Текст книги "Развод и прочие пакости (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

– И как только она тебя не задавила своим выменем? – поинтересовалась я ядовито. – Давай так. Я сейчас пойду в бар, выпью за помин нашей семьи, а ты соберешь свои манатки и переедешь к этой корове. Думаю, получаса будет достаточно. Если вернусь и что-то найду – выброшу в коридор.

***

Хорошо, когда после развода можно выбросить бывшего мужа из своей жизни так же, как его вещи из квартиры, а телефон из контактов. Хуже, если приходится и дальше работать вместе, подавая ему руку для традиционного поцелуя. А еще хуже – если он поставил себе цель вернуть тебя и внимательно наблюдает за твоей личной жизнью.

Развод и прочие пакости

Часть 1. Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 2. Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 3. Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть 4. Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Часть 5. Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Эпилог

Развод и прочие пакости

Часть 1. Глава 1

Аннотация:

– И как только она тебя не задавила своим выменем? – поинтересовалась я ядовито. – Давай так. Я сейчас пойду в бар, выпью за помин нашей семьи, а ты соберешь свои манатки и переедешь к этой корове. Думаю, получаса будет достаточно. Если вернусь и что-то найду – выброшу в коридор.

***

Хорошо, когда после развода можно выбросить бывшего мужа из своей жизни так же, как его вещи из квартиры, а телефон из контактов. Хуже, если приходится и дальше работать вместе, подавая ему руку для традиционного поцелуя. А еще хуже – если он поставил себе цель вернуть тебя и внимательно наблюдает за твоей личной жизнью.

ИРИНА

– Ириш, а ты чего такая зеленая? Ты в порядке?

– Укачало… наверно, – поморщилась я, глядя в окно, за которым мелькали пестрые вывески с похожими на сороконожек иероглифами. – Или съела что-то. Тут у них не знаешь, что ешь.

– Слушай, – Лера перешла на шепот, – а ты случайно не… того?

– Надеюсь, что нет.

Я и правда надеялась, что нет. «Того» сейчас было бы очень некстати. Беременность бывает кстати, только если ты хочешь ребенка, а я не хотела. Не вообще не хотела, а именно сейчас. Потому что отношения у нас с Антоном в последнее время совсем разладились. Вроде бы и жили в одной квартире, спали в одной постели, – и не только спали! – но все равно каждый жил своей жизнью. Пожалуй, лишь на репетициях и концертах мы были по-настоящему вместе, хотя и не вдвоем.

Он – дирижер и художественный руководитель симфонического оркестра. Я – первая скрипка. И сейчас мы приехали на гастроли в Гонконг с оперными певцами – солистами Михайловского театра.

Я наивно надеялась, что это поездка снова сблизит нас. Вместе в дороге, вместе в гостиничном номере. Экзотика, романтика! Но… нет. Не сблизила. Мы даже в ресторан ходили по отдельности. И на экскурсию по городу я отправилась вместе с подругами Лерой и Мариной. Но не проехали мы и пары кварталов, как меня начало мутить. Двухэтажный автобус сильно качало, а уж пахло в нем… Как будто прямо под сиденьем сгнила мокрая половая тряпка.

– Знаете, девочки, – сказала я, высматривая на карте желтый кружочек остановки, – я, наверно, выйду. Пока недалеко уехали. Пройдусь пешком. Билет еще завтра действителен. Может, утром прокачусь.

– Ты это… осторожнее, – забеспокоилась Марина. – Не заблудись. А то зайдешь куда-нибудь… в опасный квартал.

На остановке я спустилась по лесенке, вышла и медленно побрела обратно к гостинице. Мутить сразу стало меньше.

И правда, с чего я вдруг решила, что беременна? Таблетки принимала исправно, не пропускала. Задержка всего один день. Перемена климата, часовых поясов, еды, воды. Нервы опять же. Гастроли – это всегда нервы, потому что обстановка непривычная. Особенно за границей.

Но даже если вдруг… Ну что ж, значит, так надо. Значит, именно этому ребенку понадобилось родиться.

