Текст книги "Развод и прочие пакости (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Меня захватило так, что я полностью потерялась в пространстве и времени. Пока не обнаружила, что на часах половина первого, а я плачу под «Песню из секретного сада» Рольфа Лёвланда. Не без сожаления убрав Лоренцо в сейф, я упала на диван и уснула, даже не раздевшись.

Глава 11

Проснувшись с тяжелой головой и затекшей шеей, я поплелась в ванную.

Ой, мамочки, кто это? Вроде, вчера полдня в салоне красоты провела, откуда ж это пугало взялось? М-да, деньги на ветер.

А часы показывали, что не мешало бы поторопиться.

С другой стороны, в таком виде заявиться на репетицию тоже не вариант. Только красивой и с высоко поднятой головой. А то Лоренцо будет за меня стыдно. Ничего, подождут. Не стоит, конечно, давать Маркову козыри в виде нарушений трудовой дисциплины, но…

Нет, сегодня – подождут.

Я даже нарочно пыталась притормозить, но привычка делать все быстро взяла верх. После душа, косметических процедур и ведерной чашки кофе я стала больше напоминать человека. Надела новое платье, туфли, покидала все нужное в новую сумку, уложила Лоренцо в футляр.

Его я заказывала в Германии – прямоугольный, карбоновый, с водонепроницаемым чехлом и бархатным ложем на поролоновой подложке. Не баран чихал! Дилер уверял, что в таком скрипку можно сбросить этажа со второго, а то и с третьего, и ей ничего не будет. Но такие эксперименты я, разумеется, ставить не стала бы. Достаточно того, что пару раз Лоренцо падал просто на пол, и я с лупой разглядывала каждый миллиметр: не дай бог трещина или скол. В футляре было все: карман для нот, отделение для смычков и еще одно – для струн, мостика, канифоли и прочих аксессуаров. И гигрометр, и увлажнитель, и покрывало. В общем, своего рода домик для Барби.

Уже надев плащ, я спохватилась, что надо вызвать такси. На репетиции мы всегда ездили с Антоном вместе, на машине. Не везти же в метро скрипку стоимостью в семьсот килоевро! Права у меня были, но водила я плохо. А придется. На такси не накатаешься. Хотя… надо подумать и посчитать. Сколько сейчас стоят сами машины, бензин, сервис и парковки – может, на такси как раз и дешевле.

Несмотря на известность, своего собственного постоянного помещения мы так и не выбили. Несколько лет назад нас пустил в приживалы Дом музыки, но график приходилось составлять так, чтобы не стеснять коренных обитателей.

Я даже не опоздала. Когда такси подъехало к Алексеевскому дворцу, до начала репетиции оставалось десять минут. У входа стоял какой-то мужчина и разговаривал по телефону. Подойдя ближе, я узнала Громова. Он кивнул мне и хотел что-то сказать в трубку, но ему, похоже, не дали. Слушая собеседника со страдальческой гримасой, Громов отошел в сторону, чтобы я могла пройти.

– Ваши уже все пришли, – гардеробщица взяла мой плащ.

В коридоре Громов нагнал меня.

– А виолончель где? – машинально спросила я.

– Там, – буркнул он, дернув подбородком в сторону зала.

Ясно. У всех какие-то проблемы. Лучше никого не трогать вообще. Целее будешь.

Но дверь передо мной открыл. Воспитание, никуда не денешься.

Все уже сидели по местам. Кто подстраивал инструмент, кто шушукался с соседом. Антон листал партитуру и притворился, что нас не заметил. Зато заметили Лерка с Мариной – альт и арфа. Наверняка сразу же сигналы друг другу послали: «Ирка и Громов? Интересненько!»

– Можно начинать? – сухо поинтересовался Антон, когда я села и достала Лоренцо.

Так, спокойно, Ира, спокойно. Это же его натура: играть жертву. Такой прямо непонятый, недооцененный, фатально одинокий. Вполне вероятно, искренне верит, будто по моей вине понесло его в бездонные объятия Инессы. Подтолкнула к измене, словно к краю пропасти.

Ой, да на здоровье! Еще неизвестно, первый ли это поход налево.

