Кузьма – под зад из дома! Она ни разу больше не пришла к Колечке. И сам Колечка не подаёт о себе никаких признаков жизни. Встретился с Меркурием? Снова пьёт? Снимает фильм?

Пусть Вадим побудет сегодня наедине со своей рюмашечкой, Марья повернула в другую сторону от дома. Через сорок минут она была на Патриарших прудах.

Дверь открыли сразу.

Немолодая грузная женщина с мелкими голубыми глазками вытирала оголённые до локтя красные руки о передник. Марья уставилась на неё. Нет, не мог Колечка жениться на такой!

– Николай Антонович? – Женщина сморщила лоб. Тут же улыбнулась: – Мы с ним обменялись. Правильно, Николай Антонович… – Снова сморщила лоб. – Нет, не знаю. У нас был четверной обмен, не найдёшь концов. Извините, не могу помочь.

Завтра она подойдёт к любой «Горсправке» и за две копейки получит новый Колечкин адрес.

А что, если он нарочно сбежал именно от неё И не хочет никаких встреч?! Может, ему невмоготу без мамы, а Марья напоминает маму и мешает начать новую жизнь?

Она сидит на мокрой скамейке Патриарших прудов. Мокрый воздух проникает внутрь сыростью.

Потому и не звонит: она не нужна ему в его новой жизни.

Он сказал, что убил маму. Теперь, когда выздоровел, наверное, мучится этим. Не позавидуешь ему! Много нужно мужества, чтобы начать жить снова.

А ведь не подумал, что нужен ей, обиделась Марья, наполненная сырым скучным воздухом, но тут же усмехнулась: слава богу, вернулась в своё «я, я»! Как раз подумал именно о ней: не хочет быть обузой в её начинающейся жизни – своими неминучими болезнями, грядущей старостью, одиночеством!

– Господи, даруй ему мужества! – прошептала Марья. – Всегда один? В пустую квартиру приходить!

Дома её встретил пьяный крик:

– Машка, дай пожрать! Горючее есть, а закусона не нашёл!

Пока Вадим чувствовал себя плохо, он довольствовался двумя-тремя рюмками вечером, но с каждой порцией здоровья всё больше бутылок выстраивалось на столе, всё больше вокруг него собиралось собутыльников.

Сейчас на её диванчике развалился длинный, подстриженный под бокс парень.

– Знакомься, великий самбист. Краса нашей страны. Бородулин Геннадий. А этого знаешь: Миша.

Миша мал, неказист, белобрыс, с рыбьими мутноватыми глазами, с прилипшими ко лбу бесцветными волосами.

К Мише как-то пришли в гости. Блюдо с мясом, блюдо с картошкой, солёные огурцы. И водка. Миша стал накачивать ею Вадима. По-другому не назовёшь. Не успевал Вадим выпить, как его рюмка наполнялась снова. Марья решилась выпить тоже, чтобы Вадиму меньше осталось, но первый же глоток обжёг. Бывало, дома пригубливала хванчкару или киндзмараули, водку не пробовала никогда. Водка ударила в голову и ноги. И тут же мамин крик «Пусти!», мама рвётся из её рук к окну.

Именно тогда, подсознательно, в мамином крике, в пьяных анекдотах Вадима, в его пьяной тяжести, когда она буквально волокла его к такси и в голове стучало – «дотащить!», зародилось неприятие Вадима. Сейчас увидела всё как есть. Миша не человек. Такого забивают в ворота вместо мяча, такого посылают за водкой, с таким не церемонятся. Вот он оглянулся на Вадима – уловить, каким взглядом ему прикажут смотреть на неё. И Вадим не человек. И вся эта ситуация мерзка.

Ничего не сказала, вышла из комнаты и из дома.

Снова мокрый воздух, по-вечернему чёрные стены сжали её со всех сторон. Насмешкой – фонари. Есть свет, всё в порядке в этой жизни. Она идёт сквозь строй этих самоуверенных фонарей и не верит, что где-то есть обычная тёплая кровать, обычный тёплый чай, обычный кусок хлеба.