Размышляя об этом, я незаметно добралась до гостиницы – не самой роскошной, но вполне приличной. Прошла через сверкающий огнями холл к лифту, из которого как раз высыпалась веселая компания. Следом за мной забежала молоденькая девушка-китаянка с огненно-рыжей гривой. Это было так необычно, что я уставилась на нее и даже не посмотрела, какую кнопку она нажала. Лифт остановился, двери открылись с мелодичным звоном (ре второй октавы!), и я машинально вышла за ней.

Девушка повернула с площадки налево, а я направо. Подошла к нашему с Антоном номеру, приложила к замку карточку и с удивлением уставилась на красный огонек. Приложила еще раз, другой стороной – снова красный. Подняла глаза – ну конечно!

У нас четыреста пятнадцатый номер, а это триста пятнадцатый. Я вышла вслед за рыжей этажом ниже.

Неожиданно дверь распахнулась, едва не втащив мне по лбу – как только успела отскочить?

– Ира?!

На пороге стоял Антон, вцепившись рукой в расстегнутый ворот рубашки. А за его плечом…

У этих номеров была довольно странная планировка. Обычно за дверью находится маленький коридорчик-прихожая, а здесь она открывалась прямо в комнату. Поэтому я прекрасно рассмотрела за плечом Антона кровать, на которой в позе одалиски возлежала Инесса Борцова – прима труппы, колоратурное сопрано. Пышный бюст, не меньше пятого размера, нахально сверкал из-под простыни розовыми сосками.

Антон, конечно, мог соврать, что у Инессы разболелась голова, а он принес ей таблеточку, но растерялся, и момент был упущен. Зато этой заминкой воспользовалась я – чтобы отмерзнуть и пойти в атаку.

– Господи, и как только она тебя не задавила своим выменем? – поинтересовалась ядовито. – Давай так. Я сейчас пойду в бар, выпью за помин нашей семьи, а ты соберешь свои манатки и переедешь к этой корове. Думаю, получаса будет достаточно. Если вернусь и что-то найду – выброшу в коридор.

– Ира…

– Никаких Ир, Антон Валерьевич. Ира для тебя закончилась.

– Послушайте, Ирина, – Инесса села, натянув на грудь простыню. – С какой стати вы врываетесь в чужой номер и начинаете…

А вот это она зря. Во-первых, я никуда не врывалась, а во-вторых, ей лучше было помалкивать. На глаза попались стоящие под вешалкой замшевые туфли. Массивные, с широким каблуком. Инесса еще не договорила фразу, а одна туфля уже влетела ей каблуком прямо в рот.

Метко получилось. Что там случилось с зубами, я издали не видела, но губа треснула точно: по подбородку потекла кровь.

– Ты, сука! – завизжала Инесса.

– Ой, какая неприятность, – всплеснула я руками. – И как же ты вечером Сольвейг петь будешь? Зима пройдет, и весна пролетит…

Пропев начало арии, я посмотрела на Антона. Он так и стоял в дверном проеме, не зная, то ли вернуться в номер и утешить свою толстомясую пассию, то ли уже сбежать. Вспомнился старый анекдот: «А как дысал, как дысал!»

Как он там дысал на ней, я не знала и не хотела знать, но сейчас вид у него был очень даже бледный. И жалкий.

Фу таким быть, Антон Валерьевич.

Демонстративно постучав по запястью, я развернулась и направилась к лифту. Поднялась на последний этаж, зашла в расположенный на террасе бар, села за стойку. Изящный, как статуэтка, бармен – или, может, барменша? – приподнял брови. Я попросила коньяку и хотела сделать глоток, но подумала: а вдруг мне уже нельзя?

Словно в ответ низ живота стянуло широкой лентой боли.

Ну хоть что-то. И на том спасибо!

Приветствую всех, кто присоединился к чтению! Надеюсь, вам понравится моя новинка. Заранее благодарю вас за ваши звездочки, награды и комментарии.