Когда я столкнулась с подобным впервые, была в полной растерянности. И даже сомневаться начала: а может, и правда как-то не так себя веду? Все-таки творческий человек с тонкой душевной организацией. А тут Ира, прямолинейная, как рельс, у которой вся тонкость исключительно в музыке, зато в быту – бронированный бронтозавр. Вот и Дарюс когда-то сбежал быстрее визга.

Ох, да, сильно, сильно подбил меня крах первой любви, надолго отключив способность к трезвому анализу.

Но когда приступы непонятости и недооцененности Антона превратились в дежурную фишечку, я все-таки призадумалась. И винить себя перестала.

Похоже, я опять провалилась куда-то, и только когда сосед по пюпитру Виталик Лабудинский осторожно потыкал меня смычком в бок, очнулась.

Все ждали мою «ля». Идеальные, абсолютные четыреста сорок герц. Камертон? Какой камертон? Нет, не слышали. Камертон прошит в мозгу. Кстати, в музыкалках скрипки обычно подстраивают на пару герц выше, для сольной игры это выигрышно: пассажи звучат ярче и сочнее. А для абсолютника, непрошибаемо знающего, что ля на четыреста сорок, наоборот, пытка.

Задала тон, его поймали. Поехали!

Обычная рутина: проработка еще недостаточно разыгранных произведений, шлифовка рабочих, повторение подзабытых. Если бы не жесткий график использования зала, Антон держал бы нас часов по восемь, раскладывая каждый пассаж по молекулам.

Фишка в том, что для музыкантов симфонических оркестров нет четких нормативов рабочего времени. Единственный существующий документ еще советской эпохи устанавливал единую норму – не более сорока рабочих часов в неделю, куда входили концерты и репетиции, без учета самостоятельных занятий дома. Но это для оркестров с бюджетным финансированием, а дикие дивизии, вроде нас, живущие с выступлений, в плане рабочего времени полностью зависели от дирижера. К счастью, больше трех часов в день репетировать нам не давали. Одна я могла играть хоть десять часов, хоть пятнадцать, но оркестр – другое дело, это физически нелегко. Поэтому репетиции редко длятся более четырех часов с небольшим перерывом.

Когда мы закончили, наступило то, чего я ждала не без внутренней дрожи.

– Концертмейстеры, идем в малый зал, – сказал Антон, глядя мимо меня.

Глава 12

Такие собрания были рутиной. Своего рода текущая планерка руководителей подразделений. В большом оркестре может быть до ста музыкантов плюс приглашенные, если нужен какой-то нетипичный инструмент. Нас было поменьше – всего восемьдесят шесть. Четыре большие группы: струнные, духовые, деревянные духовые и ударные. А в них свои инструментальные подгруппы, и у каждой свой начальник. Даже если музыкант всего один. Так единственная арфистка Марина была концертмейстером сама себе.

Сборы такие у нас были еженедельно, чаще по организационным вопросам, но обсуждения нового репертуара всегда стояли особняком. Демократии Антон не терпел.

Только железная автократия, говорил он. Чуть дашь слабину – и сразу будет Гаврилыч.

Репертуар отбирали мы вдвоем. Дирижер дирижером, а все-таки в оркестре главные – скрипки. Антон изначально был флейтистом и некоторых тонкостей не то чтобы не знал, просто не чувствовал. Поэтому к моему мнению всегда прислушивался. Отбирали с запасом – на тот случай, если что-то не пойдет. Иногда какая-то вещь просто не ложится на инструменты. Вроде все всё играют чисто, но нет чего-то такого, что цепляет слушателя. Драйва нет. Или настроения. А еще бывает, что какая-то группа не тянет технически. Это у нас, правда, случалось редко, все-таки собрались профи высокого класса.

В общем, обсуждение репертуара только называлось обсуждением. На самом деле концертмейстеры получали стопку партитур и бегло их проглядывали. Иногда кто-то говорил: нет, это не пойдет. Если аргументы Антона убеждали, это произведение откладывали. Но чаще он просто морщил нос и притворялся глухим. Далее концертмейстеры должны были обеспечить нотами свои группы: по одному экземпляру на пюпитр для репетиции и каждому музыканту для домашней работы.