Она может без звонка, как в свой дом, притащить себя, разбухшую от мокрого воздуха, к Алёнке с Борисом Глебычем, съесть обычный добрый кусок хлеба, выпить обычного горячего чая и лечь в обычную тёплую кровать. Но она не может, не хочет обрушить на них свою бездомность, и свою глупость, и свою сырость, пропитавшую её насквозь. Борис Глебыч затеет игру в слова, а может, начнёт рассказывать об Аменхотепе IV, египетском царе конца пятнадцатого – начала четырнадцатого века до нашей эры, и его Нефертити, а может, заставит её почитать куски из новой вещи, которая во избежание недоразумений давно переехала к ним. Неизвестно, что сделает Борис Глебыч, только над всем тем, что он сделает, будет стоять, как святая вода, его взгляд. А она не сможет этого взгляда выдержать, потому что есть что-то в её отношениях с Вадимом нехорошее. Слишком много скопилось в ней отрицательных эмоций. И бездомная, брошенная судьбой, одна на улице, впервые задаёт себе вопрос: а зачем она взялась спасать Вадима? Он её об этом не просил. И понимает: Вадим ни при чём, это она себя спасала Вадимом, искупала свою вину перед Клепиковым, перед мамой и Колечкой.

Снова вся облеплена грязью. Как же это случилось?

Повернула к больнице. Хоть в конференц-зале, хоть в Альбертовом кабинете… неужели не найдётся для неё места, где она сможет поспать несколько часов? На пути к больнице, придуманной и созданной Альбертом, на пути к заколдованному дворцу, в котором она из замарашки превращается во всесильную волшебницу, пришло решение: завтра же она выгонит Вадима. Нельзя дарить собственную жизнь первому встречному.

И в эту минуту, когда всё наконец стало ясно в её жизни, под легкомысленными, уверенными в своей власти над людьми фонарями, вдруг почувствовала: она беременна. Марья замерла посреди дороги перед свершившимся фактом, таинственным, непостижимым в своём свершении: как могла она забеременеть от Вадима, который не может быть мужчиной?

Косоротились ехидно фонари, обходили её, точно она – камень, равнодушные прохожие.

Что возродило в больном организме жизнь, которой сам организм ещё не прозревал: печёнка, лекарства, переливание крови, её, Марьина, вера в его излечение, её помощь ему – неизвестно. Вадим, даже не предполагая своей щедрости, подарил ей то, в чём отказали Игорь и Альберт, которых она любила.

Но не о таком отце для своего ребёнка она мечтает! Может, и создал он гениальную установку, а может, создал её тот Вадим, который погиб, не это важно, важно то, что Вадим ненавистен ей: ненавистны его рюмашечки, его хронический эгоизм, его одноклеточные приятели. Не хочет она волочить его, пьяного, из гостей на себе, не хочет жить с ним под одной крышей ни при каких условиях.

Рожать нужно только от любимого человека, в этом она убеждена. И собой жертвовать ради чуждого тебе существа нельзя! Как же всё-таки это произошло?

Насмешка, ирония судьбы.

Пропитывает её сырость, бьёт озноб. Что бы ни отдала она за чашку горячего чая!

О чём она думает? От Вадима рожать нельзя. Она не полюбит ребёнка от Вадима. Нечего болтаться под дождём. Путь один: в больницу. Сегодня – выспаться, а утром явиться в гинекологию и вырезать из себя Вадима. Отовсюду изъять. Бывают кошмарные сны. Она проснулась. И пусть сон ещё жив в ней, она приложит все силы к тому, чтобы не оставалось в ней даже памяти об этом сне!

А если после аборта станет бесплодной? Она уже не молода. Вот у Алёнки не может быть детей. Алёнке Вадим не нравится. Все эти месяцы, что она – с Вадимом, Алёнка прячет от неё глаза. К убогим, к калекам так относятся, как сейчас Алёнка к ней. «Бог отнял у неё глаза, слух. Убогого нужно жалеть», – наверняка так думает Алёнка и жалеет её.

Но сейчас Алёнка сказала бы: «Роди и отдай мне, если тебе ребёнок не нужен».

Стало жарко, покалывают кончики пальцев, как перед экзаменом: сдаст – не сдаст, получит диплом – не получит. Это ведь и её ребёнок! Ребёнок без близости. А может, то промысел Божий – ребёнка ей послал Бог?!

Москва ловит Марью в свои петли, мотает по незнакомым улицам и переулкам, переводит через площади и проспекты.

Каким образом, непонятно, снова, второй раз за день, очутилась на Патриарших прудах. Пустые, ночные, они пугают тенями от деревьев.

Жаль, нет здесь Колечки. Просто помолчать рядом с ним и попросить: «Сыграй!» Вот что сейчас нужнее всего: Колечкина игра.

Патриаршие пруды неожиданно успокоили.