Проды по возможности каждый день с одним выходным в неделю

Глава 2

Когда я вернулась в номер, обнаружила и вещи Антона, и самого Антона, который сидел на кровати с крайне несчастным видом. Походу, Инесса принять его к себе не захотела. Одно дело случайный разовый перепих и совсем другое – разделить ограниченное пространство с малознакомым мужиком, жена которого – невменяемая психопатка. Это она потом так сказала, про психопатку. Мне, разумеется, передали.

– Ира… – начал Антон и запнулся. Видимо, других слов нашлось.

Ну а правда, что тут скажешь? Оправдываться или валить на попутавшего беса не имело смысла.

– Марков, если ты думаешь, будто сможешь меня разжалобить или убедить, что раз я не видела половой акт в деталях и подробностях, значит, ничего и не было, то нет. Не получится. Лучшее, что ты можешь сделать, – это уйти. Прямо сейчас. Потому что я точно не уйду. А если останешься ты, ночью задушу тебя подушкой и скажу, что это последствия скачек на бабе. Сороковник – опасный возраст для мужиков, все знают.

– Ну и куда мне идти?

– А не ебет.

В детстве мне внушали, что матом ругаются только очень некультурные и невоспитанные люди. Быдло, одним словом. Повзрослев, я поняла, что нет таких людей, которые никогда не ругались бы, но все равно старалась сильно язык не распускать. Однако сейчас готова была дать ему полную свободу действий.

– На две ночи вполне можешь снять себе номер. Не в этой гостинице, так в другой. За свой счет. Небедный мальчик, вывезешь. Антон, я не шучу. Драться с тобой у меня не получится, но лучше тебе со мной в закрытом помещении не оставаться. Я за себя не ручаюсь. И вот что. Вернемся – чтобы в тот же день свалил из моей квартиры ко всем херам. На развод подам сама.

– Ира, ну нельзя же так!

– Нельзя?! – я со всей дури огрела его по башке подушкой. Хотелось кулаком в глаз, но руки, в отличие от скрипки Балестриери, мне не застраховали. – А трахать жирную блядь можно? Или ты сейчас уходишь, или я реально выкидываю твои вещи. Только не в коридор, а в окно.

Живот болел все сильнее. Надо было срочно сделать укол кеторола, протащенного под видом инсулинового шприца, иначе вечером не смогу играть. Зайдя в ванную, я вышвырнула в комнату все косметические причиндалы Антона и сказала через закрытую дверь:

– Дубль два. Когда я выйду, тебя здесь быть уже не должно.

Покончив с фармой и гигиеной, я села на пробковый коврик у ванны. В комнате сначала было тихо, потом пошла возня. Наконец входная дверь открылась и закрылась.

В ограниченном контингенте, живущем скученно на такой же ограниченной площади, новости распространяются быстрее вируса гриппа. Все всё узнали еще до вечернего концерта, который мы давали в «Xiqu Centrе» – большом театральном комплексе.

Особую пикантность происходящему придало одно забавное обстоятельство. Видимо, архитекторы планировали что-то похожее на китайский бумажный фонарик, но получилась… пардон, пизда. Не в том смысле, что вышло так плохо, а потому, что внешне здание очень сильно напоминало женские половые органы. Да и название его на кантонском диалекте оказалось созвучным со словом, обозначающим влагалище. Об этом рассказала Маринка, которая всегда старалась разузнать подробнее обо всех местах, куда мы приезжали.

И вот теперь мы должны были в этом самом влагалище выступать. После того как жена-прима застукала мужа-дирижера с членом во влагалище певицы. Аллюзия, аллегория или что там еще, если говорить умными словами, а не матерными? Формально это было не совсем так, поскольку я пришла, когда занавес уже опустился, но, по сути, верно.

Автобусы, которые должны были отвезти нас в театр, запаздывали. Мы ждали их у гостиницы, оркестранты отдельно, певцы своей кучкой. Все, разумеется, шушукались и посматривали в мою сторону, потому что ни Антона, ни Инессы не было. Я, стиснув зубы, мысленно проигрывала одно каверзное место из Грига. Сюиту из «Пер Гюнта» мы исполняли во втором отделении. Нет, я знала ее так, что могла играть хоть во сне, но одно место все равно повторяла про себя снова и снова.