Я пролистала партитуры машинально, поскольку и так знала, что там. И насторожилась: чего-то не хватало. Просмотрела еще раз – точно! Не было именно того, что я давно мечтала сыграть. Не один год уговаривала Антона, потому что он не слишком жаловал современных композиторов. Уломала наконец – и вот пожалуйста.

Ну что ж, Антон Валерьевич, и почему я не удивлена?

Но все-таки уточнила. Чтобы не сдаваться без боя.

– Антон, где Дембский?

Любовь к польским композиторам и полонезам в частности мне досталась от Деда. «Гусарский полонез» Кшесимира Дембского – я была им буквально больна, причем давно и хронически. До слез.

– Дембского играть не будем, – с железобетонным выражением ответил Антон, внимательно изучая что-то в партитуре.

– Почему?

– Потому что я так сказал. Художественный руководитель я и решения по репертуару принимаю тоже я.

Вторая фраза была излишней. Хватило бы и первой. Все смотрели на меня, и оказалось, что держать лицо сейчас сложнее, чем тогда, в Гонконге. Это была публичная пощечина. Что бы я ни сказала, как бы ни отреагировала, все равно уже ее получила. Отомстил хоть и мелко, но козырно. Спорить, ругаться – бесполезно. Только еще глубже себя закапывать. Поэтому молча пожала плечами, мысленно желая Антону такого, что вселенная наверняка удивилась.

Позицию свою он обозначил предельно четко. Увольнять меня слишком хлопотно, да и зачем? Технически замена нашлась бы – например, тот же Виталик, прекрасный скрипач, с хорошим стажем. Но… играя в оркестре, большинству музыкантов приходится давить в себе солистов. Учимся-то мы в первую очередь сольной игре, воспринимая оркестр своего рода повинностью. Так и говорят: мол, концертирующие солисты – это каста небожителей. А я изначально была именно оркестранткой, с музыкальной школы. Даже когда играла соло. К тому же концертмейстер – это еще и администратор, и педагог для взрослых деток, уверенных, что они звезды и сами знают, как надо. В общем, тот еще гемор.

По итогу, увольнять меня Антону было невыгодно. Все равно что стрелять оркестру пусть не в голову, но в ногу точно. А зная, что сама я не уйду, он просто будет отравлять мне жизнь всякими мелкими пакостями. Перманентно.

У бронтозавра, Антоша, шкура мощная, я перетерплю. Это сейчас ты застал меня врасплох, а дальше я уже буду готова к тому, что каждую минуту от тебя нужно ждать какой-нибудь гадости. Может быть, так даже и лучше. Давай, жги. Чем больнее мне будет сейчас, тем быстрее все выгорит.

Собрание закончилось. Уже завтра после репетиции меня ждало занятие с группой. Общая читка – то, что большинство музыкантов не любят. Но тут я была непреклонна: никаких «посмотрю дома». Разбираем все вместе, а потом уже работайте сами хоть до посинения. И только когда все группы по отдельности прогнали свои партии, начиналась общая работа. В каких-то оркестрах схема могла быть и другой, но у нас – только так.

Выйдя из здания с футляром и пакетом нот, я свирепо чертыхнулась. Опять забыла, что надо вызвать такси. Достала телефон, и, разумеется, свободных машин поблизости не оказалось. Десять минут – «комфорт» за конские деньги. И ничего не поделаешь, придется.

– Подвезти?

Громов, ты что, теперь везде? Если специально меня караулишь, то не стоит. Тем более ты не один.

– А ты чего до сих пор здесь?

– Насчет сборника договаривался, – поправив на спине футляр, он достал из кармана ключи от машины.

Наших часто приглашали для выступления куда-то на сторону. Антон не всегда разрешал, потому что обычно это означало как минимум пропущенные репетиции. Но приютившему нас Дому музыки отказывать было не с руки. Здесь постоянно проходили и сборные концерты, и сольные выступления.

Ломаться я не стала. Хочет – пусть везет. Но честно предупредила:

– Мне в жопу географии. На Полюстровский.

– Ну, это не самая страшная жопа, – возразил Громов. – Мне все равно в ту сторону, поехали.