При чём здесь Вадим? Вадима выгонит, а ребёнка оставит. Бывают же несчастные случаи: отцы гибнут. Так и у её дочки погиб отец, что поделаешь?! Дочка поймёт. Дочка заберёт всё лучшее от неё и её мамы и будет похожа на маму!

Господи, как Марья будет любить свою девочку, двойной любовью, за себя и за несуществующего отца! Только её будет дочка, больше ничья! И не нужно ждать единственного, необыкновенного, никто им с дочкой не будет нужен. Она и дочка.

Вмешалось само провидение. Свершилось чудо. Не важно как, но свершилось. Такая малость – слияние двух клеток в одну, чтобы на веки вечные избавиться от одиночества. И сколько лет ждала этой одной-единственной клетки, которая подарит ей собственного, единственного ребёнка.

Осторожно, нежно, обе ладони положила Марья на ещё совсем не заметный, лёгкий свой живот. «Здравствуй, доченька! Я очень жду тебя. Я очень люблю тебя. Не через любовь, не через близость с мужчиной, сама не знаю как, но ты явилась ко мне. Здравствуй! Господи, спасибо! Я наконец не одна!»

Взять такси, вернуться в отнятый у неё дом теперь не страшно. И пусть в нём на время поселился, как в детской сказке, другой зверь, этот дом – её и её дочки, и она отвоюет его.

С этой минуты на Патриарших прудах, когда Марья пустила в жизнь свою дочку, она стала счастливой. На улице люди оглядывались на неё, больные заряжались её верой в выздоровление и в жизнь, руки её стали могущественными, научились снимать и гасить страх, возвращать силы и веру в жизнь. Мальвина хвасталась, что она сделала из Марьи великую массажистку, а Марья ощущала, что могущество пришло к ней свыше, ей достаточно положить свою ладонь на живот больного, и боль стихает. Но пусть Мальвина говорит, что хочет, и гордо улыбается при этом.

Наконец Марья поняла Ваню – то, что говорил он о её романе. Вот, значит, какая ещё бывает жизнь, вот без чего нельзя выпускать в свет произведение: кроме несправедливостей, смертей, корысти, есть вот это созидание человека в человеке, бескорыстие отношений, какие сложились у них в больнице, возможность чуда.

Вот когда само собой произошло в ней очищение: как шелуха, спали с неё все обиды, тщеславие, самолюбование, чувство ущербности и неполноценности, она забыла о себе. Есть больные и дочка в ней, пока маленькая и беспомощная, во всём зависящая от неё. Тошнит ли её, болят ли у неё ноги или голова – ерунда! Естественно, как дыхание, движение: Марья кладёт руку на живот и разговаривает с дочерью.

«Трудно тебе, маленькая, расти? – спрашивает и прислушивается, словно дочка и впрямь может ответить ей. – Ты во мне, значит, всё будет хорошо, вырастешь здоровой и сильной, потому что я кормлю тебя тем, что тебе полезно, ложусь вовремя спать, дышу свежим воздухом. А ты делай своё дело: спи и расти. Я без тебя не могу. Приходи скорее ко мне. Мне без тебя так пусто!»

Вадим воспринял её слова удивлённо:

– Почему я должен уходить? Я всем доволен. Ты так хорошо заботишься обо мне!

– Я не люблю тебя, – сказала Марья. – Ты не подходишь мне. Из-за тебя я перестала работать, бросила рукопись на полуслове. Не хочу жить с тобой. Не хочу жить ради тебя.

– Но мне здесь хорошо, удобно, – заявил Вадим, как бы подводя итог разговора.

– Тебе будет здесь не очень удобно, когда родится ребёнок.

– Какой ребёнок? – Изумлению Вадима не было границ. – Я не могу…

– Я сама ничего не понимаю, – призналась Марья. – Но факт налицо: у меня будет ребёнок.

– Может, у тебя куча любовников? Ты слишком часто болтаешься где-то, а мне просто голову морочишь? Говори честно: кто? – Он допрашивает! Лицо его сделалось неприятным. – Да ещё хочешь пришить мне ребёнка!

– Уходи, Вадим, – рассмеялась Марья. – Очень прошу тебя.

Но Вадим не ушёл. Стал ещё чаще приводить приятелей, ещё больше пить, словно хотел напиться и нагуляться на много лет вперёд. Ночами теперь сам стал являться к ней, требовать снова доказать ему, что он что-то может, и ей приходилось, с трудом преодолевая отвращение и пьяную силу почти ста пятидесяти килограммов, высвобождаться и удирать на кухню. Вадим был слишком ленив и на кухню не шёл.