Кусочек «Песни Сольвейг».

Антон и Инесса вышли из гостиницы, когда уже подъехали автобусы. Не вместе – сначала он, потом она. Я успела сесть у окна и разглядела Инессу во всех подробностях. Лицо было густо замазано тоном, едва ли не в палец толщиной, но ссадина и лиловый подтек на скуле все равно проступали. Губа напоминала вареник.

Ничего, Инночка, все подумают, что ты просто переборщила с силиконом.

– Класс у нее рожа! – пихнула меня в бок Лерка. – Ты как вообще, а?

– Я не беременна, и это главное. Все остальное ерунда. А вот если бы в том автобусе не воняло гнилой тряпкой и меня не начало тошнить, я так ничего и не узнала бы. Поэтому все к лучшему.

Мы приехали, переоделись, накрасились, забрали из хранилища инструменты, потянулись на сцену. Поскольку это был концерт, играли, разумеется, не в яме. Рассадка – тоже ритуал, не дай бог духовые или ударные вылезут поперед струнных. У нас была принята немецкая система: первые скрипки слева от дирижера, вторые справа. А из первых самая первая – я. Ирина Маркова, прима, солистка, второе лицо оркестра.

В первом отделении играли русскую классику, во втором зарубежную. Певцов нам, можно сказать, навязали – как нагрузку. Из «Пер Гюнта» мы исполняли вторую сюиту, состоящую из четырех комбинаций. Две чисто оркестровые, а «Арабский танец» и «Песнь Сольвейг» с вокалом. Ну да, в исполнении Инессы. Я не зря вспомнила об этом, залепив туфлю ей в морду.

Если сначала я сомневалась, смогу ли нормально играть, не будут ли дрожать от злости руки, то уже после первых тактов «Вальса цветов» из «Щелкунчика» поняла: все будет идеально. Именно от злости. И от сладкого предвкушения мести.

Антон заметно нервничал, это сказалось и на его манере вести оркестр. Но я была спокойна, как удав. И в первом отделении, а уж во втором – тем более. То, что я собиралась сделать, требовало особого мастерства. И хладнокровия.

После «Возвращения Пер Гюнта» на сцену вернулась и Инесса.

Ну держись, сучка!

Следующая прода в понедельник

Глава 3

У певцов и музыкантов особые отношения. Похлеще любовных. На эстраде своя специфика, в опере тоже, а вот для солистов, выступающих в камерном формате, концертмейстер-аккомпаниатор – самый важный и одновременно самый опасный человек. Он может вытянуть провальное выступление, а может завалить самое идеальное. Причем так, что все помидоры достанутся исключительно вокалисту.

«Песнь Сольвейг» Григ изначально написал как миниатюру для сопрано и скрипки, позже переработанную в оркестровую партитуру. В принципе, с музыкальной точки зрения произведение несложное, его исполняют даже школьники. Но есть в нем одно узкое место – там, где мелодия скользит, плывет по полутонам. И вот тут необходима абсолютная гармония певца и аккомпаниатора. Малейшая фальшь того или другого буквально режет уши. Не зря на концертах певицы редко исполняют «Песнь » в оригинальном варианте, чаще берут тот, что со скрипкой и фортепиано, где аккомпанировать в этом опасном месте доверено последнему.

В оркестровом сопровождении все не так критично, поскольку скрипок порядка тридцати, а то и больше. Но фишечка была в том, что для этого концерта мы взяли редкий вариант со скрипичным соло – моим. Именно вот в этом месте. Потому что красиво и необычно. Вот только Ирочка прекрасно знала, как надо грамотно слажать, чтобы все лавры за это достались Инессе. Наши, конечно, догадаются, а слушатели в зале – точно нет. Если они не профи с абсолютным слухом.

Инесса, похоже, это понимала, потому что покосилась на меня с опаской, замешанной на ненависти. Ей и так было непросто петь с губой-вареником, а тут еще и полная зависимость от меня.