Глава 13

Ехали молча. Для фона хватало «Европы-плюс» и унылого бубнежа Оксаны из навигатора. Я занималась тем, что жевала обиду и мысленно оплакивала «Гусарский полонез», начальные такты которого крутились в голове, перекрывая радиопопсу. Картинка за окном способствовала. Когда-то Дед получил от своего суперсекретного НИИ отличную двухкомнатную квартиру, но в одном из самых унылых и депрессивных районов. Конечно, я не променяла бы ее ни на что и ни за что, но каждый раз, переезжая через Неву, невольно испытывала точечный приступ тоски и мизантропии.

Однако на этот раз приступ был вовсе не точечным. И в какой-то момент мне явно не удалось справиться с лицом, потому что, остановившись на светофоре, Громов повернулся ко мне с четким вопросом. Я так и услышала: «Проблемы?» И ответила, хотя вслух этого не прозвучало:

– У меня сейчас одна проблема – Марков.

– Понимаю, – кивнул он. – Развод – это всегда погано. Независимо от причины. Как будто говна наешься.

– Знакомо?

– Плавали, знаем.

А кстати, развод же. Я собиралась после собрания сказать Антону, что подам заявление через Госуслуги. Чтобы подтвердил выбранную дату, когда получит сообщение. Но он так выбил меня, что обо все забыла.

Дико хотелось пожаловаться. Просто перло изнутри. Может, небо послало мне Громова именно для этого? В качестве плакательной жилетки?

– Дембского выкинул из репертуара, – сказала на грани всхлипа. – Из нового. Антон. А я так хотела сыграть. Давно просила, а он не хотел. Уломала. И вот теперь выбросил.

– Дембский? – Громов наморщил лоб. – Это что? То есть кто? Не слышал.

– Польский композитор. Современный. Сейчас найду.

Я порылась в плейлисте на телефоне и включила полонез.

– Мощно, – оценил он, дослушав до конца. – Роскошная вещь. И что, назло тебе выбросил?

– Ну а как еще понимать? «Играть не будем, – передразнила я Антона. – Я так сказал».

– Жаль. А ты можешь мне скинуть? Я сестре отправлю. Это же полонез, да?

– Да, – удивилась я. Он хоть и музыкант, но далеко не все музыканты могут по ритмическому рисунку определить танец. Точнее, мало кто может, если это не вальс или танго.

– Она ведет студию бальных танцев, – пояснил Громов. – Исторических. Я как-то с ней ездил в Краков на фестиваль. Не представляешь, насколько круто. И атмосферно. Как будто реальный бал в замке. У меня даже фотки остались. Черт, как же это называлось-то? А, ходзони зе свецон, как-то так, мне точно не произнести. Дословно пеший со свечой. В смысле полонез пеший. Их по-разному танцуют. Свадебный может быть и со свечами, и с факелами, и с кружками пива – хмелевый полонез.

– Интересно, – я даже улыбнулась, хоть и кривовато. – У нас прямо подпольный кружок любителей полонеза. У тебя воцап есть? Телефон продиктуй, скину.

Он продиктовал телефон, я забила в контакты, нашла его в воцапе и отправила запись. Только хотела закрыть, как свалилось сообщение от Антона.

И какого хрена тебе еще надо, интересно?

«По Дембскому проблемы с авторскими. Поэтому и не берем».

– С-с-сука! – прошипела я сквозь зубы и то ли рассмеялась, то ли захныкала. И прочитала сообщение вслух.

– А можно для дураков пояснить? – попросил Громов.

– Если произведение не перешло в общественное достояние, за каждое публичное исполнение нужно делать отчисление автору или его наследникам. Оформляется это через РАО*. И раньше с зарубежными авторами было здорово геморно, а в нынешних реалиях и подавно. Не знаю, сам ли Дембский не дал согласия или технические проблемы, но не суть. Суть в том, что Марков мог это сказать на собрании. Но нет. Прозвучало как «умойся, Ира». Типа ты хотела – обойдешься, все решаю я.

– Ну тут ничего странного как раз нет. Обычная схема. Я тебя обидел – ты обиделась – я обиделся, потому что обиделась ты.

– Да, пожалуй, – согласилась я. – Это натура, ничего не поделаешь.