Однажды Марью обнаружила на кухне тётя Поля. Молча постояла, глядя на неё, запричитала:

– Болезная ты моя! Безответная! Мне ничего сроду не сказала в ответ на мои обижания. И этому кабану…

– Ничего, тётя Поля. Только очень спать хочется.

– Идём ко мне. Ляжешь на диван. Он узкий, но тебе хватит места. Ах, паразит, выжил девку из дома! Говорила я, не доведёт он тебя до добра.

Угревшись на кушетке, засыпая, Марья сообщила тёте Поле, что ждёт ребёнка, и провалилась в сон. Но вдруг вспыхнул свет. Тётя Поля была на себя не похожа: глаза круглые, как у совы, волосы дыбом, в каждой черте возбуждение.

– Дитю ждёшь? Настоящую дитю? – Марья, удивлённая состоянием тёти Поли, окончательно проснулась, села. – Мне дашь?

– Что? – не поняла Марья.

– Нянчить дитю?!

Столько было страха и надежды в лице тёти Поли, что Марья поспешила сказать:

– Если вам будет нетрудно, нянчите! Я хотела Бориса Глебыча просить… когда понадобится в магазин или ещё что…

– Какой Борис Глебыч? Зачем Борис Глебыч? Я на что? Я рассчитаюсь в магазине. Я буду купать его. Я знаю песни. «Придёт бурый медведь, я тебя не отдам. Придёт злой человек, я тебя не отдам. Я тебя никому, никому не отдам», – надтреснутым, старческим голосом пела тётя Поля незнакомые Марье песни, и по её щекам катились слёзы. – Уважила старуху. Да я… за тебя… скажи, вы в росписи или так? – грозно спросила тётя Поля. – Дитю нужен отец.

– Ну, какой он отец? Три раза был женат и всех побросал. Трёх детей! Я, тётя Поля, не знаю, как избавиться от него. Хочу до родов успеть сдать экзамены за два курса. Предметы для меня лёгкие, известные. Тогда спокойно просижу дома год, только дочкой заниматься буду.

– Дочка – хорошо, ты не сумлевайся, лучше, чем мужик. Ну, значит, так. Насчёт этого… не думай. Уйдёте завтра, я поменяю и тот, и другой замок. У меня знакомый слесарь, делает такие дела как положено. Вещи выставлю на улицу. Хто у нас тут возьмёт? Нету фулюганов. Слушай, давай я врежу «глазок». Раз дитё, «глазок» нужен, чтобы никто чужой – ни-ни…

Разговор с тётей Полей и их стратегический план изменения жизни стоят бессонной ночи. Тем более день завтрашний обещает быть не очень тяжёлым. В больнице дежурства нет, а семинаров всего два. От Ночных дежурств пришлось отказаться.

– Ты не насилуй себя, не сдавай эти свои экзамены за один присест. И работу не бросай, денюжки на дитю будут нужны. А я завсегда отпущу тебя. Теперя вредно надрываться.

Марья обняла тётю Полю, расцеловала:

– Спасибо вам, теперь мне ничего не трудно. Только бы избавиться от этого! Из-за вас ведь я приняла его! «Тётя Поля согласна!» – передразнила Марья Вадима. – Мне он не понравился, вам понравился. Я, дура, пожалела. Ладно, давайте спать. Теперь, когда вы у меня есть, я совсем ничего не боюсь. Спасибо. Я буду вам платить.

– Чего?! Я к тебе как к дочке, а ты – обижать?! – рассердилась тётя Поля и заплакала. – Ты мне, может, теперя родна-ая?!

Долго утешала Марья её. И улыбалась: вот, значит, как люди поворачиваются, совсем наоборот. И было ей хорошо.

Ткнувшись ключом в новый замок, выжав звонок до предела, но, не дождавшись никакой реакции, Вадим вынужден был исчезнуть. Несколько дней подряд он досаждал Марье телефонными звонками, но, не дождавшись ни одного слова, звонить перестал.

Появился ещё один раз. В больнице, куда она попала.

На пустой тёмной улице, когда возвращалась после очередного дежурства домой, сзади обхватил её хулиган, потащил в подворотню. Спас случай: проходила мимо пара. Ночью начались выделения. Растерянная, испуганная, позвонила Альберту. Он приехал, увёз в больницу, положил на сохранение и ухаживал за ней, как за своей любимой женой.