Оркестровое вступление, первые фразы – и…

Мало кто исполняет «Пер Гюнта» на норвежском, слишком сложно. Вот и Инесса пела по-русски. На словах «и ты ко мне вернешься, мне сердце говорит» я провела где-то повыше на четверть тона, где-то пониже. Инесса попала в свои ноты идеально, но прозвучало это так грязно, как будто по ушам изнутри прошлись наждачкой. И еще разок на следующий строках. А потом шел вокализ в фольклорном стиле – распев одного звука под оркестровку с тонкими завитушками, которые Инесса срывала одну за другой.

Солистка! Прима!

А впереди был еще второй куплет.

Она, разумеется, прочухала, что произошло, но сделать ничего уже не могла. Петь по своим нотам – будет звучать лажа. Попытаться идти за мной – получится двойная лажа.

В общем, аплодисменты Инессе достались весьма сдержанные. Оркестранты давили усмешки. Антон побагровел, но старательно улыбался, одними губами, стиснув челюсти.

На бис мы всегда играли от одного до трех произведений, в зависимости от интенсивности аплодисментов. В этот раз они были средние, поэтому ограничились двумя: арией из «Травиаты» в исполнении баритона Ивана Ежова и моей коронкой – каприсом Локателли «Лабиринт». На мой взгляд, на редкость некрасивая вещь, однако входящая в список самых сложных виртуозных произведений для скрипки. До Давида Ойстраха мне было как до луны пешком, но и моя игра всегда вызывала бурные овации. Когда-то я даже победила с ним на конкурсе молодых исполнителей в Люблине.

Настала очередь момента, которого, наверно, ждал весь состав. По традиции, после окончания концерта дирижер всегда пожимает руку первой скрипке, благодаря в ее лице оркестр. Если это дама, то руку целует. Правда, дамы редко бывают первыми среди первых. Тем более в моем возрасте. Многие были уверены, что я заняла место концертмейстера скрипичной группы исключительно половым путем. Эта должность действительно досталась мне через два года после свадьбы, но все равно последовательность была обратной. Антона я зацепила именно талантом, а не красивыми глазками или другими частями тела. Наверно, слишком нагло говорить о таланте применительно к себе, но что поделаешь, если это правда. В конце концов, не гением же я себя называла.

Антон широким взмахом показал публике на меня: мол, вот кто главный герой, любите его немедленно. Потом с поклоном взял мою руку и красивым жестом поднес к губам. Глаза у него при этом были бешеные. Если бы он мог, наверняка откусил бы мне кисть по самое запястье и выплюнул в зал. А приходилось улыбаться.

Улыбайтесь, господа, улыбайтесь, как говорил барон Мюнхгаузен*.

– Да, мать, ты сильна, – обняла меня Лерка, когда мы сдали инструменты и ушли в артистические комнаты. – Как ты ее уделала! Вот это по-нашему, по-скрипичному!

– Марков чуть палочку свою не проглотил, – подхватила Марина.

– Лучше бы он сел на нее, – пробормотала я, закинув руку за спину, чтобы расстегнуть молнию на платье.

Вот теперь завод у меня кончился. Хотелось поскорее вернуться в гостиницу, выпить кофе с коньяком, упасть на кровать и наконец от души поплакать. Даже самой железной леди хочется иногда пожалеть себя.

Из здания я выходила одной из последних, нога за ногу. Ничего, без меня точно не уедут. Подождут.

– Ирина, это было очень… элегантно. Просто браво!

Вздрогнув, я обернулась. За спиной стоял Феликс Громов, виолончелист. Я с ним была почти незнакома, он пришел к нам всего месяц назад вместо Лены Столяровой, ушедшей в декрет. Слышала только, что его попросили из оркестра Александринки из-за какого-то конфликта с дирижером. Антон наверняка знал, но я как-то не интересовалась, не до того было. Хотя девчонки шушукались, что парень интересный и, вроде, холостой.

Вот сейчас, глядя на него, я вынуждена была признать, что и правда интересный. Не совсем мой типаж, но контраст темных волос и голубых глаз производил впечатление.

– Спасибо, – кивнула, пытаясь улыбнуться. – Я старалась.