– Если останешься в оркестре, так и будет. Вопрос, готова ли ты это терпеть. Я тебя мало знаю. Скорее, совсем не знаю, но почему-то кажется, что творческие амбиции у тебя выше личных.

– Правильно кажется. Поэтому я и не уйду. Только если вынесут на лопате. А Маркову это не выгодно. Ничего, я вывезу.

– Не сомневаюсь. Если надо будет поплакать или пожаловаться, обращайся.

Это прозвучало как будто в шутку, но в каждой шутке есть известно что.

– Спасибо, Феликс, – кивнула я. – Это ценно. И что подвез, тоже большое спасибо. Мне теперь или на такси, или машину покупать. Или хотя бы карш брать. С Лоренцо в маршрутках не накатаешься. Это все равно что семьдесят лимонов в кошельке возить.

– Да уж, – усмехнулся он, сворачивая к моему дому. – Он у тебя застрахован?

– Нет. Это же моя личная скрипка. Такие ценные инструменты обычно страхуют музыкальные фонды – особенно те, которые сами покупают. Ну или очень богатые люди. Вот Балестриери застрахован. Я узнавала, для Лоренцо это будет порядка семисот тысяч в год. Один процент от стоимости.

– Неслабо, – присвистнул Громов.

– Чем дороже инструмент, тем больше платишь. Так что на свой страх и риск.

– Слушай, если хочешь, я могу тебя забирать на репетиции, когда из дома еду. Я на Пискаревском, крюк небольшой.

– Спасибо, Феликс, но не надо, – подумав, ответила я. – Не стоит.

– Ир, если ты думаешь, что я к тебе так клеюсь, то зря, – хмыкнул он. – Ты, конечно, женщина красивая, но головой пока в браке. Даже когда разведешься, еще долго там будешь. Да и я, собственно, не один.

– То есть ты добрый самаритянин?

– Да не сказал бы. Некоторые считают, что я та еще срань болотная. Но если могу сделать что-то хорошее – почему бы и нет?

Даже немножко стыдно стало. Потому что именно так я и подумала. И что это мне совершенно ни к чему.

– Еще раз спасибо, но знаешь, не хочу, чтобы начались разговоры. Ты сел со мной в самолете, сегодня мы вошли вместе. И что уехала с тобой, наверняка кто-то засек. Вполне достаточно, чтобы нас уложили в постель. Меньше всего хочу усугублять то, что уже есть. Запросто все могут повернуть на сто восемьдесят градусов: не Марков мне изменил, а я ему. С тобой. Извини за откровенность.

– Да нет, все нормально, – Громов остановился у арки. – Ладно, я понял. Счастливо. До завтра.

–

*Российское авторское общество

Глава 14

Входя в квартиру, я обычно первым делом снимала обувь, потом несла в гостиную футляр. Устраивала на специальной полке и только после этого раздевалась. Сегодня еще и пакет с нотами был, которые завтра перед репетицией предстояло размножить на всю группу. Под это дело раз в квартал мы сдавали в бухгалтерию от всего оркестра небольшую сумму, которую называли «печатные»: на бумагу и картриджи.

Натянув спортивный костюм, я вышла на кухню, открыла в холодильник, оглядела содержимое.

Придется привыкать, что продукты покупать и готовить теперь надо только для себя, а не на двоих.

Как Громов сказал, головой я пока в браке и долго еще там буду.

Да, пожалуй. Это не трамвай, из которого просто выходишь на остановке и идешь себе дальше. То есть выйти можно, но голову твою он увезет с собой. Доедет до кольца, и там ее сдадут в бюро находок, как забытый зонтик.

Я прямо представила эту сюрреалистическую картину – как мое тело идет себе по тротуару без головы, а трамвай увозит ее, отчаянно моргающую и пытающуюся что-то сказать.

Громов… Значит, разведен. Но не один. Ну да, та самая брюнетка в красивом тренче. Я думала об этом совершенно равнодушно. Когда он сказал, что вовсе не клеится ко мне таким хитрым способом, почувствовала не досаду-обиду, а облегчение. Ну и хорошо, что не клеится. С ним было легко и как-то… спокойно, что ли? Не хотелось это портить чем-то ненужным.

Я никогда не дружила с мужчинами. Одноклассники, однокурсники, коллеги по оркестру – это были совсем другие отношения. Спокойные, ровные, доброжелательные, но поверхностные. Больше деловые, чем приятельские. Дарюс – это с самого начала была страсть. Антон – не так бурно, но тоже чувственно. А вот именно дружбы не было, ни с тем ни с другим. Как знать, может, это тоже сыграло свою роль – то, что я не умела дружить?

Подруг я слишком глубоко в душу не пускала. Так, на краешек. Ну да, Дед был моим самым лучшим другом. Отец тоже, хотя и не в такой степени. Но это совсем другое. Для того, чтобы союз был счастливым, мужчина и женщина должны быть не только любовниками, но и друзьями. Банально, но верно.

Дружить с Громовым? Если надо будет поплакать или пожаловаться, как он сказал? Ну вряд ли это дружба. Вообще непонятно что. А кстати, ему-то это зачем надо?

Отмахнувшись от мыслей, тоже абсолютно ненужных, я достала из морозилки вареники с сулугуни, поставила на плиту кастрюлю и открыла в телефоне Госуслуги. Выбрала в календаре день, когда у нас точно не было ни репетиций, ни концертов, и заполнила форму. Это оказалось так просто – поставить точку в семилетней истории брака. Хотя, если подумать, ее поставила не я. Можно сколько угодно говорить себе, что в разрыве всегда виноваты оба, что я тоже не пряник, что могла еще что-то сделать, попытаться, но…

Нет, точку поставила не я. И все. И точка.

Впрочем, обрадовалась я рано – если, конечно, здесь подходит слово «обрадовалась». Получив уведомление, Антон должен был заполнить свою часть заявления, поставить электронную подпись и подтвердить выбранную дату. Я ждала сообщения с Госуслуг, а вместо этого дождалась звонка.

– Ира, а может, мы не будем торопиться? – то ли спросил, то ли попросил он убитым голосом.

Похоже, уведомление его удивило. Надеялся, что я не всерьез? Посижу одна, подуюсь и приму обратно?

– А какой смысл ждать? Антон, это не просто ссора, когда можно остыть, успокоиться и помириться. Неужели ты не понимаешь?

– Ты уже все решила? За нас обоих?

Это что, подумала я, глядя на закипающую в кастрюле воду, психическая атака? Матросы на зебрах? Или он действительно не понимает?

– Антон, за нас обоих решил ты. Когда трахал свою корову. Этот фарш обратно не провернешь. Заполни, пожалуйста, заявление. Если ты этого не сделаешь, я пойду в суд, и нас все равно разведут. Без твоего согласия. Через месяц, через три, через год – неважно.

– А если я скажу, что ничего не было? Ты ведь не видела.

– Антон, не разочаровывай меня окончательно, а? Имей уже мужество признаться. Да, я не видела, как ты ей вставлял, но ни малейшего сомнения, что это осталось за кадром. И, кстати, скажи честно, это ведь был не единственный эпизод? Я не имею в виду с ней, вообще?

Он молчал. Мужества таки не хватило, но и отрицать язык не поворачивался.

– Ясно, – я посолила воду и начала методично, один за другим, опускать в нее вареники. Этому меня тоже научил Дед: как топить их без брызг, чтобы не обжечь руки. – Заполни заявление, не усложняй.

Трубка пискнула, экран погас. Уведомление пришло в тот момент, когда я выкладывала готовые вареники на тарелку.

– Ну вот и хорошо, – сказала вслух, отрезала кусок сливочного масла, потом подумала, что много сыра не бывает, и натерла сверху «гауды».

Я вовсе не относилась к ведьмам, которые жрут и не толстеют. Чтобы держаться в сорок четвертом размере, приходилось выкраивать несколько часов в неделю для фитнеса и следить за тем, сколько и что ем. Но иногда разрешала себе читмил* – вот так, как сейчас. Тазик вареников, целую шоколадку или ведерко мороженого. По особым случаям и без угрызений совести.

Кино? Лоренцо, конечно, утешил бы, но сегодня мне нужно было совсем другое. Такое же приземленное, как пятнадцать штук вареников с сыром. Ни в коем случае не мелодрама. И не комедия. Что-нибудь кровавое. Например, старая добрая «Пятница, 13» – ужастик из детства. То, что доктор прописал!