–

*известная цитата из фильма М. Захарова «Тот самый Мюнхгаузен»

Глава 4

Это была воистину адская ночь.

Одно дело держать лицо на публике и совсем другое остаться со своим горем наедине. Пережить ее – эту самую первую ночь. Потом должно стать легче. Я это уже проходила когда-то. Когда мама ушла от отца… от нас. Когда умер Дед. Когда рассталась с Дарюсом.

Ничего, и это тоже переживу. Справлюсь. День уже продержалась, осталось простоять ночь.

Когда умерла Бабалла, Дед говорил: не надо сдерживать горя, надо им переболеть. Они прожили вместе шестьдесят лет, отметили бриллиантовую свадьбу. Еще три года он разговаривал с ней, когда думал, что его никто не слышит. Но я слышала.

Подожди, любимая, говорил он, я еще не все дела здесь закончил. Хочу дождаться, когда Ирочка поступит в консерваторию. А может, кто знает, и нашего праправнука на руках подержать.

Дед не дождался ни того ни другого. Умер, когда мне исполнилось шестнадцать. Я до последней минуты была рядом с ним, сидела у кровати, держала за руку. Тоже ночью.

«Ирушка, сыграй на моих поминках полонез Венявского», – попросил он.

И я сыграла, едва сдерживая слезы, – светлый, каким был он сам, искрящийся радостью полонез…

Странно, что сейчас я думала именно о нем. Как будто Дед откуда-то издалека напоминал мне: это надо пережить. Этим надо переболеть.

Хотя об Антоне тоже думала, конечно. Думала, когда ходила по номеру, где еще сутки назад мы были вместе, спали на этой самой кровати, обсуждали предстоящее обновление репертуара. Думала, раздирая зубами в клочья носовой платок. Думала, плача в подушку.

Это была самая настоящая ломка. Я понимала, что ничего уже не вернуть. Это не то, через что можно перешагнуть, на что можно закрыть глаза. Для кого-то измена – это случайная глупость, слабость, наваждение. Для меня – предательство. А предательство простить невозможно.

Я любила его. И сейчас еще любила. Мучительно выдирала из себя эту любовь, с болью и кровью. С корнем – чтобы не возникло соблазна простить. Тот, кто предал однажды, предаст снова.

А воспоминания лезли, лезли – самые теплые, самые светлые, словно в насмешку.

Тот дождливый весенний вечер, когда Антон подвез меня после репетиции и первый раз поцеловал, а потом шел до самой парадной и держал надо мной зонтик. И другой вечер, когда я болела, а он заехал навестить меня, с цветами и корзиной фруктов. Тогда мы первый раз были близки. И свадебное путешествие по Италии: Неаполь, Рим, Милан, Венеция. Мы катались в гондоле, держась за руки, а гондольер, красивый молодой мужчина, узнав, что мы музыканты, пел нам оперные арии. Ужасно пел, но с таким чувством!

Все это было. Но больше ничего не будет. Ни-че-го!

Я ведь могла и не узнать. Могла бы и дальше думать, что это обычное временное охлаждение супружеских пар, у которых подутихла страсть, а что-то новое на смену только-только прорастает. Мы были женаты семь лет – немалый срок. И критический. Хотя если вспомнить про шестьдесят лет Деда и Бабаллы… Мои родители прожили вместе всего двенадцать.

Если бы сейчас у меня была скрипка… Сыграть бы тот самый полонез Венявского! Или романс Шостаковича из «Овода». Выплеснуть в музыку все, что чувствую. Но ценные застрахованные инструменты мы на гастролях всегда сдавали, чтобы их держали в хранилище, в сейфах.

Моя скрипка была не самой ценной. Не Страдивари, не Гварнери или Гваданини. Всего лишь Томмазо Балестриери. Но и за нее один известный музыкальный фонд выложил на аукционе почти миллион евро. По сути, она была не моя, мне всего лишь разрешали ею пользоваться во время выступлений, не забирая домой. Даже на репетициях я играла на другой – своей собственной, созданной в восемнадцатом веке итальянцем Лоренцо Сториони. Она досталась мне от Деда, и у нее была своя необычная судьба.