–

*cheat meal (англ.) – разовое нарушение диеты или системы поддержания веса (иногда запланированное)

Часть 2. Глава 15

ФЕЛИКС

– О чем задумался, детина? – дотянувшись через стол, Лика дернула меня за ухо.

– Тебе это не интересно.

– Почему ты так думаешь? – надулась она.

– Потому что ты никогда не слушаешь, если я пытаюсь рассказать о работе.

– Но я же не музыкант. Тебе тоже не слишком интересна моя работа. Скажешь, нет?

– Лика… – старательно облизав вилку, я положил ее на тарелку. – Без обид, неужели ты думаешь, что кому-то может быть интересна твоя работа? Если только коллеге из соседнего морга. Спасибо, очень вкусно. Я про ужин, если что.

Я не раз спрашивал себя, захотелось бы мне продолжить знакомство, если бы сразу узнал, чем она занимается. И приходил к выводу, что вряд ли. А ведь Ария намекала тогда, что Лика… странная. Сказала бы прямо: Фил, моя подружка патологоанатом. Конечно, и эта работа нужная-важная, но предполагает особый склад характера. С ней и правда было тяжело.

Когда-то давно Оля сказала интересную вещь. Люди подходят или не подходят друг другу, как скрипка и смычок. Сами по себе могут быть прекрасными, а вот не играется. Мне как-то подарили карбоновый Хофнер. Великолепный по весу, балансу, прыгучести, хоть какие спиккато и сотийе* играй. А звук мертвый. Так и отдал кому-то.

С Олей нам игралось прекрасно. Во всех смыслах. Мы и познакомились-то, когда на первом курсе консы готовили к концерту дуэт – «Гавот» Баха. Между нами, скучнейшая вещь, но у нас получилась какая-то лютая эротика. Не зря мой педагог Леонид Моисеевич говорил: «хороший смычок входит в струну, как горячий нож в масло». Так оно и было. А через полтора года у нас появилась Анюта. Ясное дело, мы этого не планировали, но… как известно, «все врут календари»**. Особо не переживали, пошли и расписались.

Родители, конечно, были в шоке, что Олины, что мои, зато бурно радовалась Аришка.

«Фил, – сказала она тогда, – прикинь, тебе будет тридцать пять, а дочке пятнадцать. Никто же не поверит, что дочь, будут говорить: ни фига ж себе Громов красотку молоденькую оторвал».

Сейчас мне как раз было тридцать пять, Анютка действительно выросла настоящей красавицей, но жила с Олей и ее мужем в Австрии. Виделись мы пару раз в год, хотя по скайпу общались постоянно.

Женщин после развода у меня было… не сказать чтобы много. Склонностью к полигамии я никогда не страдал. Но ни с кем не складывалось. Может, потому, что после Оли инстинктивно сторонился тех, с кем мог оказаться на одной волне. Ни одна из моих подруг не имела ни малейшего отношения ни к музыке, ни к искусству в целом. Музыкант – это не менее странная личность, чем патологоанатом. А уж если две странности такого масштаба сталкиваются, вряд ли может получиться что-то дельное.

С Ликой у нас произошел пресловутый coup de foudre – удар молнии. Мы познакомились два года назад на дне рождения Арии. Просто посмотрели друг на друга – и все. Ушли вместе и в тот же вечер оказались в постели. Крышу мне тогда снесло конкретно. И когда через неделю узнал, кто она по профессии, только плечами пожал. Ну бывает. Кому-то же надо этим заниматься. А вот когда страсть потихоньку начала спадать, все наши нестыковки и полезли.

У того, кто каждый божий день роется в мертвых кишках, особый взгляд на мир. Совсем не такой, как у человека, у которого с утра до ночи и даже во сне в голове играет музыка. Можно сколько угодно говорить, что для любви различия не помеха, но я не был уверен, что с Ликой у нас любовь. Ну вот не видел я себя рядом с нею в будущем – старичками на даче, в окружении внуков. С Олей – да, с Ликой – нет. А если не хочешь быть с женщиной весь остаток жизни, до последнего часа, какая же это любовь? Привязанность, секс – не более того.