Когда мне было хорошо, мне хотелось играть. Когда мне было плохо, хотелось играть еще больше. Но вот беда – не на чем. Да и кто разрешил бы мне музицировать ночью в номере отеля?

А завтра вечером последний концерт. Я не собиралась больше ничего устраивать. Мстить надо по-королевски – один раз. Продолжать было бы мелко. Моя задача – четко, уверенно и с улыбкой отыграть концерт, это тоже своего рода месть. Первая скрипка ведет за собой весь оркестр. Каждое выступление начинается с моей ноты «ля», под которую строятся все остальные. А дирижер? Между нами, большинство дирижеров не сильно ушли от «дровосеков» восемнадцатого века, главной задачей которых было отбивать ритм баттутой – здоровенным деревянным дрыном. А первая скрипка уже тогда играла главную роль.

Сегодня – это был такой разовый подвиг, на адреналине. Спринт. А дальше начнется марафон.

Когда мы возвращались в гостиницу, Лерка спросила, что я собираюсь делать.

«Как что? – пожала плечами я. – На развод подам. Или думаешь, что прощу?»

«Да это понятно, а с оркестром что? Уйдешь?»

«Ты с ума сошла? – совершенно искренне возмутилась я. – С какой стати?»

«Ну… не знаю. Как ты будешь с Марковым работать? Сможешь?»

Она была права. Сейчас об этом даже подумать было страшно. Работа над партитурами, репетиции, концерты. Поцелуй руки на поклоне…

Но первые скрипки не уходят из оркестров. Их выносят. Кого на лопате, а кого вперед ногами. Или хотя бы на пенсию, если артрит уже не позволяет исполнять виртуозные пассажи. Конечно, Антон может попытаться меня выставить, но ему для этого придется очень сильно постараться. А сама я точно не уйду.

Да, это будет ад. Но я выживу даже в аду. Потому что я – первая скрипка!

Глава 5

Утром я отправилась к той остановке туристического автобуса, на которой вчера вышла. Просто чтобы отвлечься. Мне нравились такие вот экскурсии, когда едешь и смотришь в окно. Иногда даже аудиогид не включала. Но сейчас надела наушники: пусть бубнит для фона. В меню обнаружился русский перевод, но такой кривой, что я предпочла английский.

Самое интересное, что автобус подъехал чистенький, и ничем в нем не пахло. Как будто вонючий вчера подогнали специально для меня. Чтобы начало тошнить. Чтобы застукала Антона с Инессой.

Я откатала даже не один, а два круга, потом немного прогулялась, купила сувениры в магазинчике в стороне от оживленных улиц. Там они стоили раза в два дешевле. Я нежно любила магнитики. У нас было два холодильника, один на кухне, другой на лоджии, для заготовок, и оба облеплены так густо, что Антон шутил: пора заводить третий. Специально для магнитов.

Антон, Антон…

Я понимала, что это будет продолжаться еще долго. Все эти мелочи. Как булавочные уколы. А то, что мы по-прежнему будем работать вместе, сильно затянет выздоровление. Но тут уж приходилось расставлять приоритеты.

Была бы я, к примеру, кассиршей в «Пятерочке», которой изменил муж-заведующий, плюнула бы ему в рожу и на следующий день уже работала в другой «Пятерочке», через два дома. А такими позициями, как моя, не разбрасываются. В теории я могла бы, конечно, уйти в сольное плавание. Найти импресарио, давать концерты. Но… нет. Я поняла это еще в консе. Тут как в спорте – есть индивидуальные виды спорта, а есть командные. Я была командным игроком. Солисткой – но только в оркестре, а не сама по себе. Скрипачей много. Хороших – меньше, но тоже хватает. А вот с подходящими вакансиями сложнее.

Концерт вечером мы отыграли нормально. Может, и не блестяще, но и придраться было не к чему. Не хватило мне того драйва, который превращает игру в фейерверк, а Антону и подавно. Инесса пела нервно и резко, в любой момент ожидая подвоха, которого так и не последовало.

Мелочь, но приятно.

Утром мы вылетали домой. Сидеть рядом с Антоном десять часов, а потом еще полтора от Москвы до Питера мне совсем не улыбалось. Я готова была даже доплатить за бизнес-класс, если не будет возможности пересесть. Однако не пришлось. Потому что вместо Антона со мной сел Громов.

– Не возражаете? – спросил он и открыл локер, не дожидаясь моего ответа. – Я подумал, вам не слишком приятно будет сидеть с Антоном Валерьевичем. А мне все равно где. Предложил ему поменяться, он согласился.

– Спасибо, Феликс. Очень… – тут я запнулась, подбирая слово, – очень любезно с вашей стороны. Только учтите, что собеседник я сейчас не слишком интересный.

– Понимаю, – убрав сумку, он сел и пристегнул ремень. – Не беспокойтесь, нас никто не заставляет разговаривать.

На самом деле я никогда не была интересным собеседником для малознакомых людей. Ген болтливости мне на сборке не вложили. О чем вообще можно трындеть с попутчиком в поезде или с соседом по очереди в поликлинике? А Громов был для меня точно таким же попутчиком. За месяц его работы в оркестре мы ни разу не разговаривали, только здоровались. Однако я в полной мере оценила его… что?

Тут я снова зависла, пытаясь подобрать слово.

Тактичность, деликатность? Нет, не то. Может, чуткость? Да, пожалуй, это ближе. Из всего оркестра никто, даже те, кто мне искренне сочувствовали, не додумались бы поменяться местом с Антоном. Включая моих ближайших подруг.

Я надела наушники, нашла в плейлисте «Времена года» Вивальди. Когда самолет набрал высоту, отстегнула ремень и сидела, глядя в иллюминатор на белесое, как застиранные джинсы, небо. Громов читал что-то в телефоне, похоже, книгу, а когда закончил, о чем-то задумался. Меня вдруг куснуло любопытство, и я выключила музыку.

– Простите, Феликс, а можно задать вам бестактный вопрос?

– Ну попробуйте, – он удивленно приподнял густые брови.

– Я слышала краем уха, что вы ушли из Александринки из-за конфликта с руководством…

Это был даже не вопрос, а так, заброшенная удочка. Он усмехнулся и состроил забавную гримасу.

– Конфликт – это слишком громко. Я рассчитывал стать концертмейстером виолончельной группы. Но меня на вираже обошел один хитровы…деланный товарищ. Я высказал, что об этом думаю. Вот и все.

– Господи, зачем вам это понадобилось? Работа с партитурами, разметки, нюансы, занятия с группой. Сплошной гемор за три копейки доплаты.

– Ну вам же понадобилось, – хмыкнул Громов. – На самом деле это интересно. А вам не нравится?

Мне нравилось, конечно. Не говоря уже о том, что сольные партии практически всегда играет концертмейстер – он же первая скрипка, альт, виолончель и так далее.

– Нравится, – созналась я. – Это я вас так утешаю.

– Да ну, не стоит. Театр – это хорошо, статусно, но мне всегда хотелось в концертный оркестр. Как только узнал, что у вас открылась временная вакансия, сразу подал заявку.

– Серьезно? – еще больше удивилась я. – Любите гастроли?

– Люблю. Новые места. Дорогу люблю. Дорога – это вообще удивительное ощущение. Когда ты между тем местом, откуда уехал, и тем, куда едешь. Как будто между небом и землей. Наводит на всякие любопытные мысли.

– Вам надо было стать путешественником, – на удивление, разговор вдруг меня заинтересовал.

– Возможно.

– А как стали музыкантом?

– Как все, – пожал плечами Громов. – Музыкалка, училище, конса.

– Ну это понятно. Но почему именно музыкантом? – не отставала я. – Не все же из музыкалки идут в училище.

– Мама у меня пианистка. В Римского-Корсакова преподает. Вы там учились?

– Нет, в Мусоргского.

– Мне кажется, у профессиональных музыкантов всегда кто-то в семье музыкант. Это особый образ жизни.