Наверно, честнее было бы расстаться, не морочить друг другу голову. Но к этому я был не готов, и Лика наверняка тоже. Несмотря на все наши терки, иногда похожие на наждачку по коже. Что-то все-таки держало нас вместе. Мы встречались несколько раз в неделю по вечерам, проводили вдвоем выходные, ездили в отпуск. Когда я уезжал куда-то, скучал по ней. Но даже жить вместе не предлагал, не говоря уже о большем.

Сегодня Лика заявилась без договоренности. Это было вполне в ее манере. Коллега попросил поменяться дежурствами, освободился вечер, вызвала такси и только тогда позвонила сообщить, что едет.

– А если бы у меня были другие планы? – спросил я, когда она готовила ужин.

– Ну значит, поменяла бы маршрут, – пожала плечами Лика. – Подумаешь, проблема.

Иногда мне казалось, что у нее вообще нет проблем. Точнее, ничто в жизни она не воспринимает как проблему. Наверно, это нормально, когда каждый день полоскаешь руки в вечности. Все остальное кажется мелким и не стоящим расхода нервных клеток. Может, это и разумный подход, но меня сильно задела ее реакция, когда пришлось уйти из Александринки.

– Господи, Феликс, – сказала Лика со скучающей миной, – было бы из-за чего переживать. Какой смысл цепляться за место, где тебя не ценят? Найдешь что-нибудь получше. Жизнь слишком коротка, уж я-то знаю.

Да, она была права. Но я играл в этом оркестре восемь лет и вовсе не собирался никуда уходить. Мне там нравилось. Что бы я ни наплел Ирине про любовь к путешествиям.

А кстати, про Ирину…

Когда Лика ушла в душ, я открыл воцап и еще раз прослушал полонез. Действительно роскошная вещь, жаль, что не сыграем. Переслал Арии с припиской:

«Глянь, может, подойдет тебе».

Потом добавил номер Ирины в контакты, открыл фото с аватарки. На нем она была со скрипкой, улыбалась задумчиво. Красиво. Вспомнил, не без досады, как сказал ей: мол, не собирался к тебе клеиться. Вроде, и правда, не собирался, а прозвучало как-то криво.

Ладно, проехали. Она права. Лишние разговоры не нужны ни ей, ни мне.

Тут из ванной в чем мать родила показалась Лика, и я выбросил все это из головы. За ненадобностью.

–

*разновидности звукоизвлечения при игре на смычковых струнных музыкальных инструментах

**известная цитата из пьесы А.С. Грибоедова «Горе от ума»

СЛЕДУЮЩАЯ ПРОДА ОРИЕНТИРОВОЧНО В ПЯТНИЦУ ИЛИ В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ

Глава 16

Если Лика оставалась ночевать, а у меня была ранняя репетиция, я обычно подвозил ее до работы – в морг Мариинской больницы на Литейном. Это стабильно означало, что день пройдет в миноре. Бетховен считал самой черной тональностью си-минор, и я был с ним согласен. Начать день с остановки у морга – это точно си-минор, до самого вечера.

Разумеется, все люди знают, что они смертны и что жизнь может закончиться в любой момент. Но никто не думает об этом на постоянку. Не зря древние римляне, а потом монахи-паулины настырно твердили друг другу: «memento mori»*. Потому что люди в массе живут так, будто не умрут никогда, а любое напоминание о смерти вызывает у них ментальную изжогу. Я не был исключением. Особенно после смерти отца. Но говорить об этом Лике точно не стоило.

Сегодня мы начинали рано – в девять, но я был в зале уже в половине девятого.

– О, Феликс! – обрадовался Володя Карташов, концертмейстер виолончельной группы, а по совместительству мой сосед по пюпитру. – Хорошо, что ты рано. Будь дружком, сходи на ксерокс.

Вообще-то это была его обязанность, но так уж вышло, что я оказался в группе на положении мальчика-побегайчика. Виолончелисты подобрались возрастные, за сорок, и я, тридцатипятилетний, был самым младшим, да еще и новичком. Рано или поздно Володю предстояло поставить на место, но пока момент не пришел.